Производные смерти

— Дверь открыта, можете войти, — предложила специалист.

— После Вас.

Пропуская Атанасию вперёд, я заметил за собой, что не могу описать и образ человека, на которого смотрю или с кем взаимодействую.

Не понимаю, как такое возможно, но развивать подобные темы — бесполезное занятие.

Как и любое другое.

Что они дадут рассуждениям о жизни, в конце концов?

Ну ладно… Атанасия — молодая светловолосая девушка что-то между… нормандской и славянской внешности, наверное. Спокойный и уверенный в себе образ, без повадок или подтекста высокомерного человека.

И это всё, что я мог сказать о ней, прикладывая абсурдно немыслимые усилия для анализа происходящего.

Подходя к своему рабочему месту, она не заметила уголок стола, о который благополучно и зацепилась.

— Ой, — отвесила она так, словно стол и был виноват в том, что стоял на своём месте. — Прошу прощения.

Перед кем или чем она извинилась?

— Вещи можете поставить и сложить куда угодно, а рядом с вами, за ширмой — можно повесить верхнюю одежду.

— Благодарю, Вы… весьма гостеприимны.

Пока я проводил необходимые… раздевательные процедуры, предыдущая мысль развилась с другой стороны: вместе со внешностью человека — я не могу подробно описать и помещение, в котором нахожусь.

Я ухмыльнулся, и целитель души заметил мой вздох:

— Всё в порядке?

— Да, не обращайте внимания.

— Работа такая — значительно обращать внимание на незначительное.

— Л-ладно, как угодно, — ответил я будто бы нейтрально. — Мы ведь в государственном учреждении находимся?

— Верно, — кивнула она в подтверждение предположения.

— Странное место, — поделился я мыслями. — Новое здание, а ощущается заброшенным.

— Вы правы. Объект сдадут в эксплуатацию через несколько месяцев, но некоторым, как я, разрешили въехать заранее.

—В первый раз слышу, что формальность работает во благо чему-то. Я точно не помер? — не думаю, что подобную реплику разумно озвучивать перед тем, от кого зависит: окажусь я в психушке или нет. — Вы чем-то особенны? — продолжал я незатейливо.

— Скажем, привилегия госпрограммы по привлечению молодых специалистов — лучше и не объяснишь.

Атанасия, не помню по отчеству, жестом приглашала занять место:

— Можете присаживаться, куда душа более расположена.

— Спасибо, — произнёс я, ещё раз вторя благодарностью.

Мне было всё равно, потому сел на комфортного вида кресло, напротив, но чуть наискосок от доктора… докторши? Докторессы?

Господи…

— Можете также передвинуть его, как больше нравится.

Я остался безучастным на озвучиваемые предложения. Не успел сесть в кресло — как уже дое…

— У нас есть кофейный уголок, если желаете, по левую руку от Вас, — и указала жестом в нужное место.

— Благодарю, я… забыл, что не люблю кофе, но при этом пил его, в последнее время.

Это правда, я далеко не любитель чайно-кофейных напитков, о чём благополучно забыл, как и о многом другом, что было мне свойственно.

И зачем я так подробно упомянул о своём отношении к чему-либо — загадка.

— Могу узнать про Ваши предпочтения? В напитках, разумеется, — нашла тему для рассуждения психиатр.

— Алкоголь, — пожал я плечами неопределённо.

— Что-нибудь конкретное? Если комфортно обсуждать данную тему, безусловно.

— Тот, что пьянит.

— Интересный ответ, спасибо, — дружелюбно ответила она. — К сожалению, алкоголь несовместим в контексте терапии, поэтому…

— Да-да, знаю. Мне уже объясняли нюансы в вопросах о психическом здоровье, — не дожидаясь завершения мысли, заключил я.

— Хорошо, — легко улыбнулась Атанасия. — Я, кхм, ознакомилась с Вашим делом, с позволения сказать. Информации немного, в том числе ничего не сказано о предыдущем опыте прохождения психотерапевтических процедур.

Я молчал.

— Не расскажете, каким он был?

— Я бы не хотел.

— Это важно — контекст, отчего мы бы могли отталкиваться при текущей работе.

