Эскапизм

— Давайте оба, — решил я. Гулять так гулять.

— Я тоже попробую tinu, — поддержала Машка. — Люблю, когда еда говорит правду.

Женщина кивнула, исчезла за занавеской из мешковины, пропахшей дымом и рыбой.

Через десять минут вернулась с двумя деревянными тарелками, гладко выструганное дерево, смазанное маслом. Стиль минимализм. Поставила их с тяжелым стуком.

— Первая — kådu. Луциан с рифа. Тушим в кокосовом молоке с зеленью donne'. Пахнет дымом и дождём. Пробуйте.

Потом поставила вторую тарелку — дым ещё шёл от камня. Жар знатный.

— Вторая — tinu. Филе на раскалённом базальте. Сверху — наша паста из таро, чеснока и перца. Щиплет в носу — нормально. Глаза слезятся — тоже. Никаких бутылочек. Еда — как есть. Простая. Честная.

Внимательно посмотрела на нас, чуть улыбнулась уголком губ:

— Не туристическая. Настоящая. Для своих.

Я отломил кусок рыбы, отправил в рот. Острота ударила в лоб сразу, как удар тока, но потом раскрылся вкус — глубокий, земляной, почти животный. Мощь! Слезы выступили на глазах от перца, но я не остановился.

— Да уж, точно! — ответила Машка, уже строча что-то в блокноте, вытирая лоб салфеткой. — Вот что едят, когда не хотят никого впечатлять. Только накормить. Вкуснятина нереальная.

Женщина, услышав это, впервые чуть улыбнулась. Лёд тронулся.

— Меня зовут Лина, — представилась она. — Моя бабушка варила kådu для японских солдат, чтобы они не трогали детей. Мой отец готовил tinu для американцев, чтобы они не лезли в наши пещеры. А я — для тех, кто приходит сюда за сутью жизни. Обычно такого не заказывают. Бургеры, картошку

— А у вас вообще вроде не особо ходовое местечко.

— Не жалуемся.

Хозяйка добавила на стол маленькую глиняную миску с крупной морской солью — сероватой, с кристаллами, будто вырезанными из камня.

— Соль — не для вкуса, — объяснила, ставя перед нами тарелки с рисом. — Для уважения. Если вам понравилось — возьмите щепотку и положите себе на ладонь. Подержите. Это значит: «я принял вашу еду как дар». Ритуал такой.

Я посмотрел на Машку. Та уже аккуратно взяла щепотку и осторожно сложила пальцы, как будто бережёт что-то хрупкое, драгоценное.

Я почувствовал себя неловко. Как школьник на экзамене, который не знает правил. Но делать нечего. Аккуратно взял соль, положил на ладонь. Кристаллы кололись, напоминая о реальности этого места.

— Умница, — прошептал я. Горжусь своей девочкой.

— Не умница, тупень, — ответила тихонько, не отводя глаз от Лины. — Так положено. Здесь еда — не сервис. Это язык. Способ общения, да?

Лина улыбнулась — тепло, по-родственному.

— Верно. Мы делаем соль сами. Наливаем морскую воду в скорлупки от кокосов, ставим на солнце. День, два пока не останется только соль. Потом складываем в такие горшочки. — Она провела пальцем по краю миски. — Этот — моей бабушки. Ему больше шестидесяти лет. Говорят, в нём соль помнит все руки, которые её брали. Энергетика.

Женщина села напротив, сложила ладони.

— У нас, у чаморро, и у многих на островах Тихого океана еда — это то, как мы говорим «ты в безопасности». Даже если не знаешь нашего языка. Даже если ты пришёл с другого конца света. Мы не спрашиваем, откуда ты. Мы даём тебе есть. А ты — берёшь соль. И этого хватает. Договор заключён.

— Поэтично, — пожал я плечами и закинул вкуснятины полный рот.

— Да, везде так, — кивнула Лина. — Только город забывает. Туристы — тоже. Они платят, едят, уходят. А мы мы помним, что готовить — это не работа. Это способ сказать: «я тебя вижу». Даже если ты молчишь. Даже если ты чужак.

