Производные смерти

В глазах начало темнеть, но я должен продержаться в сознании настолько долго, насколько возможно — и начал отвешивать себе пощёчины. Никакого эффекта, кроме разбрызганной крови вокруг.

Зато Её подступ в этот раз не стал неожиданностью.

Сначала Она забрала правую ногу — и нога поддалась Её превосходству, пошатнув равновесие тела.

Она забрала левую ногу, и я больше не мог устоять на месте.

Тут же Она отняла руки, на которые я навзничь и упал.

Она начала отнимать и нарастающую боль, которую так и не успел ощутить в полной мере.

Она начала забирать то, что принадлежит ей по исходу времени.

Наконец, Она предстала в полном обличье, оставив тело издавать хрип голосом Её.

А я — всё не отводил взгляда от фотографии ни на миг.

Миг, длиною в жизнь…

Второе мгновенье

— Шаурмы бы, — усталым голосом озвучила своё пожелание Маша.

— Я тебя поздравляю, но не от всей души, конечно, что у тебя вдруг проснулся аппетит, — небрежно и с одолжением отозвался Марк.

— Проявился, — поправила та его.

— А?

— Хрена с два. Есть говорю хочу.

— Можем заехать в «Дижон», Маш, дорогая, — и будет тебе шаурма, — подал голос с дальнего места Августин.

— Ты когда проснулся? — пробуждение старшего коллеги застало Марка врасплох.

— Когда услышал про еду, — широко зевнув, ответил тот.

— Как вы вообще можете думать сейчас о еде?..

— Привыкнешь, а потом вспомнишь, что сам ты — пока живой человек, которому нужна еда, чтобы делать то, что обязывает служба, — и потянулся следом старший фельдшер.

Водитель молча свернул в сторону Дижона, к грузинскому кафе, которое, Бог весть почему, носит французское название.

Подъехав к нему и остановившись рядом, водитель обратился к экипажу:

— Всем по большой и классической? — спросил с приглушённой усталостью басовитый шофёр.

— По большой и классической… чему? — искренне недоумевал Марк.

— Писюну. Шаурму ведь просили.

— Это Маша просила, а не… — с выражением восстанавливал тот последовательность.

— Господи… — недовольно выдохнул Лёня. — Тебе заняться нечем, как на ночь глядя мозги всем вокруг полоскать?

— Да я напряжение сбавить, чего вы такие ершистые?.. — начал было Марк.

— Ты его приумножаешь, Машу приплетаешь… — ответил угрюмый водитель. — Ты… ты ещё слово «ершистый» вспомнил, мать твою.

— Да ничего подобного! Я ведь любя и исключительно разбавить обстановку. Поднять настроение — ничего не стоит, — сохранял Марк оптимизм, расплываясь в широком жесте своего благородства.

— Заткнуться тоже стоит бесплатно, — закончил разговор водитель, захлопнувший дверь и оставив смущённую, но ухмыляющуюся друг другу парочку наедине.

Не считая Августина, снова мирно посапывавшего в углу.

Вернувшись и передав всем съестное, отряд молча и не без наслаждения уплетал импровизированный ужин… или завтрак, в зависимости от восприятия ими времени суток.

Прошло несколько секунд, прежде чем до Августина дошёл голос Марка.

— Да, в чём дело? — спросил фельдшер, не пришедший за секунду в себя после дрёма.

— Вызов, что-то произошло на одной из квартир рядом, — отозвался Марк с набитым ртом, пытавшийся пережевать внушительный кусок шаурмы. — Ну что за люди, подождали бы минут… десять, не знаю — доели бы хоть по-человечески. Мы же всё равно в паре минутах отсюда.

— Дамы и господа — врачи нового поколения, — с деканской манерной экспрессией представил своих коллег невидимому миру Августин.

— Ну, будет тебе, — отступил Марк. — В нашем случае, здоровый цинизм — это служебная необходимость, а не издёвка… Иначе мы все окажемся на месте того трупа.

— Мы не можем знать наверняка абсолютно ничего, пока не увидим своими глазами… Дай кусну, — не успела закончить предложение Мария, как потянулась к Марку.

