Производные смерти

Что и… кто мне тогда рассказал об этом?

***

Я вернулся в реальность, где таксист выжидательно наблюдал за мной.

Встряхнув головой, отгоняя веяния прошлого, я подошёл к задней двери и…

Не могу сжать свою руку, чтобы ручка двери поддалась открытию.

Ещё раз.

И ещё раз — безрезультатно.

Водитель заметил и моё ковыряние, и открыл окно той двери, что я безуспешно пытался распахнуть.

— Вам помочь? — вызвался он.

— Да, пожалуйста… Извините, не могу открыть, сил нет.

— Момент, — сказал он, выйдя из машины и пройдя к моей двери.

Занятная картина, где человек почтенных лет помогает тому, кто должен быть, хотя бы условно, в самом рассвете сил. Впрочем, сил и самой жизни в мужчине было ощутимо больше, особенно на контрасте со мной.

… Это называется эйджизмом? Предвзятое или стереотипное отношение к людям на основании их возраста?

Неважно.

Зачем я вообще об этом думаю?

— Спасибо большое, — поблагодарил я его уже в салоне.

— Пустяки. Болеете? — поинтересовался тот.

— Да… Можно и так сказать.

— Ничего, хворь — закаляет тело и душу.

— Или приводит к смерти, — немного обдумав, ухмыльнулся я.

— А ты оптимист, сынок. Не по возрасту тебе переживания о смерти.

— Всего лишь формальность… И вопрос времени, вдруг. У меня рак, например.

— Типун тебе на язык, конечно, но… Тут ты прав, в вопросе о времени. Но не наговаривай на неминуемое.

— Тому не миновать… Но спасибо.

Остальную часть пути я просто смотрел в окно, на город, что не заметил бы моего ухода, да и должен ли был?

И всё-таки я остался эгоистом, в плохом смысле.

***

— Сюда? — спросил через какое-то время таксист, подъезжая к знакомым мне местам.

— Да, спасибо большое, — ответил я, выйдя из прострации.

— Я помогу! — отозвался тот снова, открывая свою дверь.

— Чувствую себя немощным, — признался угрюмо и виновато я, медленно поднимаясь со своего места. Таксист протянул свою руку и подпёр меня крепкой и сильной хваткой.

— Все болеют, а такая помощь — ничего не стоит.

— Как и благодарность. Спасибо Вам.

— Бывай и выздоравливай. Ноги всегда найдут на что опереться.

— Если не падать, — и вредность осталась неподвластна Смерти.

— И впрямь оптимист, — улыбнулся тот, вернувшись обратно в машину.

Лишь слухом проводил я шум отъезжающей машины, не оглядываясь. Надо бы присесть… Никогда не сидел на скамейке у дома, к слову.

Сил не прибавилось, и, в целом, сознание и тело, казалось, вот-вот отключатся. Лучше сопротивляться этому состоянию в сидячем положении, пока не доберусь до лежачего.

Машинально я потянулся к карману и почувствовал, как при мне остались сигареты. Даже не помялись.

Поджигая первую, я почувствовал на себе смысл выражения о «радостях в мелочах», которое так рьяно продвигают разочаровавшиеся в жизни настолько, что приходится побираться в поисках «счастья» даже через базовые, механические движения тела — о большем и говорить нечего, в этом и весь человек.

— Идиоты... — с крайним отвращением бурчу я себе под нос.

… Но я не прав. То, что естественно для одного — может быть несбыточной мечтой для другого.

Кому-то и сигарету в руках держать невозможно, а мне, как всегда, лишь бы обвинить кого-то в личном недовольстве и неудовлетворённости жизнью, потому что такой дурак, вроде меня, не справился с её вызовами, а самой Смерти я, как оказалось, и не нужен вовсе.

Привкус слёз дошёл до губ. Забыл это чувство, когда охватывает сам рефлекс, а не его последствия.

Вот и рыдаю себе тихо, стараясь сконцентрироваться на сигарете.

Есть только я и сигарета, я и сигарета, я и …

Но не в силах сдержать натиск — я поддаюсь ему.