Она замолчала. Ветер шевелил занавески. Где-то за домом кричала птица. Тишина повисла, но не напряжная, а уютная.

— Так что держите соль. Вы здесь — не гости. Вы — приняты. Свои.

Старик сидит рядом. Всё ещё точит нож. Но теперь — чуть медленнее. Задумался, что ли?

Я доел tinu, обжёг язык в хлам, но не пожалел. Оно того стоило. Машка уже вытерла руки о полотенце, которое Лина молча подала, и теперь смотрела на старика под баньяном. Пора переходить к делу.

— Скажи, Лина, нам тут нужен специфический человечек, что отведет в глубины джунглей к местным аборигенам и племенам. Сдается, тот чудик с ножом может быть верным парнем. Или мы ошибаемся, и он стремный маньяк?

— А зачем вам такой экстрим? — нахмурилась Лина. — Это ж опасно. Там не прогулочная зона.

— Ты только что говорила о еде как об универсальном языке. Мы, в своем роде, хотим почувствовать и их культуру, язык. Понять душу острова, а не фасад.

— Для этого вам так нужны дикари? — Лина покачала головой, усмехнувшись. — На Гуаме нет диких племён. Уже давно. Мы идём в ногу со временем, развиваемся — и при этом храним свою культуру. Весь регион Микронезии знаком с христианством, интегрирован в мировую экономику Если вам дикари — летите на Яп. Полтора часа полёта или несколько дней на лодке. Там до сих пор судят по старым каменным законам, а дороги вымощены монетами из раковин. Или на Агрихан, Паган к северу — там вулканы дымятся, а деревни стоят пустые с семидесятых. Острова закрыты, но говорят, кто-то всё ещё живёт в лавовых пещерах. Вот там реально хардкор.

— Ты как, Машк, готова уже свалить туда? — повернулся я к ней. — На край света?

— Можно, но хотелось бы и местный народ сегодня увидеть сначала, закрыть гештальт Неужели ни одного дикаря тут не осталось? Совсем? — в голосе Маши проскользнуло разочарование.

— Ни одного. — Лина закатила глаза, устав объяснять очевидное. — Но если подумать

И тут она покосилась в сторону старикана с ножом. Многозначительно так.

— Что? — не понял я.

— В закрытых зонах возможны. Ходят слухи. Говорят, есть те, кто ушёл вглубь — ещё до испанцев, ещё до японцев. И живут так, будто времени нет. Военные молчат. Может, охраняют. Может, боятся. Но это скорее байки для туристов. Страшилки.

— Слушай, — остановил я её, чувствуя, как накипает. Пот снова залил лицо. — Мы не туристы. Мы уже и так всё на этом гребаном острове за две недели видели: латте в парке, танцы у причала, актёры в шарманках, поющие про «духов предков» между рекламными паузами.

— А я тут причем? — Лина тяжело вздохнула. — Сказала же

— Я, конечно, понимаю, что часть острова — природа, тридцать процентов военные базы, а еще тридцать — вот эта вся театральщина для лохов. Но нам этого не надо. Процент настоящего-то тут есть?

Лина резко стукнула половником по краю стола. Звук был коротким и жестким, заставившим меня вздрогнуть.

— Еда холодная стала? Или соли мало? — голос Лины стал стальным, она пристально посмотрела мне в глаза. — Ты жрал с аппетитом, парень. Чего теперь бузишь?

— Да вкусно, чёрт возьми! Лучшее, что я ел за две недели! — я не отвел взгляд. — Но после еды что? Снова сидеть и смотреть, как пыль оседает? Я не за гастрономическим туром приперся. Мне движухи надо! Драйва! Блин, а ведь я думал — мы попали в параллельный мир. Приключения на носу, движуха, необычное. А оказалось — в санаторий на курорте завезли, тишина да комары. Скучища смертная.

— Леш — Машка попыталась меня одёрнуть, дернув за рукав.

