Производные смерти

— Спасибо за… всё, — увядающим голосом только и сказал я перед тем, как предаться забвению.

Одиннадцатое мгновенье

«Стабилизируем!»

Очнулся я, видимо, в середине следующего дня. Голова была чугунной, но не болела.

И рана покрылась корочкой, которую я с лёгкостью отковырял.

На тумбочке лежали две записки, одна из которой была прикрыта несколькими блистерами с лекарствами. Весьма уместно, с учётом заново собранной аптечки накануне.

А, может, это было и не вчера…

Подтянув к себе Августовскую… Августиновскую?..

Блять.

Неважно, — я с усилием прочёл содержимое. Господи, спасибо его способностям к разборчивому почерку. Ничего особенного, лишь рекомендации по приёму таблеток и общие советы по поддержанию здоровья.

Другая, от Марии, гласила следующее:

«Мне понравилась твоя кошка. Погладила её на прощанье, а это — мой номер на случай, если ещё чего удумаешь и понадобится вызвать врача. Думаю, немного упростит жизнь, в твоём случае.

P.S. Не обольщаться и не подумай ничего лишнего, предлагаю лишь из-за кошки, не могу больше смотреть, как домашние теряют своих хозяев, оставив тех ни с чем. Неси ответственность за свой выбор перед живым организмом».

Далее — был указан её номер.

Потянувшись за телефоном и, снова не удержав его в руках, я положил его рядом с собой и вбил номер в список контактов.

Как минимум — из чувства благодарности, иная другая причина была связана с тем, что хотелось бы их отблагодарить за помощь.

Хоть той же шаурмой.

Никто не обязан нянчиться со мной и прибегать по первому зову, а её команда — уже второй раз за последнюю неделю (подумать только, прошла всего неделя!) оказывается рядом.

***

Выпив необходимое количество таблеток и подавив рвотный рефлекс, я почувствовал, будто прибавились силы, а значит — надо было думать дальше.

Я проверил уведомления на телефоне — ничего необычного и никто за меня не хватается.

Меня это устраивало.

Плед, в который заботливо или по необходимости укутали, фельдшеры забрали с собой.

Не знаю, почему я обратил на это внимание.

Пока крутился барабан в стиральной машине, закручивались и мои мысли, попутно предаваясь… не знаю, обед или ужин это был, — просто приём пищи. Нашёл, где усложнять.

Только совесть гложила меня от того, что вовлёк людей в свою ситуацию. Они тут ни при чём, никто не должен, и я бы не желал разделять такую ответственность с кем-либо, особенно усложнив им жизнь.

Пусть они и не согласны с моей позицией.

Я снова опустился в кресло, после всех выполненных хлопот, пытаясь собрать в единый механизм те шестерёнки, что никак не образуют цельную мысль.

Хотя бы о чём-нибудь.

У меня осталось два варианта: пустить пулю в голову, либо, внезапно озарившая меня идея — отправиться на войну, мерещащуюся во снах.

Второй вариант сложнее всего в реализации, засим — остановлюсь на первом. Ни к чему брать грех на душу, когда имеется куда более гуманная альтернатива. А чем избавление себя от мук не её высшее проявление?

Пусть и следуя отчаянию, трусости и слабости.

И где же мне раздобыть оружие?

***

—ВНИМАНИЕ—

—СИГНАЛ—

—ЭФИР—

«Внимание! Сегодня, 27 ноября 2025-года, так называемый “Совет по науке и безопасности” перевёл стрелки “Часов Судного дня” на положение 23 часа 59 минут и 20 секунд, что является самым максимальным показателем приближения неминуемой угрозы уничтожения мира в результате…»

***

… «Видение» или… Я даже не знаю, как называть то, что пронеслось только что в моём сознании, оборвалось так же неожиданно, как и началось.

Я подумал о той войне и… Услышал до боли знакомое объявление, озвучивающееся раз в год каждый январь. У Феликса в заведении.

Не было ни единой причины, почему оно могло появиться в ноябре, если только…

Нет. Это всего лишь побочный продукт повреждённого сознания — галлюцинации. Не более.

