Производные смерти

Наушники с музыкой — лишь какофония сменяющихся мелодий. Обычно при очередном расстройстве, музыка помогала сконцентрировать и направить беспокойство разума в единый цельный образ и поток рассуждений.

Но не сейчас.

— Привет, Вов, — поздоровался я с нашим неизменным и верным преторианцем.

— Тихон! — не ожидал тот меня увидеть. — Работа не болеет, да?

— Работа… Мануальная мастурбация кистями по холсту, в угоду своему эго, скорее, ты же знаешь.

Владимир осторожно засмеялся, переживая, что нас могут услышать.

— Есть кто из наших? — решил я не развивать предыдущую мысль, иначе, поднимусь на студию только к ночи.

— Да, всей командой, вроде как. Ну, кроме тебя.

— Понятно, спасибо, Вов.

— Что тебя подкосило? — спросил было он, когда я уже развернулся к своему направлению.

— Жизнь, — этот ответ вошёл уже в привычку.

— Оригинальна широта твоих мыслей, юноша.

Я вяло улыбнулся и направился к лифтам.

— Бывай, Вов.

Видимо, одна из особенностей смерти в том, что, выйдя после неё живым, заново открываешь для себя мир вокруг.

Я и забыл, сколько удовольствия от чувства «уместности» я получал на первых парах, входя в это здание и в наше крыло, жившее и расцветающее языком искусства.

Выйдя из лифта, я снова остановился возле двери, пусть и была она полупрозрачная и те, кто направит свой взгляд на неё, мог заметить размытый силуэт, но я не мог не постоять перед ней хотя бы какое-то мгновение.

Не уверен в представлении значения для меня подобного… действия: то ли дух перевести, то ли морально подготовиться к смене обстановки, то ли чувство, что это может быть последняя дверь, в которую я войду, но не выйду, а может, за ней — я смогу получить ответы на вопросы, оставшиеся без них.

«Дверь» — в фигуральном значении, разумеется.

Наконец, отворив её, я оказываюсь в привычном своему глазу и нутру месте.

В отличие от иных мастерских, света и окон здесь ровно столько, чтобы соблюдался баланс между естественным и искусственным — ни больше, ни меньше.

Эльза сосредоточенно сидела на своём месте и вдумчиво работала над чем-то. Остальных глазами я не сыскал, да и не стал осматриваться.

— Привет, — взял я первое слово.

Эльза подняла голову и недоверчиво посмотрела на меня, оторвавшись от своих... Чем бы она ни занималась.

— Тихон?! Что ты здесь делаешь? Как ты так незаметно подкрался? — ошарашенно защебетала та.

— Г-господи, — опешил я не меньше. — Давай по одному вопросу за раз, прошу тебя, — вымолил я обречённо.

— Девочки, сюда! Тихон пришёл! — вскрикнула она в глубины студии.

— Да не отрывай их от дел, если заняты, посижу, подожду.

— Успеют ещё наговориться, учитывая обстоятельства.

— Обстоятельства? Может, они там, наконец, уединились и дали волю своим чувствам.

— Чего?

— Кхм, сплетничают, может, говорю, — с выражением уточнил я.

Эльза прыснула, но сдаваться не собиралась:

— Шалашовки! Живее сюда, Тихон пришёл! — во весь голос закричала моя коллега.

— Уже бежим!

— Момент!

Ответили в унисон через стенку зазываемые, пока я думал: это стёкла задрожали от голосовой феерии или мои перепонки в ушах?

Быстрый шаг всё нарастал, пока из проёма не появились они.

— Засранец, ты почему здесь? — отбросив любую тактичность, удивилась Аня.

— Тебе нужно отдыхать!

— Или отвечать на сообщения и звонки, если уж можешь и стоять!

Я не способен был разобрать, за кем оставался каждый из вопросов.

Обречённо выдохнув, я стоял и взглянул на них своим привычным выражением лица, означающим абсолютно всё, что подходило под контекст.

— Я присяду.

— Кофе? — предложила Саша. — Могу и крепости добавить, для «настроения», — подмигнула она.

— А потом меня упрекнут за эксплуатацию женского труда и шовинизм.

