Производные смерти

— Я… не смотрела этот сериал, прошу прощения.

— Завидую.

— Настолько хорош?

— Лучший, — не задумываясь ответил я.

— А… Как Вы думаете, с каким персонажем Вы бы могли себя ассоциировать?

— Вы ведь не смотрели…

— Вот и будет мне стимул для вечернего времяпровождения.

Я задумался.

— Кристофер.

— Поделитесь причиной выбора? В двух словах?

— Ну… Он старается, но…

— Но?

— От него одни проблемы. В первую очередь — от и для себя самого… Всего доброго, — попрощался я.

— До встречи, спасибо!

Десятое мгновенье

«Давление?»

Выйдя на подмёрзшую улицу, я не знал, куда пойти дальше, да и что делать, в принципе.

В компании сигареты я невольно вспомнил, как бродил по продуктовым или, в целом, по магазинам — бесцельно, чем по надобности.

Всегда нужно чем-то себя занять, в каком бы состоянии ни находился.

Когда-то психологи связали данное явление с какой-то особенностью тревожного характера, свойственного мне.

Или это был психиатр — не важно. Смысла больше не становится, как и причин думать, будто это какая-то проблема — занять себя чем-нибудь, и необязательно общественно или личностно полезным.

В моё же случае, как минимум, дома не было алкоголя. Чем не повод побродить по магазину?.. Магазинам.

Давно не заходил в «Азбуку вкуса», особенно целенаправленно. Но деньги, как и финансовая составляющая, в целом — потеряли прежнюю опору и ценность.

С собой я не унесу ни копейки, а то, что есть — не нужно никому, кроме меня.

Но не настолько, чтобы разом потратить их на виды благих дел.

Обойдутся.

Нуждающиеся намного богаче меня хотя бы потому, что там, где нужда — там и тяга к жизни, а где жизнь — там и надежда.

А не заходил я сюда, потому что до сих пор свежа травма, где за двухсотграммовый лоток с салатом Мимоза выдвинули ценник в семь долларов. Семь долларов за салат, являющийся одним из культурных кодов Родины и стран СНГ, в целом. Да, он был с красной рыбой, но… мать вашу, двести граммов за семь долларов.

Обнаглевшие — обнаглели.

… Или я выбрал не ту профессию. Магазин ведь не виноват, что я не могу позволить себе... Нет, ну вы видели? Двести граммов за семь долларов!

Итак, вино, игристое, настойки, ликёры, какое-то неопределимое пойло, и ещё одно, и ещё — и так до конца всего питейного ряда.

На глаза попалась вывеска с бытовой химией.

В памяти всплыли истории о тех, кто решался на последнее, самое страшное — и умирал в невыносимых муках. Как раз с помощью…

Мозг лихорадочно цеплялся за поток мыслей, кои в последнее время редко составляли единую цепь.

Продлить агонию или избавиться от неё навсегда?

… Навсегда.

Я всё смотрел на средство для чистки труб, так и не вспомнив до конца дня о том, о чём говорил со психиатром, как и о самой сессии, в принципе.

Словно подгадав момент, у меня заиграла одна из песен прошлого — «Perry Kills» — «Everything at once».

Но снова не вспомнил, с чем или каким событием она была связана.

***

В этот раз, с учётом предыдущих просчётов — подготовился получше.

Матильда спокойна и, даже если почувствовала что-либо, — безучастна.

Тем лучше.

Не могу представить, каким на вкус может быть средство для чистки труб.

Химическим?..

Каков гений интеллектуального развития.

Я стоял в ванной, держа наготове бутылку в руках и… Представил, как оно обжигает всё изнутри, и…А если, не получится?

Может быть — по-другому?

Впрочем…

…

Ёбанный-в-рот-ёб-вашу-мать-блять.

Будто сам дьявол вывернул мне рот наизнанку. Жжение пронеслось по черепу, гортани, животу, словно я проглотил раскалённый лом. И то, что я едва не выпил, — оказалось расплесканным, как из брандспойта, по всей ванной.

Не такую смерть я себе представлял, судорожно вспоминая, где и был ли у меня сорбент, чтобы промыть всё, с чем соприкасалась химия.