— Эй! У тебя же своя есть!

— Спасибо, ты золото… когда не зануда, — подмигнула она, игнорируя его недовольство.

Тот улыбнулся, приняв сомнительный комплимент, а карета тем временем уже подъехала к месту назначения.

Третье мгновенье

Матильда

Почему папа закрыл передо мной дверь? Я его чем-то обидела? Он меня больше не любит?

Но он говорил, что всё будет хорошо, и я знаю, что ему больно.

Я пыталась всеми возможными способами, пыталась достучаться до папы, которому нужна помощь, который не может жить без мамы.

И даже не хочет…

Я понимаю, что он меня больше не слышит. Нужно посмотреть вокруг, найти тот огонёк, на который папа нажимал, чтобы с кем-то поговорить… Может, ему нужно поговорить с человеком.

Но если у меня получится допрыгнуть, то как меня поймёт хоть кто-нибудь с той стороны?

Вот она, эта штука на полке! Прыгать высоко, но я должна помочь папе не лишить себя боли, в которой он сейчас живёт.

Мне тоже больно, но я знаю, что она пройдёт и станет легче.

Я знаю.

Нужно, чтобы кто-нибудь сказал об этом и Тихону.

Я приняла стойку и… прыжок!

Ай!

Макушкой ударилась о… А, здесь был выступ. Не заметила.

Как же больно…

Но папе больнее. Папе нужно помочь.

Вот место, где горел огонёк, но нужно было на что-то нажать.

На что же он с мамой нажимал?

Нужно было найти ту кнопку, которую нажимали папа и мама во время звонка.

Но из штуки должен исходить свет, но его не было.

Лампочка не светилась, папа, видимо, выключил её, но я должна…

Я обернулась на дверь, за которой был Тихон. Чувствую, как он плачет, как он вспотел, как шуршит его одежда, которую он с себя снимает.

Я не могу быть сейчас глупой, наглой или высокомерной, пока он не сделал что-то плохое, а я чувствую его намерения.

Нужно продолжать кричать. Он ведь не оставит меня в слезах и в страхе?..

Он ведь не оставит меня одну…

Так, кнопка. Нужно нажимать на кнопки — и штука заработает.

Удар.

Ещё удар.

И…

Есть! Какая-то из них и включила штуку.

Я… не запомнила её название, только интонацию, когда кто-то из родителей просил ответить…

У соседей пахнет жареным мясом и овощами…

Не время думать о еде, Матильда!

Так, помню, что огонёк должен менять цвет — и штука будет работать.

Я снова ударила лапой по нему — и ничего.

Ещё раз.

Ну давай же, пожалуйста! Папа на себя чем-то брызнул…

Что это?

Нельзя отвлекаться, нельзя.

Штука начала издавать звуки…

Гудок!

Нет, во множественном числе…

Гудоки! Гудки?.. Гадюки?

Не помню, как правильно, помню только интонации.

Один гудок.

Второй.

Третий.

Четвёртый…

— Ало, Тихон? Всё в поря?.. — я знаю этот голос! Это бабушка!

Нужно кричать.

Нужно очень громко кричать!

Услышь меня, бабушка, пожалуйста!

Папе нужна помощь!

— Матильда? Ты чего? Что-то не так?

Из комнаты начала доноситься музыка.

Мне нельзя прекращать кричать!

И бабушка поняла:

— Как ты вообще додумалась?.. Тихон? — при упоминании имени папы, я попыталась воспроизвести звук, который используют люди, когда двигают верх-вниз головой. — Я поняла! Сейчас… Сейчас позвоню кому-нибудь, и мы тоже приедем! Держись, пирожочек!

Голос перестал говорить, но бабушка сказала, что всё поняла, но…

Дверь.

Спрыгнув с тумбочки в коридоре, я посмотрела на входную дверь. Оттуда пронеслось лёгкое дуновение, словно…

Дверь. Папа не проверил дверь — она была открыта!

Бабушка сказала, что скоро будет.

Скоро будет.