— Вот дебил, — заключила та с безнадёжным утверждением.

В это время Анна кошачьей походкой подкралась, села напротив и сверлила… оценивала моё состояние, но никакого неодобрительного осуждения я на себе не почувствовал, в отличие от настороженности, проявлявшейся ощутимее всего.

— Ты очень бледный… Зато кожа такая чистая, и помолодел как будто.

— У Дориана Грея портрет одолжил.

— Тихон, — заботливо, что непривычно моему слуху, произнесла она. — Когда ты выписался?

— По-моему… это было вчера… Я, я немного теряюсь во времени и пространстве, — покрутил я пальцами у виска, подкрепляя слова движениями.

Возникла небольшая пауза и пока Анна с Эльзой продолжали сверлить меня взглядом, Саша принесла кофе с резким, но приятным сладковато-этиловым наполнением.

— Спасибо, золотце, — взяв неуверенной хваткой двумя руками чашку, поблагодарил я её. — Где у вас чаевые оставляют?

— В ладошку можешь себе накакать, — ответила она.

— Здорово, в гостеприимности — вам равных нет.

Руки совсем были лишены какого-либо надёжного или устойчивого хвата, поэтому, от греха подальше, я положил чашку на кофейный столик.

Девушки наблюдали за каждым произведённым мною движением.

Саша так же села напротив.

— Ты как? — присоединилась к вопросам и Эльза.

— Не знаю. Выжил, наверное, — условно вдумчиво ответил я.

— А пришёл-то чего, когда ровно стоять не можешь?

— Не могу усидеть в четырёх стенах, даже при смерти.

Я потянулся за кофе, и бинты оголились. Я даже не стал каким-либо образом пытаться скрыть их, поздно спохватился для какого-либо манёвра сокрытия.

Девочки заметили — вот и ещё одна причина для беспокойств и обсуждений.

Пальцы не слушаются. Чашка будто горячее обычного. Или это я стал холодным?

Немного прочистив горло, я попробовал напиток:

— Ух, ебать, — прокашлялся я от неожиданности в гамме вкусов. — Что ты туда добавила? — спросил я Сашу.

— Всего понемногу, что можно было добавить.

Я поочередно смотрел на АЭС — аббревиатура оказалось под стать эффекту от атомной станции. Стоит пообщаться с ними тремя пару раз — бодростью и эмоциями будешь обеспечен на год вперёд. Не знаю, насколько им неловко было сидеть в перманентно возникающих паузах, но меня это не особо беспокоило.

Я немного начал наполняться силами, не в последнюю очередь благодаря влиянию горячительного.

А может, мне просто нужно было с кем-то поговорить из своего окружения.

— Как у вас дела?

— Живём, — вернула мне мой же ответ Аня. — Немного корпоративных, частных прибавилось и пару коллекционных. Работа есть, словом. Переживать на ближайшие полгода-год не о чем, — рассказывала она. — Твои работы тоже берут.

Я ничего не ответил на последнее уточнение.

— Не интересно какие? — спросила Саша.

— Не-а, — признался я. — Вы справляетесь, помощь нужна?

— О нас не беспокойся, не перегружаемся.

— Это хорошо… хорошо, — заговаривал я себя.

— Тихон… — продолжила Аня. — Почему?

Я поднял на неё взгляд, в коем причин и ответов на вопрос найдётся много больше, чем способны выразить слова.

— Я знаю, мы не то чтобы особо близкие друзья, в принципе. Может, хорошие коллеги или партнёры, как угодно, но… но, когда речь идёт о мыслях, и уж тем более действиях закончить жизнь так, как задумал ты, может, стоило бы начать с малого — с нас, например? Мы не психологи и не ведуньи, конечно, но ты не безразличен ни одному человеку, сидящему здесь… Я ведь могу говорить за всех, девочки?

— Да.

— Конечно, что за вопросы.

Ответили одновременно Эльза и Саша.

Выдержав небольшую паузу, Аня вернулась к своей речи, а я снова не заметил, в какой момент у меня вновь заслезились глаза:

— Давно думал об этом?

— Да, очень, — пытаясь выловить нужные мысли и облечь их в слова, ответил я. — Не думал о том, что будет, если не получится… И вот я здесь, — вздохнул я.