Привалившись к стульчаку унитаза и уперевшись в него локтями, я сидел и курил, в попытках прийти в себя.

Получалось не очень, привкус всё ещё отвратительный, и сигарета — нисколько не способствовала улучшению.

Дверь в ванну была нараспашку, и в неё заглянула Матильда, по глазам которой читалась весьма прозаичная и конкретная оценка и мне, и моим действиям.

И, сродни всем кошачьим, я издавал звук, похожий на изрыгание шерстью.

А если внутривенно?

Плохая идея, мне не нужна такая боль… хотя бы не физическая.

Хотя бы не долгая.

Придя в себя и взглянув на бутыль, я решил, что негоже пропадать добру, и промыл все трубы, что были дома.

Надо думать дальше — и мысль сопровождалась кошачьей… эруктацией.

Только её источником был я, а не Матильда.

Господи, какая гадость.

***

Таблетки! Ну, конечно. В квартире скопилась целая коллекция: от стимуляторов до тяжёлых транквилизаторов, от снотворных до нейролептиков — всего, что обычно ставит на ноги, а меня — должно было свалить окончательно. Я не считал дозировку — просто запил вином и повторил процедуру ещё несколько раз, пока не перестал чувствовать собственные пальцы.

Дело сделано — и бутылка выпита полностью. Чувство опьянения не приходило, видимо, из-за шокового состояния организма, что пытается переварить таблеток больше, чем даже самый нездоровый человек способен принять за всю жизнь.

Пока никакого эффекта, а переходить в мир иной трезвым — я не намерен.

Взяв следом ещё пару бутылок вина и ликёра, я направился в комнату, а точнее — в кресло.

Матильда на своём месте спит сладким и безмятежным сном, свернувшись калачиком. Еды и воды у неё вновь было более чем достаточно.

Я хотел было её прикрыть чем-нибудь, но перестал чувствовать собственное тело, не говоря уже о возможности совершить какое-либо движение.

Пробираясь в рассуждениях, всё ли я оставил после себя в достойном и упорядоченном виде: письма, завещания, банковские реквизиты, Матильда, люди, что я знал, квартира, техника, мебель… всё ли учёл?

«Интересно, а лобковые волосы Медузы Горгоны — тоже змеи?»

Ошарашенно я вытаращил глаза от неожиданно возникшей мысли. Как подобное может прийти в голову?

Вероятно, какая-то часть препаратов начала действовать. Мне остаётся лишь ждать, чередуя сигарету и выпивку.

Разве перед смертью жизнь не проносится перед глазами?

По-моему, есть теория о «семи минутах», когда мозг, в тщетных попытках удержать сознание и жизнь, в последние мгновения, начинает цепляться и вспоминать все её памятные события. Защитный ли это механизм или природный анальгетик в облегчении участи умирающего организма — никто не знает, ведь…

Ну, мёртвые не подтвердят и не опровергнут подобное предположение.

Мало ли, какие остаточные импульсы остаются в мозгу и о чём они.

В моём же случае — и тридцати секунд не наберётся для воспроизведения чего-то «памятного» или важного.

Но разве Смерти есть дело для чего-либо, когда приходит её время или это агония жизни, в попытке сохранить себя?

В любом случае, Морана просто приходит — и забирает.

… Что-то происходит — я неестественно расслаблен, поникший, и шея не в состоянии держать голову ровно.

Вот он, тот самый момент, к которому подобрался аж с третьего, сука, раза.

Я перестал чувствовать не только конечности, но и всё тело, в принципе. Бутылка и тлеющая сигарета поочерёдно рухнули на пол. Сердце неистово колотится, глаза окутались пеленой тьмы; затем пропал слух, дышал я хрипло, словно задыхаясь, и каждый следующий вздох — мог стать последним.

От колотящего сердца грудь вот-вот разорвёт на части.

Ещё чуть-чуть, и вот она — неотвратимая тьма. Я вижу и чувствую её, она тянет к себе. Она примет меня полностью в свои объятия, в свой вечный путь…

Из тела раздался щелчок, словно вынули пробку из ванной.