— Не, Маш, ну серьезно. Лабораторные крысы под иглами в отпуске. Ни движения, ни драйва. Одна скука с Wi-Fi и пивком под пальмами, барахтаньем в водичке. Раз уж не видать мне моего кота больше, то хоть хочу найти тех, кто не играет на потеху публике как на том Острове Проклятых. Таких, кто живёт так, как жили всегда. Лина, ты же знаешь, где они на самом деле? Или будешь дальше сказки рассказывать?

Лина помолчала. Тяжелый взгляд. Медленно вытерла руки о фартук, посмотрела на меня, потом на Машку, оценивая нашу «жажду приключений». Потом перевела взгляд на старика под баньяном, потом снова на меня. Пауза затянулась, становясь тяжелой, как влажный воздух.

Наконец, вздохнула и махнула рукой в сторону баньяна.

— Ладно. Как вы и догадывались — он что-то знает. Спросите сами. Но предупреждаю: старик экскурсоводом не работает. Он не любит болтунов. Если начнешь ныть про скуку или вести себя как типичный турист — он тебя просто проигнорирует. Понял? Если решит, что вы не лезете туда, куда не надо — пойдёт с вами. Если нет — даже не посмотрит в вашу сторону. Характер такой.

— А если мы хотим увидеть? — спросил я, стараясь звучать спокойнее. — Не снимать. Не трогать. Побыть рядом. По-человечески.

— Тогда вам повезло, — ответила женщина, её тон смягчился, но в глазах осталась настороженность. — Большинство приходит, чтобы забрать. Фото. Историю. Эмоцию. А вы говорите — побыть. Это редкость. Не помешаете спокойной, нетронутой чужаками жизни местных. Может, и пронесёт.

Цок-цок-цок.

Тяжелые башмаки отбивались эхом по скрипучей половице. Звук приближался.

Из-за угла бара вышел морпех — тот самый, что листал планшет. Только теперь он был в ботинках, с рацией на поясе и взглядом, который уже не искал себе девушку на вечер. Теперь это был взгляд копателя.

— Эй! Вы двое.

Военный подошёл, рука легла на ремень. Поза угрожающая.

— У вас есть разрешение на передвижение за пределами туристической зоны? Документики покажите.

— А мы не в ней? — буркнула Машка, изображая непонимание. — Да и потом, мы просто едим. Нарушаем закон о поглощении рыбы?

Военный сплюнул в сторону и заскрежетал зубами. Нервный тип.

— В туристической, пока Но дальше не соваться. Еда — да. Передвижение — нет. Особенно после инцидента у Talofofo Falls. Вы там были? Признавайтесь.

— Нет, — соврал я, даже не моргнув. Враньё — второе имя путешественника.

Морпех прищурился, посмотрел на наши рюкзаки. Потом уставился прямо в глаза. Буравит взглядом.

Ну давай, кто кого в гляделки переиграет? Я в этой игре не новичок.

— Вы с «Мимезиса»? — выпалил он вдруг. Попал в точку.

— Да, — ответила Машка спокойно. — Гай нас отпустил. Разрешил гулять.

— Гай не решает, куда можно идти, — почти промычал солдафон, нависая над нами. — Это решаем мы. Может, начальство с ними и на легкой волне, договаривается, но главные тут мы. Запомните. Вы в гостях у Дядюшки Сэма, а не он у вас. До получения допуска от генерала — вы не выходите за пределы этого поселения. Поняли или повторить?

— Поняли, — мой обожженный перцем язык явно придавал голосу хриплые, грубые оттенки. Звучало зло. — Но мы не хотим нарушать. Мы просто

— Хотеть — не значит можно. Вернитесь на свою базу. Завтра — с разрешением можете валить на все четыре стороны. Или не приходите вообще. Мне без разницы.

Морпех развернулся, но перед уходом бросил через плечо, как последнее предупреждение:

— И не пытайтесь ночью. Мы видим всё. Даже то, что вы думаете.