— Тихон… это началось после?..

— Не надо.

— Это можно обсудить, — настаивала Эльза.

— Не надо, пожалуйста, — уставшей улыбкой пресёк я разворачивающуюся тему. — У меня нет ни сил, ни желания возвращаться туда снова. Достаточно было этих… добродеев со своей хренью психологической. Обойдёмся без этого хотя бы здесь, не с вами, пожалуйста. Я… правда благодарен и чувствую вашу попытку помочь или, может, посочувствовать, но… Но мысль озвучили почти верную: я не могу и не хочу обсуждать вообще с кем бы то ни было, — на последнем издыхании произнёс я, не рассчитав силы и зажмурившись. — Хоть и люблю вас.

— Да, мы знаем, — снова ответила Эльза.

Следующая пауза в молчании прошла недолго.

— Что думаешь делать дальше?

— Не знаю, я ведь не планировал ничего дальше того дня… Надо будет немного подумать, когда не придётся прикладывать столько усилий для такого простого действия.

— Ты можешь приходить сюда, просто, ну, знаешь, провести время, если тебе здесь легче. Подумать о своём…

— Спасибо, ребята, — ответил я слабо. — Не буду своей аурой сбивать ваш фокус и творческий настрой.

— Аурой? А чего не биосфера или психополе? Подходящие слова для такой зануды, как ты, — цыкнула Саша.

— Твоя аура у меня вызывает только диарею, — не остался я в стороне от ответа.

— Двери всегда открыты и будут открыты, Тихон, в любое время, — подытожила Аня.

— Вспомнил, зачем пришёл, — щёлкнув пальцами и подгоняя нужную мысль на первый план, выпалил я.

— Давай.

— Как… Как быть с работой? Не хотелось бы вас как-то подставлять, раз уж живой.

— Разве тебя это заботило, когда вспарывал себя? — подметила Саша, и тут же мою руку обдало неприятным покалыванием.

— Пассивной агрессией ответов не получишь...

— Это обоснованная претензия.

— Вы когда-нибудь на говно перестанете исходить, общаясь друг с другом?

— Да, когда сдохну, — напомнил я.

Саша и Эльза злорадно загоготали.

— Ну, попытка не засчитана, — поддерживая общий настрой, заметила Анна.

— Ничего, Бог любит троицу, — сообразил я.

Каламбур достиг нужного эффекта, и все присутствующие в помещении засмеялись.

Переоценив собственные силы, сознание вновь на́чало поддаваться тьме.

Взяв себя в руки, решил продолжить:

— Как поступим?

— Мы это обсуждали. Я тебе расскажу, а ты — не перебивай, — начала Анна.

— Я весь внимание.

Анна выдохнула:

— Ты прав, с учётом всего происходящего, мы тут спокойно не сможем сидеть с кистями и планшетами наперевес, пока ты в таком положении. Даже когда ты рядом — нам более-менее спокойно, но и, уверена, понимаешь, что подобная обстановка на пользу не пойдёт никому: ни делу, ни нам, ни тебе, с верой, что ты разносчик повсеместной хтони, хоть это и не правда, но… Понимаешь, ты ещё и весьма ответственный, и будто… Тебе проще быть виноватым во всём. И силы твои будут направлены не на то, чтобы искусством заниматься, а приуменьшать ощущение присутствия здесь.

Я кивнул, услышав их позицию.

— Тихон, никто не может знать, что у тебя сейчас творится на душе и в голове, особенно когда сам ни о чём не хочешь говорить — с нами или с кем бы то ни было ещё. Но… ты всё ещё жив. Может, попробуешь подумать о том, даже не знаю, куда идти дальше?

Я нахмурился:

— Хочешь, чтобы я ушёл от вас?

— Нет, в широком смысле «дальше», ну, какие ещё имеются перспективы в жизни, на что бы ты мог обратить и внимание, и себя.

— И куда ты собрался уходить? Это такое же твоё место, как и наше, тем более что сам нас сюда и привёл, — добавила Саша.