Спустя мгновенье содержимое всего тела вышло из пяти отверстий в теле.

Напор рвоты, вперемешку с желчью, вином и не переваренными таблетками залил и холст, и мольберт, и всё в радиусе своей досягаемости.

Задыхаясь и отплёвываясь, я покатился с кресла. Не в силах контролировать туловище, я остался лежать в луже собственной рвоты, попутно обделавшись и опорожнив мочевой пузырь.

***

Очнулся я в середине следующего дня. Первое, что приметил взгляд — сидящую возле головы и глазеющую на меня Матильду. Чудовищный и затхлый запах трёх агрегатных состояний продуктов человеческой жизнедеятельности вдарил в нос.

— Не сдох. Снова не сдох, — не веря в происходящее, шокировано и разочарованно произнёс я. — Такого быть не может!

Делать было нечего, а запах и остальные элементы, оставшиеся на мне и вокруг, въевшись в ковёр — никуда не исчезнут, пока я продолжаю лежать.

Нет, это Чистилище, а самый настоящий и полноценный Ад.

— Пиздец, — в сердцах и недоумении только и озвучил я.

Сколько попыток требуется, чтобы Смерть обратила на меня внимание?

Устранив нанесённый ущерб, я решил залакировать высохшую рвоту на холсте.

Чем не искусство?

«Разворот Дарвина в гробу» или «Тупой, но идеи тупее» и, мой фаворит, «Дурак и Жизни был не мил, и Смерть его не принимала».

Жаль было только трусы, штаны и несчастный ковёр, что не заслужил такого отношения с бесконечно бросаемыми в него окурками и разлитым вином, в качестве финального штриха кистью.

Кистью в руках идиота.

Без последствий для организма всё равно не обошлось: чудовищная слабость, жидкий стул и доселе неизвестный мне горький привкус, что оставили после себя все виды лекарств, безуспешно выпитых мною.

Ах да, я ещё и без аптечки остался. Счастье-то какое.

Если вчера я мог кое-как держать под контролем своё тело, чувствовать его, то сейчас — я даже ровно стоять не могу, не раскручиваясь вокруг оси своего тела, не говоря о том, чтобы держать что-то в руках.

Только с пятой попытки я смог донести телефон до стола, удерживая его в обнимку у груди.

Девочки писали, надо было что-то ответить. Анаста… Атанасия — молчит.

Я так и не открыл те сообщения, что были присланы мне после первой «смерти».

И нужно было заново собирать аптечку, а я даже вспомнить не могу, что в ней было.

Кое-как собравшись и дойдя до аптеки, только на этапе оплаты я подумал о целесообразности её наличия, в принципе.

Зачем мне аптечка, если я хочу умереть?

Нужно было думать дальше.

***

Дом, в котором я живу — довольно высокий, почему бы не дать гравитации возможность проявить себя в полной мере?

Даже мой страх высоты… страх упасть — не стал сопротивляться данным размышлениям. Чем не ирония жизни — взглянуть в лицо собственным страхам?

Доступ на крышу был свободным для жителей комплекса.

Ещё раз убедившись, что необходимые приготовления были выполнены, не оставив после себя никаких проблем и вопросов, я забрался на крышу с неизменными спутниками: бутылкой и сигаретами.

Я не обращал внимание на своё состояние, ведь, если бы не маниакальная фиксация на попытках уйти из жизни, с учётом всего того, что опробовал на себе — моё место за реанимацией или в палате интенсивной терапии, по соседству с палатами для душевнобольных, прости Господи.

Тело даже не ломило, оно ощущалось как желе, что пытаюсь удержать на скелете.

Я выхожу и дверь чуть не вышибает меня обратно, ветер разрывает всё вокруг своими ураганными порывами, будто недовольный моей нерешительностью.

Надо было посмотреть на прогноз погоды, чтобы?..

Вопрос остался открытым и застывшим в чертогах разума.

Найдя более-менее прикрытый частью козырька уголок, или это был не козырёк, — не важно, я сел под него так, чтобы не промокнуть насквозь, во время финальной, четвёртой, блять, рефлексии относительно жизни.