Я не знаю, не понимаю, что делаю здесь.

Не хочу я жить, не «не могу», а не хочу.

***

Не знаю, сколько времени прошло, когда морозная ночь дошла до меня, просидевшего полулёжа на этой проклятой скамейке.

Надо было подняться. Надо было подумать, когда эмоции, что не ощущал в себе давно, но все до единой, — выплеснулись наружу.

В квартиру я поднимался неохотно, но вынужденно.

В мешок с вещами положили и ключи. Невольно я поблагодарил того неизвестного, вслух ли были озвучены намерения или нет — не знаю.

Переступив порог, я ничего не ожидал увидеть. Свет решил не включать, он казался мне чем-то враждебным, неестественным и вредным спутником для своего состояния.

Заметил, что довольно чисто для места, где два дня назад я пытался отправиться в мир иной.

Но никакого магического или потустороннего откровения в этом не было — здесь кто-то убирался.

И вправду, зайдя в комнату «кульминации» и скинув на пол имеющиеся при себе вещи, я не заметил и следа от своих деяний.

— Мать… — догадался я вслух.

Только у родителей имелись запасные ключи.

Вот как до меня доехала скорая.

Но как они узнали? — гадал я снова про себя и, словно услышав мой запрос, пройдя на кухню, обнаружил записку на столе:

«Матильда дозвонилась до нас, и мы вызвали наряд хоть кого-нибудь тебе на помощь. Благодарю Господа, что это оказалась скорая.

С Матильдой всё в порядке, небольшая шишка на макушке, но она скоро рассосётся, мы её сдобрили мазью.

Свяжись с нами, пожалуйста, как вернёшься домой и прочитаешь это сообщение.

Береги себя, сынок, и главное — живи. Всё остальное — решаемо».

На письмо упало несколько капель слёз. Наверное, на информации с Матильдой, в очередной раз сработал рефлекс.

Матильда… Она как-то забралась на полку, включила телефон и набрала нужный номер.

Невозможно…

Да это абсурд, как кошка могла позвонить?

И не нужна мне ваша забота и переживания, уважаемые родители. Уже сбился со счёта, сколько раз просил и требовал оставить под мою ответственность свою же жизнь.

В отличие от меня — у вас был выбор при решении: заводить ли семью или нет.

А то я весь из себя неблагородный и разочаровавший вас кусок говна, но как речь заходит о себе, чуть что — «Нас никто не учил жить и быть родителями».

Интересное замечание для тех, кто нужен был в роли человека и опоры для ребёнка, а не функции.

Видимо, курсы для наработки эмоционального интеллекта ещё не придумали, как и терапию для повышения качества личности, где за всё происходящее в жизни — человек несёт ответственность в первую очередь перед собой.

Я медленно пошёл к месту, где обычно спала Матильда. Она, как ей и было свойственно, не отрывала от меня глазки, а я её даже не заметил и вспомнил, только прочитав письмо.

Чувство ответственности за тех, кого приручаем, мне, видимо, так же не доступно, как и требования к обладанию удобных и желаемых мною качеств у своих родителей.

— Матильда, — слабо позвал я единственное существо, чей хозяин и родитель предал и выставил её за дверь. — Матильда, прости меня, пожалуйста.

Я не смог удержать себя на ногах, как и свои эмоции.

Снова.

Её взгляд и поведение были беспристрастны и безучастны.

Не желая слышать и быть участницей в обнажившейся во мне вине и печали, она молча ушла подальше от образовавшегося перед ней спектакля имени несвоевременного осознания обдуманного, ничем не примиряемого поступка, тем самым описав всем сущим, какого обо мне она осталась мнения.

Она не позволила прикоснуться к себе, и я не смог погладить травмированную макушку ребёнка, которого я предал и оставил на волю судьбы.

Я просто остался лежать на полу и всхлипывать.

Недостаточно живой, чтобы подняться, и недостаточно мёртвый, чтобы тьма снова проглотила меня.