Мне нужно было только дождаться…

Папа сделал себе больно…

***

Прошло много времени, для меня, между звонком и ожиданием помощи.

За дверью что-то…

Шаги!

И вот, в дверь постучали. Нужно кричать, чтобы они знали, что мы здесь!

***

Мария

За дверью, что оказалась открыта, громко кричала кошка, и мы все быстро зашли внутрь.

Пушистое тёмное облачко подбежало встречать нас так резво, и так быстро умчалось к межкомнатной двери, чтобы начать скрести её, словно указывая нам направление.

Какая умница.

Распахнув её, мы все одновременно вскрикнули:

— Господи…

— Какого?..

— Охуеть.

Наши голоса утонули в музыке, что доносилась с винилового проигрывателя.

Картина, открывающаяся перед нами, была на редкость впечатляющей и художественной одновременно, словно попали на выставку концептуального абстракционизма, где одна половина комнаты выглядела, в целом, как обычно, другая же, покрытая плёнками — практически полностью залита кровью с лежащим телом посреди всей инсталляции.

Мы тут же пересекли комнату, несмотря на ситуацию, куда нас занёс долг службы, и сохраняли стойкость и внимание на человеке, раскинувшегося в луже собственной крови.

Обязаны были сохранять спокойствие и уверенность в своих действиях.

— Он… он вроде дышит, — неуверенно начала я, пытаясь разглядеть тело в деталях.

— Быть не может, посмотри, сколько крови потерял…

— Дышит! — удостоверилась я точно. — Но без сознания! Кровь, нужно остановить кровь!

— Везунчик, — отметил Марк. — Или не очень, если рассчитывал подохнуть, — добавил он.

— Не сейчас, внимание! — прервал полемику Август. — Марк — за руки и обрабатываем, Маша — давление!

Марк был уже у колен Тихона, зажимая артерии, выше запястий, пока Августин протягивал ему жгуты.

— Жгуты. Давление?

— Сто на шестьдесят. Нитевидный, — быстро отрапортовала я, устанавливая капельницу.

Старший фельдшер острым и профессиональным взглядом коротко осматривал раны, снова перебирал аптечку:

— Ставлю Рингер. Нужно его стабилизировать! Держи руки, Марк! — распоряжался он.

— Держу. Он обработан!

— Давление?

— Стабильно! — ответила я.

— Поднимаем. Остальное — в машине.

Мы всё сделали и зафиксировали меньше, чем за минуту.

— Выносим его, — направлял Август. — Только осторожно…

— Нельзя так оставлять квартиру, дайте минуту… А что делать с кошкой? — вспомнила я о ней. — Мы не можем её так оставить…

— Нас кто-то вызвал по этому адресу и не думаю, что это был наш клиент. Скорее всего, они знают о том, что у него есть кошка, — бесцветно ответил Августин. — В любом случае, мы не можем её взять… Не теряй время, найди ключи от квартиры и закрой её. Его жизнь — сейчас важнее.

— Да… конечно.

Я вихрем промчалась через всю квартиру, подобрав одежду и предметы первой необходимости.

Давняя привычка, которая нарабатывается со временем, когда к людям в больницу так и никто не приходит.

Не трудно потратить ещё минуту времени, даже в борьбе между жизнью и смертью, где оказался наш обескровленный пациент.

В конце концов — не оставлять же его без трусов, когда очнётся.

Если очнётся…

Нет, не если, а когда.

Он должен очнуться и поправиться, ведь дома его ждут.

Разложив носилки, Марк и Августин уверенным и привычным движением уложили тело.

— Маш, выключи всю электронику и свет, пожалуйста, — взяв, с одной стороны, носилки, попросил Марк.

— Я оставлю для кошки свет в коридоре.

Заперев дверь на ключ и погладив на прощанье бусинку, я догоняла спускающийся по лестнице дуэт.

Водрузив носилки в карету и закрепив их, Августин дал команду водителю:

— Двигай, Лёнь, у нас экстренный.

— Добро, шеф, — ответил водитель.