Да и что я знаю о войнах, пусть и некоторые из них воспринималась личным событием… Почему-то.

Может, это как-то связано с предыдущими «видениями», где речь шла о «Пеларгониях»?

Ладно, неважно.

***

Пока я шерстил по интернету, в поисках лёгкого и незамысловатого получения лицензии на оружие, что, оказалось, задачей не из простых, на некоторых сайтах всплывала контекстная реклама. Кто бы мог подумать, что «большой брат» следит за всеми нами — через предложения о всевозможных ежедневниках и блокнотах для записей, например. Я лишь невольно ухмылялся подобному (не)совпадению.

К сожалению для Смерти, рекламе удалось переключить моё внимание на поиск ближайших магазинов с канцелярией. В квартире не оказалось ни блокнотов, ни захудалой ручки.

В квартире у художника, да.

Переведя дух и набравшись сил, я направился к ближайшему к дому магазину с канцтоварами.

Я было остановился перед дверью, буквально на мгновение, снова, но в ту же секунду взял себя в руки и начал расхаживать мимо стеллажей.

В последний раз я обращал внимание на принадлежности для ведения записей только перед первым курсом учёбы.

В них я и реализовывал первые шаги творческого порыва, а от руки и вовсе писал только в школьные времена, что закончились около восьми лет назад.

И почему я об этом думаю?

Секунду, я о чём-то думаю.

Вернувшись в реальность из образовавшегося потока ностальгии, я смотрел на ежедневники. Взял один, наименее отталкивающего вида, несколько ручек с толстым корпусом и карандаш с точилкой на случай, если единственное, что я могу выразить в письме, снова окажется рисунок.

На остальное я не обратил ни единого внимания, и только лишь благодаря рефлексам и мышечной памяти не был похож на застывший во времени безмолвный исполин, не разучившись базовой коммуникации.

***

Сегодня сухо и серо, небо затянуто плотным ковром из облаков. Погода соответствует моему состоянию, но, по крайней мере — не доставляет никаких неудобств.

Я шёл, думая о том, где мог провести время в пробах новоприобретённого пера.

Мне нравится сидеть в кофейнях, но уже никогда не стал бы целенаправленно брать кофе или чай. А вот какао — вполне себе сойдёт.

Что-то кольнуло в сердце, при слове «какао».

Не заметил, как дошёл до центра города, не слыша ни музыки, беспрерывно играющей всё время, ни обращая внимания на всё вокруг. Было только неуверенное движение ног, шаг за шагом.

Случайный маршрут довёл меня в одно из заведений знакомой сети.

Мне нравилось проводить там время с…

Стоило только подобраться к этой мысли, как почувствовал разрастающийся пузырь в груди. Стало трудно дышать, вновь нахлынули слёзы, что сумел подавить только облокотившись на ближайшую стенку.

Просто дышать, медленно и глубоко.

А может, и по «квадрату»5[5].

— С вами всё в порядке? — окликнула меня прохожая женщина.

— Да… — выдавил я из себя. — Просто нужно отдышаться, не беспокойтесь. Такое бывает.

— Скорая не нужна?

Я помотал головой. На том женщина и пошла дальше.

И когда люди стали чутче зачерствевшего сухаря?

Или я?

Более-менее придя в себя, я достал сигарету и начал курить в сторонке от входа в кофейню, как кто-то задел моё плечо, приведя в крайнюю степень раздражения.

Ненавижу, когда меня касаются.

— Pardon! Je ne vous ai pas vu! — квакнули мне что-то похожее на извинение, судя по интонации. Оно исходило от девушки, которую заметил только после того, как она начала говорить на неизвестном мне языке, а не от того, что она и стала причиной моего возмущения.

Французский, наверное. Компания из трёх человек растянулась по всей ширине не самого узкого тротуара и, всё же, умудрилась задеть меня, стоявшего у стены здания.

Я неопределённо кивнул, поднося сигарету ко рту, пока те не скрылись за дверью кофейни, у которой стоял и в которую направлялись и они.