— Они не связаны напрямую, — Атанасия вопросительно прищурилась на моё утверждение. — Предыдущие… обращения относились к определённому событию, из которого меня пытались привести в чувства. К жизни вернуть, так сказать, — последнее предложение было сказано с горькой иронией.

— Как и сейчас я с Вами попробуем вернуть её в нужное и желаемое качественное русло жизнедеятельности, — продолжила девушка после небольшой паузы. — Общая разница невелика, что тогда, что сейчас: цель этих сеансов будет заключаться в попытках пережить цепь событий с пользой для себя и возможности идти вперёд без какого-либо груза.

— С чего Вы решили, что в этом мой запрос? — глядя в глаза спросил я. — С чего Вы вообще решили, что мне нужно идти вперёд и держаться за жизнь, в принципе?

Атанасия перевела взгляд на планшет, где высвечивалось моё «дело», видимо.

— Не думаю, что человеку, решившему свести счёты с жизнью, нужно напоминание о её ценности лишь потому, что он, ну… остался в живых.

Психиатр испытывающе пронизывала меня взглядом, словно в попытках добраться до скрытой для глаз души, а, может, она не ожидала, что своими словами я подтвержу намеренность своих действий.

— Для чего Вы здесь, Тихон?

— Вынужденная необходимость. Либо я прихожу сюда добровольно, либо — доживаю свои дни в ПНД3[3] уже по-плохому. Разница — тоже невелика, но мне не нравится какое-либо… вынужденное ограничение.

— Могу ли я Вас попросить развить эту мысль?

— Развить?

— Да, Вы говорите, что пришли сюда по необходимости, по принуждению, иными словами, но для чего именно?

— Эм… чтобы отцепились от моей жо… кхм, — нужно соблюдать манеры приличия. — Для сопровождения незваных гостей туда, куда не приглашали. И раз я здесь — на какое-то время отстанут до следующей своей отчётности. Всё это, — прокрутил я пальцем, обводя пространство вокруг себя. — Мне не нужно. У меня нет вопросов, запросов — как угодно, которыми мог бы поделиться.

— Я обязана задавать вопросы, особенно следующий, к которому мы должны были подобраться осторожно, но, раз в Вас не имеется какой-либо заинтересованности, придётся перескочить…

— Я знаю, о чём Вы спросите, — ухмыльнулся я, нагнетая общее напряжение в воздухе. — Но я не буду отвечать на этот вопрос.

— Мне нужно составить отчёт, Тихон, и у меня имеется ответственность перед людьми, что направили к работе с Вами. Если им сказать, что Вы не оставите попыток снова наложить на себя руки — «гости» пожалуют независимо от Вашего желания, где не оставят никакого выбора, кроме вынужденного лечения.

— Очень интересно слышать подобное из уст специалиста, называющего себя психиатром, что какой-либо ментальный недуг поддаётся лечению, — отметил я безжалостно.

Атанасия с сожалением смотрела на меня:

— Горько, что Вы такого мнения, и что жизнь привела Вас к подобной оценке.

— Ну… Вести за собой жизнь — моя ответственность, так что…

Пауза была гнетущей, поэтому я решил прервать молчание:

— Хотите помочь? — решил подобраться я с другого угла.

— Безусловно, — отчеканила та автоматически.

— Формально или по существу?

— К сожалению или к счастью, в моём случае — оба понятия взаимосвязаны.

— Вы можете написать в этом отчёте что угодно, и Вас не притянут ни за что. Вы не несёте ответственность за действия кого-либо, даже во время «лечения», как говорите. Тот, кто ищет решение или выход — всегда найдёт его, пусть даже поздно, чем рано.

— И каково Ваше решение, в чём бы то ни было?

Необязательно было отвечать — нужные слова и без моих потуг витали в воздухе.

— Мне здесь больше нечего делать. В жизни. Я не ценю то, что у меня есть; не получил ответы на вопросы тогда, когда были нужны; не получил нужной поддержки, когда была нужна, в моменте. У меня не осталось ни ценностей, ни убеждений, ни причин, ни сил, чтобы снова прикладывать то, чего не осталось, и во что не верю, в какие-либо способы «поднять меня на ноги». Как и оправдывать мне себя — тоже нечем. Попробую я что-нибудь другое — ничего не поменяется во мне внутри, понимаете?