Ну и промокшую сигарету — не покуришь, в конце концов, а разбавленное дождём вино драматично смотрится лишь со стороны, но никак при употреблении вовнутрь.

И снова — ничего. Никаких мыслей, лишь надежда на конец.

Лишь бы получилось в этот раз, несмотря на абсурдность наличия каких-либо сомнений, однако, при четвёртой попытке — они более чем оправданы.

Если только не обнаружу в себе способность к полёту на пердящей тяге.

Всё было скурено и благополучно выпито, о чём бы я пожалел, будь живым, так как пищеварительная система и организм, в целом, преисполнены ненависти и протестом к их носителю после предыдущих пируэтов.

Но это не важно, больше ничего не важно.

Ветер силён, и ливень застилает собой весь горизонт.

Да и ладно, смотреть не на что — насмотрелся, да и ни к чему.

Забравшись на выступ, я попытался встать в полный рост. Скользко, и чувствую… страх. Мне страшно, но это закончится. Всего лишь шаг, шаг вперёд.

Неожиданно ветер стих, но дождь продолжал свою симфонию.

Остаток сил я направил на то, чтобы встать ровно, тень улыбки прошлась по лицу, когда выставил ногу вперёд.

Ещё немного.

И ещё.

Страшно, очень страшно.

Стоило мне поддаться вперёд, как чудовищный поток ветра отшвырнул меня — и мир на мгновенье погас.

Голова разлилась теплом, пробирающимся вниз по шее. Ощупав рукой и посмотрев на пальцы, я различил на них кровь.

Неприятно, но если то был смертельный приклад о макушку — посижу и подожду, пока «топливо жизни» вытечет полностью.

И всё-таки я промок насквозь, но чувствовал, что кровь идёт недостаточно быстро, да и не в таких количествах, а сам удар — явно не смертельный, чтобы повлиять на результат.

Надо было смотреть прогноз погоды.

Меня отшвырнуло не от смерти, меня отшвырнула сама жизнь.

Растворившись в пространстве, я думал о том, что даже с четвёртой попытки не могу умереть. Я не смогу вновь подняться на выступ и сигануть. Сил нет, и вся крыша находится в углублении, с каждой из сторон.

Блядство-то какое.

Почему я не умер от таблеток? Почему я не могу умереть сейчас? Да как я вообще мог выжить при первой потере крови?

При всём этом — как ещё держится организм, не самого крепкого и здорового склада?

Это шутка, это просто какая-то и чья-то злая шутка…

***

Я снова потерял сознание. Очнулся лишь от резкой боли — кажется, меня сильно хлестнули по щекам и сдавливали плечо, после чего, буквально вылетел из небытия обратно в реальность, как пробка от шампанского.

Резким движением я начал озираться по сторонам, сопли и слёзы полились в этот раз не в порыве душевного расстройства.

— Какого хрена?! — как ужаленный вскрикнул я. Перед глазами очертились несколько силуэтов.

— Голову немного поверни, промоем, — заявил голос, который будто уже слышал раньше.

Ошарашенный от спокойного тона, отдышавшись и подчинившись, я принял нужное положение, достав из кармана сигарету. Буря стихла, пока я был без сознания.

— Пару минут не потерпишь? — донёсся тот же тембр.

— Нет. Откуда вы взялись?

— А ты что в ливень забыл на крыше? — спросил другой голос, но уже знакомый. Это был наш консьерж.

— Любовался дождём, — ответил я с претензией.

— А то из окна квартиры не насмотришься.

— Тебя вообще жизнь чему-то учит? — третий голос, уже женский, внёс наперебой своё замечание. Я узнал и его.

Фельдшер. Она поднесла зажигалку к моей сигарете, после отчаянных попыток зажечь своей.

— Спасибо, — поблагодарил я.

Зрение прояснилось, и я мог разглядеть своих спасителей.

— Как вам повезло наткнуться на меня во второй раз…

— Помнишь нас? — спросила девушка.

— Да, вспомнил шаурму на днях, — выдохнул я.

— А ты время зря не теряешь.

— Да не дёргайся ты, — строго велел мужской голос, твёрдой рукой проводя манипуляции.

Раствор жёг рану, я поморщился.