«Но по сторонам смотреть, всё-таки, лишним не будет, лягушатники болотные», — думал я про себя. Ни к чему проявлять агрессию к случайным людям и случайным ситуациям.

И откуда во мне вскипела подобная реакция на житейские ситуации, на которые я никакого внимания не обращал и при жизни?

Забавно рассуждать об этом так, словно я и в самом деле мёртв.

Отогнав ненужные мысли и выбросив окурок, в кофейню зашёл и я, подавив «дверной позыв», что даётся сопротивлением, но выбор между поддаться ему и обратить на себя внимание — не оставляет сомнений.

Старался не думать о том, что навевает обстановка и атмосфера, в которую я попал. Снова. Не думал, что когда-нибудь вновь переступлю порог какого-либо места из прошлой жизни, особенно того, что имеет общий дизайнерский стиль, в какой бы точке сети ни оказался.

Не думать об этом. Здесь, конкретно в этом месте — я в первый раз. Это всё, на что следует опираться.

И не цепляться за мысли.

***

Места было достаточно, несмотря на ноутбучно-планшетных «крыс». Можно провести время, не побираясь и не бегая глазами в поисках хоть какой-либо свободной табуретки.

Когда я подошёл к кассе, передо мной стояла знакомая троица, что-то бурно обсуждая между собой громким шёпотом…

Громким шёпотом? Это как?

В смысле, они и правда шептались, но как-то… громко.

Я начинаю сомневаться в значении слов или своих лексических способностях?

Они были единственными в очереди, следом за ними — я.

Как же вкусно пахнет от девушки, что толкнула меня — та стояла ко мне ближе всех, пока её компаньоны пытались определиться с выбором.

Я предался этому запаху и растворился в нём, лишённый возможности двинуться с места.

Ненавязчивый и очень приятный. Сандал, ваниль и кедр, наверное.

Удивительно.

Не помню, когда в последний раз я обращал внимание на запахи, если это не продукт человеческой жизнедеятельности, что каждый день ощущается тем или иным образом от меня же самого.

Я не заметил, как за мной возникло ещё два человека, увеличивая ветку ожидающих, да и сколько я простоял в моменте — тоже не задался вопросом, до этой секунды.

Троица и не думала сбавлять обороты, пока несчастная бариста, замерев перед ними, ожидала, наконец, решения.

Я решил немного продвинуться вперёд так, чтобы периферическим зрением или ощущением присутствия напомнить о том, что туристы — не единственные участники очереди.

Стоило сделать шаг вперёд, как тут же на ногу, вновь не заметив вокруг себя никого и ничего, грузно наступила моя новая благоухающая знакомая.

— Ай! — немного скривился я, но снова лишь раздражение выразила моя гримаса.

«Вот же пиз… неваляшка косолапая», — не отступал я.

— Oh, pardon! Désolée, — подняла на меня взгляд мой притеснитель. Виновато улыбнувшись, добавила по-русски, с лёгким французским флёром. — Извините, пожалуйста! Мы все растворились в общении друг с другом, — переводя свой взгляд с меня на людей, прибавившихся позади, снова изобразив неловкость перед возникшей ситуацией.

Повернувшись к своим спутникам, та, видимо, призвала поторопиться и уступить дорогу остальным ожидающим.

Наконец, они отошли, и я отрапортовал потрёпанной бариста мой заказ:

— Большой какао с шоколадом и гималайской солью, пожалуйста. Карточкой оплата будет.

— Спасибо большое, пару минут, — благодарно выдохнув ответила она.

Я отошёл и отстранённо ждал свой заказ, пока не вспомнил, что хорошо было бы занять место, пока он готовится.

Фантастическое трио забрало свои напитки и направилось к выходу, как вдруг всё та же девушка окликнула их неведомыми фразами, и те, немного подумав, с чем-то согласились, после чего направились на второй этаж.

«Растворились в общении друг с другом», — прокручивал я услышанную ранее фразу.

Чего?

Удивительно, как может звучать один и тот же язык от людей из разных уголков мира.