— Отчего Вы так решили?

— Я бы не стал говорить о том, что не сделал или не пытался сделать, — я приложил руку к груди. — Здесь — только боль, что даже не тлеет, а разгорается всё сильнее. Разочарование, невзгоды, да и вообще всё то плохое, что мы способны прочувствовать и воспринимать… Устал, — выдохнул я. — А мне, я… Нет у меня сил, и нет причин находить их, начинать что-то сначала, когда всё, что у тебя было, всё то, что и характеризуется жизнью — больше существует… Только в памяти, пронизанной болью.

— Как насчёт попробовать найти то, что было утрачено? Оно не будет тем же, да, но оно будет другим, не умаляя ценности…

— Вы не понимаете, о чём я говорю, как и все, с кем пытался поделиться своими переживаниями, — снова не дождавшись, ответил я смиренно. — Если нужно что-то искать — оно того не стоит. К тому же, у меня не осталось даже себя самого, — добавил я.

— Я хочу понять Вас, Тихон, и о чём Вы говорите. О чём Ваша ситуация. Это… это моя работа — пытаться понять и услышать.

— Устал, честно… мусолить эту тему уже очень давно. Бесполезно… Сдаться — тоже решение.

— Но ведь…

— Вы не сможете влезть в мою голову и душу, как бы мы ни старались понять друг друга и быть откровенными.

Атанасия замолчала. Не знаю, о чём она думала в тот момент.

— Что бы Вы ни написали, даже если меня принудительно закроют — это лишь ускорит мой вечный покой. Хотите знать чего хочу? Покой. Вечный.

Она продолжала слушать.

— Я сделал всё, на что хватило, сверх этого — предложить нечего, да и неоткуда черпать… ресурсы? — вспомнил я уместную и не очень терминологию.

Ответа не было.

— Мне не помогли в тот раз, рассказывая всякую чушь о том, что: «это не конец, пока Вы живы, смысл и ценность есть в другом» — и вот всё такое, как прописано в методичке. Но когда я задаю элементарный вопрос, как мне жить дальше, чувствуя вину, боль и всё то, что я им описываю, что я слышу? — спросил я риторически. — Правильно: ещё одно «такое» про: закаление души испытаниями, а смерть так или иначе придёт. Ото всех. Все считают, что подобная форма утешения и поддержки хоть как-то пригодна, ну… ко мне, по крайней мере. Раз уж обо мне идёт речь.

Атанасия сосредоточенно продолжала слушать.

— Хватит, устал. Нашёл своё решение — не приумножать. Не приумножать боль, а мне постоянно больно, понимаете? Для чего ваши… коллеги пытаются использовать какие-либо уловки, убеждая рассмотреть что-то, с другой стороны, когда тебя интересует именно та, на которую смотришь, — раком что ли встать нужно, чтобы расширить кругозор? Но всё это — ложь. То, с чем человеку будет удобно жить, а не с тем, как он воспринимает сам. Вот, как я это вижу.

Взгляд Атанасии выражал и сочувствие, в том числе.

— Не надо так смотреть. Предпочту свои убеждения, честные для себя, насколько бы болезненными они ни были, как и свой опыт, чем такая низость в виде… уловок, что пропихивают коллеги Ваши.

— Тихон… — снова попыталась взять слово моя слушательница.

— Если человек не способен быть честным перед самим с собой, кто он, если не трус и лицемер? А я ведь, ещё и мужчина. Как это возможно, чтобы мужчина был и слабым, и мог проявлять свою боль? — высказал я с издёвкой. — Слабость нам нужна ни от кого, кроме мамы, да, нет? А в моём случае — мать не нужна мне самому.

Вновь потемнело в глазах, снова не рассчитав собственные силы.

— Не принимайте на свой счёт. Меня не волнует, какой Вы специалист или человек, — завершил исчерпывающий монолог глубоким выдохом. — Кофе — годится, Вам принести?