Так и уснул, сам того не заметив, как и всегда в последнее время.

Шестое мгновенье

«Бегом!»

Ноги обдало солнечным теплом.

Не знаю, почему я так уверен в том, что причина их нагрева — именно солнечный свет, а не полыхнувший пожар.

Пожар?

Резко открыв глаза и повернув голову в сторону, куда побуждали мысли, я направил свой полудрёмный взгляд на неопределённую точку в пространстве.

И всё-таки — то было солнечное тепло.

Не знаю, сколько я здесь пролежал, но тело явно не с благодарностью напоминает о том, что уснул я, собственно, на деревянном полу.

Матильды рядом не было.

«И кто же в этом виноват, Тихон?» — спросила меня совесть.

Надо было подняться, хотя ни сил, ни желания, ни какой-либо причины на это не было.

Но это необходимо. Так я — точно не дойду до своей цели. И не доползу.

Поднимись.

Сейчас.

«Я поднимусь, обещая, что закончу всё это» — нашёл я к себе подход. — «Только поднимись, прошу тебя».

Туша поддавалась воздействию, как в фильмах, где персонаж выходит из комы: медленно, неуверенно и с драматичным откровением, что тот в больнице и…

Ну, в зависимости от сюжета или смешной картинки из интернета, как, например:

— «Вы пробыли в коме шесть лет!»

— «Какой сегодня день?»

— «Суббота».

— «А который час?»

— «Шесть утра».

— … «Разбуди́те в девять, а лучше — в понедельник».

… Я больше никогда не буду шутить даже про себя.

В целом — ощущение таково, только вот не думал, что на это требуется столько сил.

Пришлось и прокряхтеть, и прорычать, но всё-таки удалось подняться, уперевшись и ухватившись за всё, за что только можно было.

Спасибо, что не обоср…

Обычно день начинается с определённой рутины, которую я нарабатывал дисциплиной.

На пользу телу и разуму, разумеется.

Но в чём разница между тем, чтобы начать день с алкоголя, что даст лучший эффект при текущем состоянии, и тем, чтобы пыжиться с физической активностью и душем — я себе не дал объяснения.

Моя задача сейчас не сберечь себя, а довести дело до конца.

Нет никакого смысла в способах и методах заботы о себе.

Подохнуть — и обрести долгожданный покой.

***

Пока поток мыслей определял моё состояние, я и не заметил, как разлёгся в кресле, безмятежно покуривая сигарету и стряхивая пепел на пол, обращая внимание лишь на то, до куда доходит взгляд: на свои работы, на уголок с проигрывателем, на мольберт, на инструменты для рисования и на…

***

— «Где вы с ней познакомились?»

Снова голос. Тоже знакомый настолько, что был слуху словно родной.

— «Я же сказал, мы одногруппники».

— «Насколько надо было разочароваться в жизни, чтобы обратить внимание на такого, как ты».

— «Не твой, вот и бесишься».

— «И слава тебе, Господи» …

***

Не приведи день, если подобные воспоминания возникают не как напоминание о важном и упущенном, а одним из свойств нахождения в Чистилище.

Ведь сильнейшую эмоциональную травму, после которой полжизни не мог смотреть сериалы, я приобрёл после финальной серии «LOST»2[2].

Таким образом я осмотрел всю комнату до мельчайших деталей, пока жар от тлеющей сигареты не настиг пальцев.

Когда я поджигал следующую, пришла и мысль о том, что хорошо бы сжечь всё, что было вокруг меня.

Ведь оно — обо всём и ни о чём.

Надо было снова встать.

Попробуем по порядку: открыть окно, снять одежду, помыться, приготовить… ладно, заказать что-нибудь поесть.

Стоило подумать о еде, как меня тут же стошнило желчью прямо на пол.

Хорошо, пока без еды, но что-нибудь попить организму было крайне необходимо.

И снова залп, но поменьше.

Вот же необучаемый кретин.

***

После всех манипуляций, что заняли два, чёрт побери, часа, я, обессиленный сильнее, чем после пробуждения, восседал на кухне.