— Подуть на твоё бо-бо? — нарочитым сюсюканьем проговорил мужской голос.

— Да в жопу себе дунь, ехидна нашатырная, что ты докопался? — не выдержал я.

Все трое прыснули.

— Ладно, повернись, — более дружелюбным тоном попросил тот включив фонарик и направив свет на зрачки. — Мозг в порядке, — зафиксировал тот.

— Это как посмотреть, — съязвил уже я.

— Следи за пальцем, — пропустив мой комментарий мимо ушей обратился он. — Да, всё нормально.

— Как вы меня нашли? — спросил я.

— У нас же камеры стоят, не забыл? — ответил консьерж. — Смотрю — на крышу зашёл, в уголке где-то сидел, значит. Ну сидит, думаю, грустит о своём — с кем не бывает. Отвлёкся, и через какое-то время краем глаза заметил, что ты откуда-то упал и исчез. Я сразу в скорую, подумал, что с крыши сиганул, смотрю — тела нет, значит, так и остался на крыше…

— Вот это дедукция… Сколько времени прошло? — спросил я.

— Минут с 20 назад случилось, что ли.

Я перевёл взгляд на фельдшеров:

— Как вы умудряетесь быть рядом в нужное время и в нужном месте? — спросил я риторически, скорее.

— Не намеренно, делать нам больше нечего второй раз вытаскивать тебя с того света, — невозмутимо заметила девушка.

— Вы-таки знакомы? — удивился консьерж.

— Да, второй раз за неделю попадается, — ответил мужчина.

— Так ты чего не в больнице, если хвораешь?

— Спасибо за помощь, — прервал я поток напутствий и вопросов, потушив сигарету.

— Кидай в бутылку, я выкину по дороге. Давай-давай, — подогнал он увидев моё недовольство, и начал удаляться обратно в здание.

— Я не немощный, за собой уберу и сам… — не успел я договорить, пока не обратил внимание, что сижу укутанный пледом.

— Это мы. Подарить не сможем, — сказала девушка, наблюдая и за моими действиями, и снимая на видео вид, открывающийся с крыши.

— Немного голова «постреляет» и пройдёт… Наверное, — заключил её коллега, складывая вещи в сумку. — Встать сможешь?

Я не ответил, пытаясь сделать хоть какое-то усилие для того, чтобы тело начало поддаваться даже самым простым командам.

«Наверное» — вот так врач.

Наблюдая за моими попытками, фельдшеры с двух сторон осторожно подняли меня за руки.

— Просить о помощи — не стыдно, — озвучил глубокую мысль мужчина. — Стыдно усложнять жизнь себе и другим неспособностью открыть рот в нужный момент.

— Нет, но не факт, что помогут. Особенно, когда это нужно больше всего.

— Разве то, что происходит сейчас — не помощь? — спросила фельдшер… Фельдшерша? Фельдшериха?.. Господи.

— Я о ней не просил, — ковыляя до двери ответил я. — … Спасибо за помощь, — добавил, почувствовав благодарность и думая о том, что так и лежал бы, прислонившись к стенке.

— Работа такая. Донесём, не переживай, раз уж с того света умудрились вытащить… Я — Маша.

— Приятно познакомиться, Мария. Вы дважды вытащили меня из задницы, в которую по собственной глупости и попадаю.

— Главное, как и с чем ты оттуда выбираешься, — запыхаясь ответила она.

— С дерьмом, — с усмешкой добавил я.

Все трое крякнули в смешке.

— Какой этаж? — спросил второй фельдшер без имени.

— Вы ведь у меня были, — подметил я.

— Ты у нас единственный пациент, что ли?

— 23-й… — ответил я не в силах препираться, сползая по стенке лифта.

— Держим, не переживай, — посмотрел на меня он. — Августин, — добавил фельдшер, отвернувшись к створам. — А тебя вроде… Тихон?

— Нет, меня зовут Гондон, — усмехнулся я своей же шутке и абсурдности ситуации.

— Что? — спросил Августин.

— На днях узнал о существовании имени Атанасия, а теперь ещё и Августин. У нас дефицит в славянских именах образовался или какие-то новые лингвистические санкции?