— Нет, спасибо большое. Можете взять любую чашку, которая понравится, — сказала Атанасия, заметив моё движение.

— Курить у Вас нельзя? — спросил я, в ожидании готовности напитка.

— К сожалению для Вас — нет.

***

Я вернулся в кресло, неся чашку в обеих руках. Сил всё не прибавилось.

— Болит? — спросила она с заботой.

— Я не чувствую, да и привык как будто.

Атанасия отложила планшет.

— Вы туда мои шутки записываете? — решил разрядить я напряжённую атмосферу.

Но лекарь души лишь ухмыльнулась.

— Могу ли я задать ещё несколько вопросов?

— Я не могу дать гарантий, что отвечу на них.

— Настаивать не стану, даже с учётом того, что Вы рассказали, и с той информацией, что есть у меня. Вы правы, моё влияние ограничено, особенно — когда пациент не заинтересован в этом сам. Но, в данном случае, как и во всех остальных — я всё же попробую использовать то, до чего смогу дотянуться.

Я не реагировал, давая возможность закончить мысль без моих перебивок.

— У Вас есть близкие люди, те, к кому можете обратиться?

Я неуверенно покачал головой.

Будто и были, но…

Я о них не помню.

— Семья? — продолжала она. — Может быть, обсудить с родителями?..

— У меня никого нет, в том числе тех, с кем мог бы что-либо обсудить, — ответил я содержательно.

— Но у Вас же есть родители?

— Формально — да, но они совсем не те люди, с кем я бы хотел и мог обсуждать что-либо.

— Могу ли я узнать поподробнее о Ваших взаимоотношениях?

— Нет, — категорически отмёл я.

— Друзья, коллеги — кто-нибудь?

— Кошка, — неопределённо пожал я плечами. — Что зла и разочарована мной, — напомнил я себе.

— Есть причины Вашей оценке?

— Я запер её, пока делал продольные… то, что делал, как считаете?

Атанасия молчала.

— Благодаря или из-за неё я выжил.

— Каким образом?

— Не спрашивайте. Разве этого нет в моём деле?

— Только отчёты медицинской бригады, что нашла Вас, но о том, кто их вызвал — ни слова. И… Данные первичного осмотра дежурного специалиста.

— Дежурного специалиста?

— Психиатра, — уточнила она, подняв на меня взгляд. — Не помните?

— Я был без сознания около тридцати часов, как мне сказали, — покачал я головой, пытаясь вспомнить хоть что-то.

— Вот как, — выдохнула Атанасия. — Многое объясняет.

— Например?

— Например, что Вас выпустили из больницы лишь с подозрением на… — запнулась она. — На то, что произошло.

— Шаурма, — всплыла у меня картинка в памяти.

— Прошу прощения?

— Та девушка, фельдшер, угостила меня шаурмой, когда я очнулся в их машине… Не важно, просто вспомнилось.

На какое-то время кабинет погрузился в тишину. Атанасия первая прервала молчание:

— Расскажете, если имеется возможность, о своих краткосрочных планах?

Я снова выдохнул, на этот раз потому, что какие-либо думы даются с трудом и сопротивлением. Да и о чём думать, когда сознание существует где-то далеко от себя.

То, что от него осталось.

— Хотя бы для понимания, о чём я могу написать в отчёте.

Я ухмыльнулся:

— Разве Вы не укажете о том, что я всё для себя решил?

— Я хочу помочь, Тихон, мне важнее, и как врачу, и по-человечески, сделать всё, что в моих силах. Профессиональный долг, если угодно, — закрепила она свою позицию. — Если Вас беспокоит или смущает, что какие-либо формальности усложнят Ваше положение, то мы можем отодвинуть их в сторону.

— Усложнив работу Вам?

— Нет. Вы правы, никто не хватится в этот же день, когда и если вышестоящие органы прочтут то, что я им отправлю. Пусть это и моя обязанность.

— Как же мне повезло, — горько отметил я. — Дважды.

Я попытался связать воедино то, что слышу, и то, о чём пытаюсь думать.

— Ничего в голову не приходит, — ответил я обречённо. — Стало сложнее, ну, просто думать о чём-то.