Вновь задумался о том, отчего подобное размышление овладело мной, в принципе.

К слову, о внимании. Я заметил, что места на первом этаже были полностью заняты людьми.

Все эти люди оказались намного оперативнее в своей находчивости, чем я.

Спохватываться было бессмысленно, поэтому смиренно ждал свой какао.

***

Поднимаясь на второй этаж, держа стакан двумя руками настолько уверенно, насколько неуверенным был мой хват, пробегая глазами, я обнаружил лишь один свободный и вполне приемлемый простенок.

Он был параллельно месту с широким кофейным столиком, диваном и двумя креслами вокруг него.

И занято это место было всё той же троицей.

Делать было нечего, да и, по большому счёту — всё равно, лишь бы то, что не приколочено в пределах досягаемости их туловищ и конечностей, не полетело в мою сторону.

Осторожно поставив прикрытый стакан на столик, а затем и рюкзак в свободное кресло, я неуверенно и медленно открыл его, вытаскивая необходимое содержимое.

Наконец, присев и нервно выдохнув, я осмотрелся, заметив, что троица поглядывает в мою сторону, щебечась между собой.

Я не придал этому какого-либо значения, но край периферического зрения, всё-таки достигал их компании.

Я обратил внимание на музыку, что играла здесь. Ненавязчивая, спокойная, безликая.

И она мне не важна, от внешних шумов отвыкаешь, существуя с наушниками на пару бо́льшую часть жизни.

Сняв с себя пальто, я растворился в прострации, безучастно пялясь на дневник.

И о чём мне в нём писать? Зачем и для чего? Возникали последовательно вопросы один за другим, пока разворачивал с него плёнку, скомкав в полиэтиленовый клубок и выбросив в ближайшую урну.

Я вновь переоцениваю свои возможности в том, что могу подниматься с места сколько заблагорассудится. Взгляд проникся небольшой теменью и пришлось крепко зажмуриться, чтобы нивелировать побочный эффект от «чрезмерной» активности.

Какао был вкусен… вкусным?

Не важно.

Открыв ежедневник, я какое-то время смотрел на пустой лист.

«Ему бы какое-нибудь название дать», — думал я. — «Четыре плюс способа умереть по-идиотски»?

Г-господи. Я ещё и отупел. это было очень плохо, по-детски вульгарно и вообще — фу.

И куда подевалась моя творческая фантазия или хотя бы расположенность к ней? Картины я писа́ть могу, а облечь слова в оригинальную форму мысли — нет?

«Когда не можешь сдохнуть», — Пушкин переизобрёл русский язык именно для этого предложения, не меньше.

С другой стороны — к чему какие-либо условности и формальности? Мой дневник — моя поэзия и натюрморт.

Натюрморт…

Я улыбнулся.

«Дурак и Жизни был не мил, и Смерть его не принимала».

С усмешкой смотрел я на заголовок кривой прописью. Взгляд мой не намеренно перевёлся к той девушке, которая тотчас, почувствовав его на себе, пересеклась с моим.

Свой я тут же отвёл и пытался вновь сконцентрироваться на том, что лежало передо мной на столике.

Краем взгляда я увидел, что она поднимается со своего места, с проводом для зарядки устройств в руке, и направляется в мою сторону. Подошла она на тактично-почтительное расстояние и заговорила:

— Pardonnez-moi? — обратилась та. — У Вас не найдётся… Fiche? — показывая на проводе место подключения для штекера. — Забыла русское слово…

— Штекер? — подсказывал я.

— Да, merci! — облегчённо выдохнула она. — Штекьер, точно.

— Да, момент, — ответил я с усилием, медленно поднимаясь со своего места к рюкзаку. Шлейф её аромата вновь добрался до меня, но я не рискнул остановиться и глубоко впитать его каждой клеткой своего обоняния.

«Не развивай эту мысль», — одёрнул я себя, вручая штекер девушке, чьи пальцы легко и нежно коснулись моих при его передаче.

Взглянув на неё, я невольно подумал о том, с каким выражением лица происходило всё действие.