Параноик хренов.

Когда военный скрылся за углом, Лина тихо сказала:

— Он не враждебен. Просто работает. И немного боится. У них тут свои заморочки.

— Да псих какой-то, — пробурчал я, глядя мужлану вслед. — В общем, к старику обращаться, да? Другого выхода нет.

— Но вам же сказали — начала Лина, пытаясь предостеречь.

Маша уже шла. Перекинула рюкзак за плечо и направилась к сидящему. Вот что значит быть «на одной волне». Телепатия срабатывает даже без обручей.

— Сколько с нас, Лина? — спросил я, доставая кошелек.

— Двадцать долларов

— Вот, держите. Сдачи не надо.

Зелёный полтос исчез с ладони, пока я подходил к старику. Сердце колотилось чаще. А вдруг нападет?

Мужик продолжил точить. Потом резко остановился, поднял глаза — не на меня, а на Машу. Смотрит ей в душу.

Помолчал. Почему-то и мы не сказали ни слова. Неловко как-то обращаться первыми к старику с заточенным лезвием в руках. Тишина давила.

Потом — хрипло, будто голос давно не использовал, заржавел, тот прохрипел:

— Я слышал речь парня. Согласен. С вас пять сотен. Цена вопроса.

— Меркантильно как-то для человека с идеями, — усмехнулся я. — Душа должна быть бесплатной.

— На идеи не проживешь, — отрезал старик. — Да и зона — запретная. Риск большой. Деньги любят тишину и компенсацию.

Значит, я прав. Мужик явно промышляет чернухой. Контрабанда, проводники, всё в одном флаконе.

Под лопаткой кольнуло. Я глянул на Машку. Та улыбнулась. Хитро так.

«Ты прав.»

Четко сейчас услышал эти слова в голове. Голос Маши. Видимо, и она мои мысли прочитала, реакцию мою. Иногда все же эти обручи из себя представляют толк. Научиться бы еще контролировать этот канал, а то как радио с помехами.

Я достал из кармана пачку — не считая, протянул. Старик решил перебрать купюры, проверить на подлинность, затем засунул в нагрудный карман рубашки. Надежно.

Не торопясь встал. Оперся на палку — не трость, а просто обломок железного дерева, заострённый с одного конца, будто прямиком из джунглей выдрал. Без слов двинулся к задней части бара.

— Пошли, — бросила Машка, уже шагая за ним. Без колебаний.

— А если это ловушка? — спросил я, догоняя её. — Вдруг нас в рабство продадут?

— Ну всё равно обратно уже не пойдём, — она пожала плечами, не оглядываясь. — И тогда хотя бы не скучно умрём. С приключениями.

Ха! Оптимизм по-машкински

За кафе, среди баньянов и ржавых бочек из-под масла, стоял джип — старый, похожий на военный из какого-нибудь сериала типа MAS*H, покрытый пылью и пятнами от дождя. Шины целые, но протектор стёрт почти до основы. Брезентовый тент натянут туго, местами прошит проволокой — колхозный тюнинг. На капоте — царапины, глубокие, как будто что-то большое и голодное пыталось его открыть. Или медведь? Внутри — карта, компас, пустая канистра и ружьё, привязанное к спинке сиденья верёвкой, смазанной жиром. Арсенал.

Машина завелась с третьего раза — хрипло, закашлявшись как старик, проснувшийся после долгого сна. Медленно мы выехали в джунгли. Вперед, к неизвестности.

Дороги не было. Только колея, вытоптанная копытами или наезженная шинами — трудно сказать. Справа — река, мутная, с плавающими лилиями. Слева — стена из ферн, бамбука и лиан, где каждое движение казалось чужим. Иногда — глаза. Не звериные. Просто глаза. Следят.

Салон джипа набит всяким-разным, но вроде ничего лишнего: на приборной панели — оберег из костей и перьев, на зеркале — потрёпанная фотография женщины с ребёнком, под сиденьем — пустые бутылки, рулоны верёвки, мешок с солью, на полу — грязные сапоги, ножны без ножа и карта, исписанная карандашом до дыр. Всё в деле.