— У нас достаточно времени — столько, сколько потребуется.

— Зачем Вам это?

— Я хочу помочь, — повторила слушательница. — Я верю людям на каком-то глубинном уровне, не только профессиональным восприятием, как бы комично это не звучало для Вас, — заметив мою снисходительную улыбку, добавила она. — Да, возможно, Вы сейчас не в лучшем состоянии и положении, но и на мертвеца не похожи.

— Я не верю в то, что смерть задаёт какие-либо очертания или намёки, — ответил я. — Чаще приходит негаданно и незаметно.

— Красивая версия, но не ко всему применимая всё же.

— К тому же, — продолжил я. — Я уже это сделал, не думаю, что в тот момент, посмотрев на меня, кто-то мог предположить, что видит перед собой мертвеца.

— Я лишь озвучиваю то, что вижу сейчас. Там меня не было, чтобы подтвердить или опровергнуть Ваши слова.

Я снова вздохнул.

— Подумать… — сказал я. Атанасия вопросительно вскинула голову. — Ответ на Ваш вопрос — подумать. Вот что дальше.

— Не поделитесь, о чём?

— О том, что дальше, — пожал я плечами в предположениях.

Атанасия подвинула к себе планшет и начала что-то на нём печатать, параллельно задав вопрос:

— Не возражаете, если я буду производить некоторые записи?

— Как угодно. Вы — врач, Ваш кабинет — Ваши правила… Но на анекдоты и шутки я закрепил авторские права.

— Мне очень откликается Ваша позиция.

— Вы в обычной жизни так же разговариваете?

Она вновь вопросительно посмотрела на меня.

— Ну, по-психологически, — подбирая слова, уточнил я.

Атанасия непринуждённо и легко засмеялась.

— Надеюсь, нет, но никто не жаловался.

— Главное, чтобы было кому.

— Мм?

— Не обращайте внимания. Я падок съязвить.

— Юмор — это хорошо и не наказуемо, а даже одобряемо, не беспокойтесь… Даже если он пассивно-агрессивный.

— А предпочтения в сексе зависят от юмора или наоборот? — решил я поддаться соблазну съдиотничать и поддержать прорвавшийся вопрос.

— Поясните, пожалуйста? — отвлеклась она от устройства.

— Вы сказали пассивно-агрессивный, а мне нравится, когда она в позе наездницы… Ну да ладно, — виновато выдохнул я, на что мой вынужденный собеседник широко, но смущённо улыбнулся.

— Такой информацией я не располагаю, но очень интересная тема для рассуждения, Тихон.

Она отложила планшет, откинулась в кресле и продолжила смотреть на меня.

— Утомились?

— Да… давно ни с кем не вёл продолжительные беседы.

— Могу узнать причину?

— Не с кем, да и не хочется, — ответил я честно.

— У Вас бывают моменты, когда хочется выговориться?

— Как и у всех.

— И как Вы реализуете возникающие позывы, если ни с кем не взаимодействуете?

— Рисую, думаю, слушаю музыку. Просто перенаправляю на то, что могу.

Слова остались витать в воздухе.

— Раньше помогала мастурбация, п-прошу прощения, конечно, когда было какое-никакое либидо, — нисколько взаправду не смутившись, дополнил я.

— А сейчас?

— Уже давно нет.

Атанасия вновь задумалась.

— Вы знаете, что с Вами, не считая текущего состояния, что мы обсуждаем?

— Да, мне сказали о какой-то хронической форме депрессии, со всеми остальными непонятными словами, что ей свойственны. Целый список предоставили на ознакомление.

— Он у Вас остался?

— Список?

Она кивнула.

— Нет, я выкинул его в тот же день.

— Почему?

— Чем мне поможет эта информация? Ну, узнал я, что со мной, а дальше?

— Не поделитесь, когда это произошло?

— Чуть меньше года назад.

— А до этого Вы чувствовали то, с чем пришли в терапию в прошлый раз?

— Я… не знаю, оно никогда… никогда не болело и не доставляло неудобств. Как я и сказал, в прошлый раз я пришёл из-за определённого события, а не своих особенностей.

Пауза была выдержана недолго и уже ощущалась легче.