— Merci bien, — промурлыкала та, чьё прикосновение пропустило через меня невиданный разряд тока, добравшийся до глубины души. — Я верну, когда попросите, — улыбнулась она в финальном штрихе, мимолётно переведя взгляд на мои руки и стол перед тем, как развернуться обратно ко своим компаньонам.

Я лишь кивнул, пытаясь держаться естественно.

Вернулся и я в своё кресло. Что это было, что со мной происходит?

Не важно. Бесполезные размышления о мелочах, что растворятся вечностью — не имеют никакого значения, что при жизни, что при смерти.

***

Дальше заголовка я так и не продвинулся, посему и решил довериться моим неизменным соратникам: музыке, что давно не воспринимаю, лишь бы не оставаться наедине с давящей и беспросветной тишиной; и рисованию, за неимением возможности выразить происходящее со мной и во мне словами.

Потянувшись за стаканом, я снова почувствовал, а затем и заметил на себе взгляд девушки со штекером.

Бинты оголились. И впрямь чудная картина, где человеку, что хотя бы с виду не разваливается на части, требуется усилие для поднятия стакана, сопровождая процедуру болезненными и неосознанными гримасами.

Нисколько не смутившись, меня вновь окатило возмущением, на этот раз из-за того, что на меня бесстыдно пялятся.

Не имею представления о культурных особенностях у французов, но, всё-таки, мы не в Лувре, и я не музейный экспонат, чтобы была причина глазеть тремя парами глаз, в конце-то концов!

Ладно… Украдкой и я поглядывал на эту девушку, но уж не столь наглым и беспардонным образом. Незаметно и учтиво, насколько мне представляется и хочется верить в то, что не занимаюсь каким-либо нарушением личных границ.

При всём этом описать её я смог только тогда, когда снова подкралась мысль о том, что бы я мог сказать об этой незнакомке, что встретил двадцать минут назад…

Тем временем

— Il te dévore du regard comme César regardait Cléopâtre.

— Ne le dérange pas, Faby. Laisse-le regarder.6[6]

Тихон

Надо взять себя в руки и обратить внимание на то, с чем и для чего сюда пришёл — дневник.

***

Я не помню, каким образом в нём образовался рисунок предпочтительного жанра — какофония абстракционизма.

Обмякнув в кресле, решил не тратить силы, коих не было, на дальнейшие пробы насилия над собой, над тетрадью и над ручкой.

Можно просто насладиться какао, музыкой и… Снова взгляд на неё при слове «насладиться» …

Господи…

Она мягко улыбнулась, и её спутники, заметив её финт, развернули ко мне свои головы.

На этот раз я не отвёл взгляд, и так же ответил ей улыбкой, пусть и такой...

Не самой привлекательной.

Девушка, тем временем, грациозно кивнула на дневник и руками, воспроизведя в воздухе схему письма или рисования, вопросительно качнула головой, повторив вопрос уже вслух после небольшой паузы и моего замешательства:

— Peintre?

— Эм, иногда.

— Mais pas aujourd'hui?7[7] — с искренней верой и убеждением в моих лингвистических способностях задала она следующий вопрос.

«Чего, блять?», — первая реакция мозга, оставшаяся в пределах сознания.

— Вот это я уже не понял, прошу прощения, — с нервной неловкостью ответил, не убрав эту дебильную улыбку.

Она ещё раз улыбнулась в ответ, а я окинул взглядом остальную компанию: ещё одну девушку и юношу. Те с интересом и округлыми глазами наблюдали за происходящим.

— Se joindre à?8[8] — прозвучало от моей случайной собеседницы вместе с движением руки, чья ладонь лёгким и воздушным похлопыванием по дивану приглашала занять место рядом с ней.

— Эм… Нет, спасибо большое, — покачал я головой, и ответив на предполагаемое предложение настолько дружелюбно, насколько возможно.

Правда, ответил я машинально, по привычке, не подразумевая отсутствие какого-либо желания.