«Манипуляции» — открыть окно, помыться и покурить.

И снова не заметил, как Матильда наблюдала за мной.

Я не могу взглянуть ей в глаза, хотя бы в её сторону.

Запах рвоты заполонил всю квартиру, надо было убрать.

Надо убрать, надо встать и убрать.

Встать и убрать.

Встать. Убрать.

За очередными заговорами самого себя мимо сознания прошел момент уборки последних остатков продукта протестовавшего организма.

То ли слабость, то ли сонливость снова окатили меня — но определить в ощущениях я не смог.

Кресло, на которое упал мой взгляд, будто отвечало на насущные вопросы, перманентно возникающие в голове.

Так и не заметил, как передал своё сознание на нём Морфею.

Седьмое мгновенье

«Не теряем время!»

До меня донёсся щелчок замка. Я был слишком слаб, чтобы реагировать. Просто лежал, врастая в кресло.

— Тихон, сынок, ты дома? — настиг меня женский голос после того, как на пол коридора выложили наполненные пакеты.

— Лучше бы не просыпался, ёб вашу мать… — выдохнул я со стоическим страданием.

— Тихон? — выискивал меня голос матери ещё раз, пока она не вошла в комнату.

Я всё так же безучастно лежал в кресле.

— Привет, сынок, — поприветствовала она меня уже лично. Рядом с ней стоял и отец.

Странно, но я не чувствовал на себе взгляд двоих людей, скорее, — ощущение присутствия незваных теней призраков, действующих на нервы, чем на то, что стоит обращать внимание.

— Что вы здесь делаете? — спросил я, не скрывая раздражения. — Мне помощь не нужна, можете уходить.

— Мы сначала приехали в больницу, но там сказали, что ты выписался.

— Ну и ладно, — ухмыльнулся я. — Только с чего вы решили, что я приеду на квартиру?

— Почему ты не называешь это место своим домом, в который вложил силы, средства, время и разделяешь с любимыми людьми? — подал голос отец.

— Дурной подход — отвечать вопросом на вопрос, — злорадно отметил я. — И с какими ещё «любимыми»? С собой и мной?.. Я жив, инвалидом не стал и позаботиться о себе всё ещё могу сам.

— Можешь, но не будешь… Учитывая оставленную после себя кровавую баню, — с печальной горестью добавила мать.

— … Спасибо за уборку, — только хватило меня на ответ.

Они медленно и осторожно продвигались ко мне, а я достал сигарету из пачки и закурил.

Оба округлили глаза:

— Ты куришь? — в один голос удивились те.

— Уже лет десять, родители года, спасибо, да, — выдыхая, ответил я.

Никто не знал, какие слова могут быть уместны и не отвергнуты сразу, поэтому какое-то время царило неприятное молчание, пока отец не продолжил:

— Мы тебе привезли кое-что по мелочи… Нам врачи объяснили, в каком ты можешь быть состоянии… Чтобы снять лишнюю нагрузку.

— «Снять лишнюю нагрузку?» — почувствовал я движение своих бровей. — Заказать еду — это нагрузка? Какого… какого хрена вы припёрлись сюда? — отбросив притворную тактичность, начал я выяснять отношения.

— Ты наш ребёнок, как мы можем оставить тебя в таком состоянии? — опешила оскорблённая мать.

— С чистой совестью. Я уже не знаю, сколько раз нужно повторять: мне не нужны ни вы, ни ваше сочувствие; ни забота, ни любовь, ни одолжение, ни заглаживание какой бы то ни было вины, ни навязчивая жалость — ничего, — тело напомнило о том, что я всё ещё слаб для сложносочинённых предложений и какого-либо напряжения, как минимум. В глазах потемнело на некоторое время.

— То есть ты предлагаешь нам смириться с попыткой покончить с собой и желанием продолжить довести себя до могилы? — заключил отец.

Комната снова погрузилась в гнетущее молчание. Сделав последнюю затяжку сигаретой, я потушил окурок о подлокотник кресла и выбросил тот на ковёр, не потерявший изящности в моём пренебрежении.