— Вы и не планировали помочь себе в тот момент, как обо всём узнали, верно? Или обратиться за помощью?

— Планировал, только не так, как представляется общепринято.

Я перевёл взгляд в окно, допивая остатки напитка.

— Благодарю.

— Можете положить в сторонку, чтоб не отвлекала.

— Я бы предпочёл не оставлять за собой какой-либо беспорядок, — сказал я, грузно и обессиленно поднимаясь с кресла, в направлении двери уборной.

***

Вымыв чашку и неуверенно положив её на место, я хотел было завершить встречу, но Атанасия, уловив мои намерения, опередила меня:

— Почти закончили, — жестом приглашала она меня вновь занять кресло.

Вернувшись, я провёл пальцами по векам и вновь почувствовал влагу на пальцах.

— Я плакал? — спросил я самого себя.

— Некоторое время назад, когда дали волю своим эмоциям и мыслям, — подтвердила мой ситуативный компаньон. — Вы не почувствовали?

— Нет, — ответил я. — Перестал замечать в последнее время.

— Могу ли я дать некоторые рекомендации? — послышалось после некоторого молчания.

— Как и с вопросами — я не дам гарантий, что последую им.

Атанасия улыбнулась и продолжила:

— Попробуйте вести дневник.

— Дневник? — засмеялся я и закашлялся от неожиданности.

— Доводилось когда-нибудь вести какие-либо записи?

— Нет. Да и зачем, когда можно напечатать… Только не говорите про мелкую моторику или туннельный синдром…

— Дневник — один из способов в выражении мыслей и чувств, как один из инструментов в терапии и элемент творчества, искусства. Раз уж нет возможности разделить своё состояние… себя, с кем-либо, по тем или иным причинам, может, перенеся их в письмо, Вы сможете взглянуть на них по-другому?

— Чтобы… что?

— Подумать о том, что дальше, — отозвалась моими словами Атанасия. — Мысль должна обрести форму и слово, если не через рисование, музыку, алкоголь или то, чем Вы обычно пытаетесь их воспроизвести, то хотя бы через письмо.

— … Я подумаю. Не знаю, о чём могу и хочу писать, — озвучил я после некоторого анализа.

— О чём угодно, — предложила она. — Считайте небольшим домашним заданием… да и мелкая моторика положительно влияет на мозг, — она явно ждала возможности упомянуть об этом.

— Очень мило, — поднимаясь с кресла, выдавил я. — Спасибо за время, что уделили.

— Я с Вами свяжусь, чтобы обсудить следующий сеанс.

— Когда?

— Когда придёт время. Как и Вам — мне нужно подумать, а Вам — придать чувство ответственности, — подмигнула мне в упор обеими глазами при последнем предложении Атанасия.

— Ясно, но утруждаться ни к чему.

— Не сочтите за грубость, но в том, что касается меня и моей роли — мне и решать.

— Как угодно. Телефон у меня в беззвучном режиме, и намеренно проверять его на уведомления я не буду. Не бейте в колокола, если отвечу не сразу, в худшем случае — я всего лишь буду мёртв, — со смиренной улыбкой предупредил я.

— Я запомню, спасибо, что упомянули.

Насколько возможно, я оперативно собрался и направился к выходу, когда Атанасия окликнула меня:

— Тихон? — обратилась та.

— Да?

— Вы здесь, я Вас вижу и слышу, а это значит, что Вы есть, и всё ещё живы.

— … Может, это всего лишь моя предсмертная агония. Или чистилище, — предположил я.

Атанасия Димитриевна с нарочитым укором взглянула на меня:

— А может, мне не нравится, когда мои деньги и стаж умирают на глазах. Пусть это и деньги государства. Вот и стараюсь всячески Вас удержать, Тихон.

Выражение её лица не дало мне понимания, было ли шуткой её замечание или нет.

Как бы то ни было — улыбнулся я искренне и с благодарностью.

Хотя бы за честность.

— И ещё момент, — решился я.

— Конечно.

— Вам… Вам часто приходит ощущение, при работе, что Вы в одном из эпизодов «Сопрано»4[4] или только мне навеяло подобное сходство?