Всё пахло потом, дымом и чем-то сладковатым — не парфюмом, а, похоже, жиром от оружия. Запах опасности.

Машка любовалась видами и медитативно о чем-то размышляла. Старик сидел за рулём так, словно вырастал из него. Часть машины. Пальцы — короткие, с мозолями, но движения — точные. Иногда он прикрывал глаза на несколько добрых секунд, что вводило нас в ужас, будто ориентировался не по дороге, а по запаху или звуку. Интуиция джунглей. Лицо — неподвижное, но уголки губ чуть дёргались, когда мы начинали болтать. Реагирует.

— Как тебя звать? — спросил я, перекрикивая рев мотора.

Он помолчал. Долго.

— Тано.

— Тано что? Фамилия есть? Или только имя?

— Просто Тано.

— Ты давно тут? — влезла Машка.

— Угу.

— Ну, типа родом отсюда? Коренной?

— Угу.

— А сколько лет на Гуаме? Всю жизнь?

— Всю жизнь.

— Серьёзно? Даже в США не был? Не тянуло в большой мир?

— Был. На базе работал. Пять лет. Ушёл.

— Почему? Что случилось?

— Надоело.

— И всё? Так просто?

— И всё.

Машка переглянулась со мной. Я знал, что она думает: «Он врёт. В каждом слове — дыра. Но лезть не стоит».

— А ты рыбак? Охотник? — спросил я уже почти в шутку, чтобы разрядить обстановку.

— Всё понемногу, — бросил старикан, и впервые усмехнулся — быстро, как будто случайно. Улыбка преобразила лицо.

Машина провалилась в яму, тряхнуло знатно. Машка схватилась за ручку, я — за сиденье. Тано даже не сбавил скорость. Только пальцы на руле чуть сжались, и он плюнул в окно — не от злости, а будто отгонял что-то. Ритуал такой.

— Ты часто возишь туристов? — спросила Машка.

— Нет.

— А нас почему повёз? Что в нас особенного?

Тано помолчал. Потом с намеком на улыбку добавил:

— Вы не туристы.

И больше не сказал ни слова. Молчаливый тип.

Включил радио — старую волну, где играли что-то на гитаре, пели что-то по-чаморрски; звучало тихо, как молитва. Душевно. Но через минуту выключил — словно передумал. Не время для музыки.

Воздух стал тяжелее. Сырее. Пахло землёй, гниющими листьями и чем-то сладким — не цветами, а чем-то, что не должно расти в тени. Запах тления?

Джунгли сомкнулись за нами, как вода после прыжка. Небо исчезло. Только листва, сплетённая в свод. Ни птиц, ни насекомых — только мы и этот двигатель, протестующий прерывистым ревом против безмолвия. Нарушаем тишину веков.

Иногда — звук, похожий на голос. Ветер?

Иногда — тишина, в которой слышно, как бьётся собственное сердце. Тук-тук-тук.

Ни следа дороги впереди — только тропа, едва угадываемая по сломанным веткам и примятым папоротникам.

Джип скакал по корням, проваливался в ямы, где стояла вода, чёрная, как масло. Ветки хлестали по бокам, оставляя царапины на металле. Джип стонал.

Водитель вдруг вдарил по тормозам. Джип остановился. Резко. Без предупреждения. Тано заглушил движок. Тишина навалилась мгновенно.

— Дальше — пешком, — констатировал он. Первое слово за час. Голос — как скрежет камня о камень. Жёстко.

— Почему? — спросил я, оглядываясь. Тут же темно хоть глаз выколи.

Старик посмотрел на меня. Не в глаза. Выше. Туда, где под кожей пульсировала лента. Намёк понятен. Техника мешает.

Потом медленно кивнул, как будто ответил, — но ничего так и не сказал.

Вышел из машины, снял с пояса нож — длинный, с деревянной рукоятью, с лезвием, потемневшим от времени и смазки. Протянул мне.