Мгновенье застыло в тишине.

***

— «Ты что привезла?» — снова наведались ко мне воспоминания.

Она…

Как же её звали? И почему у меня ассоциация с О́дином?

Валексия?

Нет, это просто выдуманное мною слово…

Валькирия?

В этот раз неуверенность сменилась достоверностью.

Она недоумённо посмотрела на меня тогда:

— «Эм, ковёр», — очертила и обвела девушка верх-вниз руками в воздухе свёрнутый рулон, словно на презентации. — «Прямиком из Персии».

— «И ты его сама дотащила?»

— «Да кто мне поможет?»

— «Как насчёт…» — так. Имя или прозвище растворилось в тишине.

— «Уж лучше самой…» — неутешительно вздохнул силуэт.

***

— Да наплевать мне, что вы думаете, и что чувствуете при этом — тоже, — вернулся я обратно к крайне неприятному разговору. — Я несу ответственность только за себя, а за вас и за ваши чувства — только вы сами, тем более, когда в них я нисколько не заинтересован.

— Господи, мы же не враги тебе, за что ты до сих пор злишься? — снисходительно и с нарастающей обидой спросила мать.

— Конкретно сейчас — за то, что суёте свой нос туда, куда не звали и не просили, а в целом — за то, что вы не поняли моих слов сразу.

Раскалённая атмосфера почти достигла своего катарсиса.

— Вы мне не нужны, — продолжил я, прилагая остатки сил для завершения разговора. — Благими, социальными, родительскими… да с любыми намерениями. Мне они не интересны нисколько, как и вы… Уходите, у меня нет сил даже на то, чтобы встать.

Я уже почти было потерял сознание, как вспомнил об открытом вопросе:

— Вам Матильда позвонила?

— Да! — ответила мать.

— Как… как ей удалось?

— Я не знаю, мы не знаем, — запнувшись, снова отвечала мать. — Просто дозвонилась и кричала, я сразу поняла, что надо трубить во все колокола…

— Каким образом?

— Просто почувствовала…

— О, Господи… — с презрением вырвалось у меня. — Вы её пытались забрать?

— Она отказывалась уходить, думали, засыпать ей корма и воды, но ты нас опередил. Даже свет ей был не нужен. Ей нужен был ты, живой… Она макушкой ударилась, видимо, во время того, как, ну, всё это происходило.

В этот раз я почувствовал, но смог сдержать слёзы.

— Спасибо, что позаботились о ней.

— Тихон, — Маргарита подошла вплотную к креслу и пыталась взять меня за руку, но мне хватило сил отдёрнуть её. — Ты отдохни и подумай о том, что жизнь состоит не только из потерь и всего плохого, что происходит. Тебя не просят не сдаваться и быть сильным во всём. Просто отдохни — и живи дальше. Мы все там будем.

— Так и напишите на моей урне или могильном камне, — ухмыльнулся я с издёвкой. — Или на лбу, в конце концов. Разницы нет.

Это были последние слова, на которые хватило сил перед тем, как оставить эту реальность позади.

***

Очнувшись ранним утром — уже никого не было.

Лишь тишина, что всегда со мной.

Восьмое мгновенье

«Работаем!»

И снова мне нужно было подняться. Запах еды и чистоты — первое, что почувствовал после очередного нежелательного пробуждения.

В этот раз обошлось без рвотных позывов.

Кто-то укрыл меня пледом. Как это мило и совершенно… абсурдно трогательно. Не нужна мне забота от тех людей, от которых не желаю её получать.

Градацию между неблагодарным мерзавцем и самодостаточностью оставлю на суд живым и тем, кто пытается найти причину для поведения и отношения ко всему, что свойственно человеку.

Матильда вернулась спать на своё место, стоило мне освободить его, что неприятно, но неожиданным не было.

Мне очень не хватает её тепла, ровно как и невыносимый стыд не позволяет к ней приблизиться или удержать взгляд на её холке дольше, чем едва заметный миг.