— Вот именно, — продолжила Анна. — Мы тебя очень любим, Тихон, насколько ты позволяешь подобраться к себе, и лучшее, что мы можем предложить, — снять одну из забот, занимающую ощутимое время. Поверь мне — разбитое сердце трудом не вылечить, а лишь приумножит боль.

— Каким образом? Работа нужна, нужно поддерживать и студию, и вас.

— Сейчас тебе нужно поддержать и помочь себе, — стояла на своём Аня.

— Да не нужна мне помощь, Ань! — выпалил я. — Я здесь, только потому что не сдох, понимаешь? О каком будущем вы мне говорите? — не сдержался я.

— Тихон, именно потому, что ты выжил, тебе и нужна помощь, как бы сам ни хотел её принимать или обеспечить себе самому.

Я молчал, три пары глаз обращены на меня сочувственным взглядом.

— Не надо так смотреть, будто до меня никто и никогда не умирал.

— Но и обрывать её намеренно, конкретно в твоём случае — причин меньше, чем оставаться в живых. Не надо обобщать, речь идёт не обо всех суицидниках, а о тебе.

При последних словах у меня непроизвольно снова дёрнулась рука, тут же налившись болью, хотя никаких физических причин для этого не было ни намёком, ни действием.

— Четыре твоих картины продали, оплата за них придёт вечером или завтра утром. То, что мы обычно скидываем в копилку — сразу вычли и перечислили на твой счёт, чтобы у тебя и мысли не было не брать причитающиеся тебе деньги по каким бы то ни было причинам, взбредшим в голову, а то я тебя знаю… — выдержала она паузу. — Далее поступим следующим образом: мы тебе будем присылать часть гонорара за наши работы, ото всех.

— Вы чего? Я не возьму эти деньги, ёбн?..

— Возьмёшь, мы это тоже обсудили.

— Я заблокирую счёт.

— Поздно. Первые переводы уже сделаны — средства поступят на твой счёт в ближайшие часы. Заблокируешь — деньги всё равно останутся у тебя. Обратно мы их не примем, даже не мечтай.

— Кто же автор гения финансовой мысли?

— Эльза.

— Кто бы сомневался…

— В сюрпризах мы тоже поднаторели, — с победной снисходительностью улыбнулись все трое.

Воцарилось томное молчание.

— Тебе нужно позаботиться о себе и восстановиться. Неважно, сколько времени на это уйдёт: пару месяцев, год — не упирайся в лимит, пока мы здесь и занимаемся делом. А ты сделал для нас больше, чем мог предложить. Нам — не убудет и никак не скажется, как и для студии.

— Это слишком щедро и мне очень неприятно, что вы ввязываетесь во всю эту авантюру из-за… Из-за меня, из-за того, что выжил, и создал вам ещё больше проблем…

— Не говори глупостей. Нас никто и ни в чём не обязывает, мы ведь сами предлагаем.

Я допил остатки кофе и намеревался было прибраться за собой, но и здесь меня опередили.

— Сиди, — приказала Эльза. — Я уберу.

— Пешки патриархата.

— Полудурок, Господи, — и это было утверждением.

Я достал сигарету и закурил, обдумывая услышанное. Саша вытянула руку, и я угостил её.

Все, кто не я, так и пялились на меня в тишине.

— Не ищите меня, если вдруг пропаду, надолго или не очень. Не хочу брать в руки телефон, если не слушаю музыку или не заказываю еду.

— Ты хоть подавай признаки жизни. Время от времени, — попросила Аня.

Я кивнул, но ничего не пообещал.

— Я вас не отвлёк?

— Не особо. Ну, меня и Сашу — точно нет, а Эльза ждёт, пока она останется одна, чтобы поработать без нашего мельтешения над душой.

— Что ж, уважу её желание первым.

Я обвёл взглядом студию, где проводил бесчисленное количество часов, и дверь своего кабинета, в который не заходил около года…

Любопытно, что только сейчас я чувствую прощание с этим местом.

На время или навсегда — qui vivet, videbit.

Девятое мгновенье

«Все вместе!»

Троица попыталась обнять меня на прощание. Разделил я их порыв неохотно:

— Ах да, мой любимый вид поддержки — нарушение личных границ на рабочем месте.

— Тебе всё равно никто не поверит, а всё патриархат.