— Мешает, — буркнул он коротко, кивая на багажник. — Подержи.

Я взял. Тяжёлый. Сбалансированный. Красивый. Оружие воина, а не кухонный тесак. Рукоять тёплая, впитавшая чужой пот.

— О, да это же почти как у Рэмбо — начал я шутить, пытаясь скрыть внезапную неловкость. В руке теперь была реальная угроза, а не просто реквизит.

Не успел договорить — провёл большим пальцем по краю лезвия, проверяя остроту. Дурак набитый. Режущая кромка оказалась бритвенной. Кожа лопнула мгновенно.

— Ай, ля! Больно же!

Капля крови упала на сухую землю. Тано даже не моргнул. Каменное лицо. Он уже отвернулся, занятый своим делом, будто моя кровь для него — просто ещё одна жидкость в этом мире.

Машка фыркнула, потом расхохоталась. Громко, нервно.

— Ну ты и турист! — смеялась она, но в смехе сквозило напряжение. — Нож — не игрушка, Лёш. Не проверяй остроту пальцем, это правило номер один!

— Может лучше ты заберешь? Явно умелее.

— Нет уж, держи, да учись, ты у нас хранитель острия теперь. Рэмбо!

Но вдруг Машка замерла. Взгляд скользнул мимо меня — к джипу. Что она увидела?

Тано уже стоял у заднего бампера. Одной рукой нажал на ржавую заклёпку под номерным знаком — и часть пола в багажнике тихо опустилась, открывая скрытый отсек. Не для запаски. Не для туристов. Для провизии: пакеты с рисом, банки с рыбой, мешок с солью, пластиковые бутыли с водой — всё аккуратно уложено, подготовлено к переброске. Склад на колесах.

Но это еще не все. Затем старикан потянул какой-то рычаг под номером, и в отсеке открылась дополнительная щель. Двойное дно. А вот там уже лежало совсем другое. Контрабанда?

Металлические коробки, на крышках — чёткая надпись: «7.62». Патроны. Рядом — ярко-зелёная упаковка без маркировки, аж светится в полумраке. Три компактных рации с потёртыми антеннами — не новые, а прямо из 90-х, с потрескавшимися корпусами. На одной — выгравированная надпись: «NAVY — DO NOT REMOVE». Военное имущество?

Металлическая шкатулка с замком — внутри, скорее всего, документы или образцы чего-то, о чём лучше не знать. Рулон ткани, похожей на ту, из чего сделаны наши рюкзаки, завёрнутый вокруг чего-то длинного. Возможно, разборный карабин? Оружие.

Следом — нечто совсем странное. Мешки, из-под грубой ткани которых просвечивало содержимое, похожее на крупную морскую соль. Только слишком чистое. Слишком стеклянное. Странно.

Мет По словам Гая, здесь, на острове, проблема номер один. Везут с Филиппин, прячут в подобных мешках, и наркотик разъедает остров изнутри. Я ведь видел таких обдолбанцев ночью на улицах этого райского клочка земли. Глаза пустые, как у выброшенных на берег медуз, а руки дрожат, будто их бьёт током от самой земли. Так что не удивлюсь, если в мешке вместо соли — нечто куда убойнее и отвратнее. Хотя может, я насмотрелся сериалов, а там — просто соль. Обычная поваренная.

Лучше буду думать, что это просто соль. Возможно, для каких-то местных ритуалов, наподобие того, какой мы проводили за столом с Машкой. Обычная морская соль. Всем так спокойнее. Игнорирование — лучшая стратегия выживания.

Ещё лежали маленькие деревянные фигурки, сухие травы в вакуумных пакетах, пластиковые бутыли с водой — прозрачные, но с лёгким синеватым отливом. На этикетке — ничего, кроме даты и буквы «T». Два цилиндра из чёрного пластика, плотно закупоренные, с этикетками, испещрёнными символами, похожими на те, что мы видели на местных латте. Мистика и технология вперемешку.