Кухня чувствуется… наполненной. Не столько забитым холодильником или едой на столе и на плите, сколько ощущением, что здесь царила жизнь, пока я спал мертвенным дрёмом.

Снова записки, Господи помоги… но хоть в этот раз — дельные и касающиеся еды:

«Не забудь добавить сыр», «Не забудь убрать в холодильник», «Береги себя, ты обязательно преодолеешь и этот этап, каким бы ужасным он ни был. Пока жив человек — всё возможно».

Я ухмыльнулся, читая последнюю, — значит, и шанс покинуть «бренный мир» остаётся возможным. Очередное напутствие, о котором никто не просил, лишь бы не тратиться на похороны.

… В общем-то, можно понять и эту позицию.

… Но я им благодарен за всё. Кто, если не родители, примут тебя, в какую бы редкую сволочь ни превратился их ребёнок?

В большинстве случаев.

Мне нужно было подтянуть или перевязать бинты. Раны почти не кровоточат, а если и так, то и не замечаю.

Неожиданно, как подарок не по адресу, хорошая новость: порез на правой руке был неглубоким. Слишком мелким, чтобы остался шрам.

А вот то, что уже свойственно мне — ирония, заключающаяся в том, что порез на левой — отдувался за них обоих.

… Разве я не проткнул обе руки почти насквозь или меня в этом убедил искажённый эмоциями рассудок?

Не знаю. Снова… снова что-то навевает в подсознании…

***

— «Это “Пеларгония-плющелистная”, дружище», — выдохнул образ, рассказывающий мне о чём-то со слезами на глазах, сам того не замечая…

Моё состояние сейчас — это некая преемственность и воздействие от другого человека? Но я не могу вспомнить, какую роль он играл в моей жизни. А пеларгония, это вроде бы… цветок?

— «Перед отпуском были на задании, где впервые испытали их в боевых условиях. Система автонаведения приняла нас за противника, Тея чуть монитор не снесла перед собой, проклиная техслужбу» …

***

Так…

Нет, не так. Вообще не понимаю, о чём идёт речь, причём здесь цветок, война, какая-то Тея, и почему… никак не могу вспомнить имя, плакал с улыбкой на лице, от которой холодило в душе́?

***

С чудовищным усилием приходилось проталкивать в себя пищу вместе с болью, словно разрывавшей желудок и кишечник на части. Но и силы, справедливости ради, также насыщали энергией тело.

Решил проверить и телефон, в сопровождении трапезы. И каждый раз, когда читал сообщения от людей, о которых и забыть успел, — и боль прошла, и сами люди словно просто растворились в памяти.

Ухмылка, полная разочарования, не покидала меня во время всего действия.

Да, мы становимся значимыми только тогда, когда нас нет.

Ну погоревали бы пару минут и вернулись к своей жизни.

Делов-то.

Надо было решить, было ли у меня что-нибудь на повестке дня или придумать себе занятие, чтобы не сойти с ума взаперти в воздвигнутой собственными же руками клетке.

Мог бы пойти в мастерскую, узнать свой «рабочий» статус, а там — видно будет.

***

Мне всё ещё не хватает сил, чтобы уверенно стоять на своих двух, пусть даже не самое продолжительное время.

Приветственный перекур перед входом куда-либо — своего рода традиция, везде, где бы я ни оказался. Наверное, помогает переключиться с одного действия на другое, а может, я даю оправдание и объяснение своим зависимостям.

Но вера в рабочий и обоснованный смысл моих аддикций сильнее, чем потенциальная закономерность в виде мучительной смерти, о которой нам напоминают этикетки на пачках.

Да хоть какая — лишь наступила.

О чём-то таком я и размышлял, стоя в курилке комплекса, как о причинах, зачем и с чем сюда вообще припёрся.

Голова работает так же плохо, как и после пробуждения в больнице, даже связать воедино односоставную мысль — довольно энергетически затратное и изматывающее действие, что уж говорить о том, как бы держаться более-менее здравого и здорового вида с непомутнённым рассудком человека.