Ничего не ответив, я позволил удержать себя в объятиях, пока не начал задыхаться.

— Ладно, а то и сюда придётся вызывать скорую, — прохрипел я с мольбой, выбираясь из вереницы охватывающих рук.

Я повесил на плечи рюкзак, улыбнувшись на прощанье и вдруг снизошёл до очередного вопроса:

— Как вы узнали, что это была… Что я сделал то, что сделал?

— Мне позвонили из больницы, видимо, устраивали обзвон, но у тебя в телефоне не нашли никаких контактов. Пробили через биометрию и нашли адрес места работы, вот и высветились мы все в какой-то базе данных, — ответила Аня.

— Вот оно что, — с облегчением и благодарностью принял я ответ хотя бы на один вопрос.

— Мы больше переживали за Матильду, честно говоря, — добавила Саша.

— Понимаю.

— Но нам сказали, что твои родители в курсе, поэтому и дёргались, чего доброго… Будь это хоть сколь-нибудь полезным, — пересказывала Аня.

— Разумно.

— Тихон?

— Мм?

— Береги себя, пожалуйста. Ты ещё нужен, если не миру и людям, то себе, — напутствовала Эльза.

— За два дня я слышал что-то подобное больше, чем за всю жизнь, — угрюмо ухмыльнулся я. — Чем не ирония, что жизнь человека становится важной лишь тогда, когда его больше нет.

— Ты есть. Сейчас — ты есть.

— Да… Пока что, — подмигнул я неумело и будто прединсультно.

— Дурак.

— Спасибо за всё. Берегите себя… и друг друга — тоже.

— Не прощаемся, Тихон, — отвесила напоследок Саша.

— Ань? — вспомнил я буквально на пороге. — Это прозвучит странно, но меня порывает задать этот вопрос именно тебе.

— Всегда пожалуйста, товарищ …

Она меня как-то назвала, но я… не услышал.

Мой слух, как и память, тоже стал выборочном в своём восприятии?

— … У меня были друзья-военные?

К моему удивлению, все трое смерили меня таким взглядом, словно я напомнил и озвучил вслух тему, запрещённую для упоминания.

— Очень смешно, — сухо ответила Аня.

Жестом и с неловкой улыбкой я попрощался с подругами и вышел из двери.

Ладно, за сумасшедшего меня не приняли… В полном смысле этого значения, но меня начинает беспокоить и слух, и память, которая будто заблокировала важные фрагменты из жизни.

Что я ещё мог забыть?

Спускался я, отогнав переживания, и без каких-либо чувств, несмотря на добавленные обстоятельные новости, что, конечно же, могут считаться благими лишь отчасти.

Но не для меня, не сейчас. Смысла от них, как и от всего происходящего, меньше, чем от шампуня для собак птицам.

Да и сил не было никаких, честно признался я себе.

— Бывай, Вов, — снова попрощался я с нашим сторожилой.

— И вам не хворать, молодёжь.

***

Я снова сидел на знакомой скамье, только в светлое время суток, что было весьма непривычно. Поток музыки и фоновую апатию, под которой не хочется и не можется ни думать, ни существовать, прервала вибрация входящего звонка.

Я вспомнил о том, что должны будут связаться службы психологической помощи или подобной бесполезной организации…

Бесполезной для меня.

Поэтому во избежание худшего сценария на звонок пришлось ответить:

— Слушаю.

— Добрый день, Тихон Альбертович? — спросил мелодичный голос по ту сторону.

— Просто Тихон, — ненавижу, когда называют полным именем. — Да, слушаю.

— Вас беспокоит Атанасия Димитриевна, я…

— Чего? Как?.. Прошу прощения, конечно, — перебил я вслух неожиданно для себя самого. — Не расслышал имени, — расслышал, просто не поверил своим ушам, подумал, снова о… особенностях искажения информации.

— Атанасия, — бесцветно повторил входящий голос.

— Атанасия Димитриевна, — вздохнул я смиренно. — Ваши родители ведь в курсе, что правильно «Анастасия»?

— Смешно, свежо и как оригинально, Вы себе и представить не можете…

— … Прошу прощения, — пристыженно пробубнил я. — В первый раз слышу такое имя.