— Или у чьих-то родителей избыток в оригинальности.

— Да это неплохо, — пытаясь удержаться в сознании ответил я что-то. — Зато ни с кем не спутаешь, по крайней мере в наших краях.

Лифт остановился и сопровождающие с выдохом вновь взяли меня под руки.

— … Извините, вы могли бы отдыхать или обратить внимание на случаи куда более важные, чем то, во что втянулись со мной.

— С чего ты решил, что твоё здоровье менее важно? — в шаг к слову проговорила Мария.

— Оно не важно для меня.

— Ключи?

— Да, момент, — выйдя из-под хватов и уперевшись к стенке ответил я, доставая связку ключей.

— Давай сюда, — протянула руку Мария. — Осталось чуть-чуть.

Я передал их ей и снова начал сползать по стене. Августин успел подхватить меня и провёл в квартиру.

Переступив порог нас встретила Матильда, Мария подплыла навстречу к ней:

— О, привет, облачко! — осторожно подступая и протягивая руки поприветствовала ту Мария. — Я так рада, что ты в порядке, — взяв в охапку явно не ожидавшую гостей Матильду добавила она.

Бусинка нисколько не сопротивлялась и с удовольствием принимала ухаживания от незваной девушки, пока Августин, взяв меня под плечо, тащил до кровати.

Уложив меня и выдохнув, он обратился к своей коллеге:

— Маш, посмотри в шкафах какую-нибудь сухую одежду и полотенце, я пока раздену его.

— Да, сейчас, — ответила она, нежно спустив Матильду на пол.

Та подбежала в сторону кровати, где лежал я, и принялась наблюдать за происходящим.

— Меня ещё никогда не раздевал мужчина, — заметил я, сглаживая неловкость. Мою неловкость — точно.

— Если у тебя был отец или дядя, или старший брат — те наверняка меняли пелёнки, пока ты ходил под себя. И не обольщайся, здесь не свидание, — ухмыльнулся стягиватель одежды. — Не хочется приезжать ещё раз из-за подхваченной тобою пневмонии или какой-либо инфекции.

— Не беспокойтесь, надеюсь, больше не будете иметь со мной дело… Только в больницу не везите, пожалуйста, а то… з-заебали, — взмолился я.

— Ты их тоже, поэтому и не отправим, не тот случай. Но, если продолжишь в том же духе, то вызовешь куда больше подозрений у людей, вроде консьержа. Не усложняй себе жизнь, раз уж не получилось после нескольких попыток попрощаться с ней, — безучастно высказался Августин, снимая с меня прилипшую от ливня одежду.

Ничего не ответив, я был совершенно гол, когда Мария снова зашла в комнату и, заметив моё стеснение и попытку прикрыться, лишь закатила глаза:

— Ты серьёзно думаешь, что передо мной не было голых мужчин? За некоторыми и некоторых отмывать приходилось.

— Это просто рефлекс, мне ведь такая ситуация… не привычна, — оправдывался я.

Мария осматривала комнату, пока Августин протирал меня не самым заботливым и гуманным образом.

— Ты художник? — спросила она.

Я кивнул в ответ.

— Этюды или пленэры практикуешь? — продолжала та.

— Всего понемногу. — Августин скинул полотенце на собравшуюся влажную кучу одежды и стал натягивать на меня пижаму.

— А ню? — кокетливо и непринуждённо продолжала любопытствовать фельдшер.

— Маш, — обратился к ней коллега. — Давай собираться.

— Было дело, — ответил я едва разборчиво.

Августин выпрямился и снова полез в сумку, вытаскивая поочерёдно пластины с таблетками и блокнот. Подойдя к столу и облокотившись на него, он начал что-то в нём писать, когда зашипела рация и из неё прозвучал голос, который я тоже будто слышал раньше:

— Август, приём, как обстановка? — задал вопрос его невидимый мною коллега.

— Заканчиваем, без госпитализации, просто головой стукнулся и небольшое переохлаждение, через пару минут выйдем. Приём и отбой.

Мария тоже решила что-то написать, я держался из последних сил, чтобы не отключиться до их ухода.