Желание…

Это было моим желанием или прельстило внимание к себе от того, кто одарил редкой теплотой, не совершая при этом ничего особенного?

Слишком много вопросов за последние полчаса. И формируются они какими-то странными словами, что сроду не использовал. Тогда как то, что было свойственно мне — будто растворилось в вечности.

— Предложение будет в силе, если передумаешь, — прервав мой самоанализ учтиво и дружелюбно отметила она, улыбнувшись и возвратив внимание к своим друзьям.

Я снова лишь кивнул, в качестве неопределённого ответа.

Странно. Её русский — на уровне носителя, несмотря на французское происхождение (если моё предположение верно), отчего же она при общении с очевидным носителем местного языка, не говоря об иных культурных различиях, переключается с одного на другой — мне было неясно.

Может, ей несколько затруднительно переключаться между своими людьми, с кем разговаривает на родном языке и теми, кто…

Стоп.

Снова цепляюсь. Не цепляться, Тихон. Пропускай мимо себя, а не через любые мысли, сбивающие прицел!

Возможно, она таким образом заигрывает и располагает к себе, а возможно, и первое предположение. В сухом же остатке — какая разница чем угождать собственной заинтересованности, что так и не найдёт дальнейшего развития? Пусть оное правило не везде и не ко всему применимо.

Мне необходимо думать дальше относительно себя и тех вопросов, что ребром стоят между мной и смертью.

А они (она) — отвлекают, хуже того — дадут причину лелеять и раскалять давно затухшую надежду. Просто надежду, как само явление, давно покинувшее меня.

Вспомни, что произошло с…

***

Я всё же направился в их сторону, после всех рассуждений со своим напитком в руках.

Я неисправим, с другой стороны — это всего лишь один из способов скоротать время. Засыпая — я ни о ком из них и не вспомню, как и они обо мне, кроме того, как расцветает моя способность раздувать из мухи слона.

— Changer d'avis? — спросила незнакомка с горящими пламенем глазами и своей уже знакомой мне лучезарной улыбкой. Её компаньоны тоже одарили меня пылкой реакцией, сопровождая каждое движение, как только я попал в их поле зрения.

Вероятно, очередная незнакомая мне французская характерная особенность. Не надо было пропускать мимо ушей дисциплину по межкультурной коммуникации, тогда бы и я не чувствовал себя неловко с их манерами, в том числе направленными в мою сторону.

К слову, об её друзьях — они были… размытыми.

Я видел их, даже мог бы описать внешность, но каждый раз, когда я оборачивался в их сторону, мне казалось, будто я вижу только силуэты, пока не сфокусирую на них взгляд.

Странное явление, будто я в игре со сбитыми графическими настройками.

— Подумал, почему бы и нет, — ответил я, с некоторой осторожностью присаживаясь на диван, не слишком близко, но достаточно для расстояния вытянутой руки. Моя соседка чуть сменила позу, для комфортного пребывания на диване двоих людей. Такой незначительный жест, но во мне он вновь растёкся теплом. Хотя, совершенно точно, обусловлен он был возникшей ситуацией, но никак не целенаправленно относящийся ко мне… А эгоцентризм во мне всё так же благополучно процветает, неподвластный ни смерти, ни какому бы то ни было контролю при жизни. — Если я правильно понял вопрос, конечно, — неловко и дипломатично добавил я.

— T'inquiète, мне нравится ставить людей в неловкое положение, — непринуждённо объявила она.

Я лишь приподнял брови, не найдя слов, обведя глазами её окружение.

— Эм, без злого умысла, не подумай, — поспешила объясниться та со всё той же кокетливостью и добродушной улыбкой. — Вас, русских, на эмоции с незнакомцами не пробьёшь, а пережив конфуз — человек расцветает, как…

— Кактус, — закончил непроизвольно я за неё. — Извини, вырвалось.

— Кактус! Magnifique! — засияла она ярче прежнего.

Девушка, сидящая напротив нас, застрекотала то, что я даже отдельными словами разобрать не мог, обращаясь к своим соседям. Закончив, все трое снова непринуждённо засмеялись.