— Ничего, всем непривычно, — ответила носитель не самого очевидного в наших краях имени. — Я врач-психиатр из филиала Психоневрологического диспансера №7, меня назначили Вашим специалистом по работе с ситуациями «преднамеренных повреждений».

— Ясно. Можно без формальностей, не утруждайтесь.

— Я Вас не отвлекаю, найдётся несколько минут?

— Найдётся. Чем, эм… что Вы хотели обсудить?

— Ваши возможности в необходимости посетить меня. Ваше состояние позволяет проведение сеанса в очном формате или дистанционном?

— Вариант непосещения рассматривается?

— Если желаете продолжить диалог с правоохранительными органами, вместо меня.

— Понял… Думаю, очно. Чтобы недовольство на моём лице считывалось в полной мере.

— Прекрасно, как Вы смотрите на сеансы во… второй половине дня, скажем, в диапазоне с 17 до 19 часов?

— Да… да, сойдёмся на шести часах вечера, без проблем.

— Договорились, я пришлю адрес и остальные данные текстовым сообщением.

— Благодарю, кхм… сердечно.

— Можем начать с сегодняшнего дня, к слову, сейчас у нас… момент… 16:44 — будет возможность?

Я молчал, сопротивляясь самой необходимости в очередной раз ввязываться и соприкасаться с этой темой.

Особенно из-за собственной недальновидности и глупости.

— Тихон Альбертович, Вы здесь?

— Просто Тихон, — напомнил я с раздражением и выдохнул. — Да, конечно, мне ведь делать то больше неху… Пришлите адрес, пожалуйста.

— Хорошо, до встречи.

Но делать мне и вправду было нечего. Так чего бурагозил?

***

Пока я пытался упорядочить информацию, что была в сообщении, невольно возникла картина того, что вся история с потенциальной терапией может усугубить и без того сомнительное и пограничное состояние, а с учётом моего отношения к мероприятию как самому явлению — ни о чём хорошем предполагать не приходится.

Мне не помощь нужна, как и попытка навязать те убеждения, что ложью, малодушием и удобным утешением проложат дорогу к весьма простой мысли о том, что жить стоит ради самой жизни, какие бы ситуации ни возникли и бла-бла-бла.

Больше и дальше этого умозаключения — этот бесполезный здравоохранительный рудимент предложить был не в состоянии.

Ну, кроме феназепама.

Помню, уже проходил.

Пока я предавался размышлениям и сожалениям о ситуации, в которую попал, — не заметил, как добрался до нужного места.

Видимо, очередной побочный эффект неудавшейся смерти.

Даже с музыкой, вокруг чувствовалась давящая тишина на этой улице: ни проезжающих машин, ни людей, ни стрекота живого города — ничего.

Сквозь музыку я мог слушать звук тлеющего кончика сигареты.

При входе и на цоколе свежевозведённого здания — никого не было. Я осмотрелся, свет еле тянулся с потолка, лишь тонкой плёнкой покрывая стены внутри.

Очень оптимистично, для здравницы по вопросам ментального здоровья.

— Ну нихуя себе филиал, — оценил я вслух, заходя в лифт.

***

Найдя нужный кабинет, я вновь простоял перед дверью какое-то время.

Так и не понял природу возникновения подобного явления.

Страха не было, как и неуверенности перед неизвестным.

Просто… ничего. Ничего не имело значения, но сразу, какую-либо дверь — я больше не мог открыть из-за невидимого внутреннего и видимого внешнего барьера…

— Тихон? — окликнул меня голос в коридоре, от неожиданности которого я дёрнулся и обернулся. — Атанасия, — поприветствовала она меня. — Приятно познакомиться.

— А если, это был бы не я? — спросил я, не поздоровавшись в ответ.

— Что ж, неловкие ситуации отрезвляют наше сознание, как и дают заряд положительных эмоций, — ответила та незатейливо и дружелюбно.

— Понятно… — только и хватило меня.

— Давно стоите?

— Не знаю, какое-то время.

Возникла оценивающая пауза.

— Сопротивляетесь?

— Нет… не знаю, — смирился я. — Не могу описать это чувство, как будто… просто нужно постоять под дверью, — ответил я нехотя.