Закрыв секретное отверстие, старик начал вытаскивать груз, быстро, без лишних движений, направляясь к дереву у тропы — там, едва заметно среди лиан, закреплен идол: грубая деревянная фигурка, похожая на человечка с раскинутыми руками. Тотем? Тано клал мешок за мешком под его основание. Действовал так, будто это не склад, а подношение. Жертва духам?

— Все же контрабандист? — тихо спросила Машка, не отводя глаз. Глаза широко раскрыты от удивления. Она смотрела не на груз, а на мою руку с ножом.

— А может, священник? — прошептал я в ответ, чувствуя, как тяжесть стали тянет запястье вниз. — Ну как тот, из «Остаться в живых»

Шутка так себе, особенно если вспомнить, как лихо там священник всаживал мачете в лобешники. Но Нож у меня.

Машка не улыбнулась. Только сжала мою свободную руку. Крепко. Боится? Или предчувствует?

Закончив — Тано вернулся. Молча. Быстро.

Не стал ждать приглашения. Протянул ладонь. Открытую. Требовательную.

— Нож, — приказал он.

Воздух сгустился. Машка затаила дыхание. Я посмотрел на старика. Потом на лезвие, где уже запеклась моя кровь. Секунда колебания.

— А не зарежешь за то, что увидели? — спросил я, стараясь звучать дерзко, но голос вышел хриплым.

Тано даже не моргнул. Лишь чуть наклонил голову, прожигая меня взглядом. И вдруг — резкое движение. Я даже не успел заметить взмаха руки, как маленький кинжал, размером с пол-ладони, который старик прятал непонятно где, со свистом впился в ствол ближайшего баньяна. Лезвие дрогнуло, уйдя в дерево по самую рукоять.

— Хотел бы навредить — нож бы тебя не спас, — тихо произнес он, не отрывая взгляда. — Я же сказал: мешал. А теперь давай сюда нож.

Я медленно разжал пальцы. Рукоять перешла в его мозолистую ладонь. Облегчения не было. Скорее чувство собственной наготы.

— Ты мой защитничек, — усмехнулась Машка, но при этом на автомате шагнула мне за спину, прячась за моим плечом.

— Маш, ну ты видела ж? — буркнул я, чувствуя себя идиотом.

Старик словно не слышал нашего шепота. Сплюнул на лезвие моего ножа, провел большим пальцем по режущей кромке — чисто. Больше никакой крови. И ни царапины на его старых, узловатых пальцах.

— Все режутся, — отметил он, наконец улыбнувшись. Улыбка вышла сухой, без тепла, как трещина на глине. — Только охотники — нет. Ты не хищник, парень.

— Почему?

— Не твое. По глазам вижу. Потому и отдал нож без волнения: знал, что скорее воткнешь его себе в ногу, а не мне в спину.

Старик спрятал нож за пояс. Щелчок ножен прозвучал резко, как затвор винтовки.

— Идём, — кивнул он вглубь джунглей. — Недалеко.

И мы пошли вперед.

Потому что пути назад уже не было. Точка невозврата пройдена.

Глава 5. Племя, укрытое временем

Окружили. Человек тридцать. Не с криками, не с копьями наперевес — возникли из-за лиан, будто там росли. Молчат. Смотрят. И не в глаза — это я сразу заметил — а чуть ниже, на грудь. Будто у них так принято: смотри на сердце, а не в душу. Уважение или осторожность? Хрен разберешь с первого взгляда.

И выше, туда тоже поглядывают. Туда, где под кожей пульсируют наши с Машкой ленты. Ну да, да Заметные такие «татушки», ничего не попишешь. Все замечают. Нам лишь отбрехиваться потом, что это мы в честь юбилея себе набили Модный тренд, блин.

А одежка на наших аборигенов, вопреки ожиданиям по фильмам и ютубчику — имеется. Мда, не полюбоваться нагими членами до колена и обвисшими грудями, да и слава богу! А то неловко как-то было бы. В самом деле!