Мы пытались реанимировать его, продолжая некоторые манипуляции по дороге; протирая тело от крови, и спустя несколько минут я решилась взглянуть на лицо молодого человека и...

— Эм, ребят?.. По-моему, он в сознании…

— Шаурма… — мертвенно слабым шёпотом произнёс тот.

— Повтори? — спросила я, наклонившись поближе.

— Шаурмой… пахнет, — выдавил из себя он.

— А, да, — чуть опешив, подтвердила я его предположения. — Берегите силы, у вас шок, скоро будем на месте…

— Кусну? — попросил он, не воспринимая и не видя ничего, кроме запаха еды.

Мы, трое, переглянулись между собой, Марк и Августин сочувственно ухмыльнулись.

Я достала свой свёрток и, осторожно приподняв раненому голову, поднесла ко рту недоеденный уголок.

Откусив и медленно прожёвывая, оставаясь далеко за восприятием реальности, произнёс:

— Заебись… — и почти сразу снова потерял сознание.

— Ебануться, Господи, — смиренно вздохнул Марк, пока карета подъезжала к больнице.

Мы вытащили носилки и передали любителя шаурмы под ответственность коллег.

Августин о чём-то разговаривал со встречающей по их прибытии командой медиков, пока я сложила мешок с собранными принадлежностями парню под ноги.

— Здесь всё необходимое. Не выкидывайте, — попросила я.

— Спасибо, учтём, — ответили, удаляясь в коридор больницы, специалисты, оставив нас втроём в компании друг друга.

— Надеюсь, киса будет в порядке, — вздохнула я. — Ну и наш товарищ — тоже, — добавила во избежание недопонимания.

— Пойдём доедим уже, что ли, — подвёл итоги Марк.

— И поспать бы не помешало, — подытожил Августин. — А говорил — труп, — обратился он осуждающе к Марку, закрывая за собой дверь.

— Он не труп благодаря нам.

— Вот именно. Какой бы безнадёжной ни была ситуация, мы — воины и солдаты жизни, а не смерти, и накликать её раньше времени — значит оказать ей услугу, — напутствовал он, прежде чем откинуться в кресле.

— Спящим ты мне нравишься больше, — пробубнил Марк, покачав головой, развернув, наконец, свою порцию.

Четвёртое мгновенье

Тихон

«Что это такое?»

Сознание начало пробиваться сквозь тьму, переходящей от вязкой и вечной до различимой.

«Выжил?» — смутно подумал я, не понимая, сам ли это произнёс или пронеслось в голове.

— Выжил… — обречённо выдохнул я, почти беззвучно.

Рано или поздно, веки придётся открыть, даже если нет ни желания, ни сил, ни смысла. И я открыл.

Свет ощущался мной чем-то неестественным и ослепительно ярким, несмотря на… Да, пасмурную погоду за окном.

Я один в палате. Но следующая мысль была о том, что забыл или не обращал внимания, как выглядит больница современного образца.

«Словно в фильм попал» — оценил я, не в силах больше расшевелить губы.

Боль. Чувствую, как тело пронизано невидимой болью, непонятно откуда.

Запястья перевязаны, а рядом с койкой — знакомый полуоткрытый мешок с моими вещами, различил по его наполнению.

Осматриваясь, я заметил кнопку вызова медсестры или кого-либо из персонала, видимо.

Долго пытался дотянуться до неё. Тело и ломило, и совершенно обессилено.

Кое-как удалось нажать на неё. Осталось дождаться хоть кого-нибудь.

Но зачем?

О чём-то осознанно думать не было сил.

Да и не хотелось.

Через какое-то время дверь отворилась, и кто-то вошёл, я даже голову не развернул в сторону, чтобы узнать, кто же это. Заметил лишь периферический образ и лёгкий шаг молодой девушки — та едва слышно подплыла к моей койке с планшетом наперевес.

Несколько мгновений спустя, закончив с проверкой показателей, до меня дошёл её голос.

— Добрый день, — поздоровалась она. — Вы были без сознания около тридцати часов. Чудо, что вы выжили, учитывая количество потерянной крови… Как себя чувствуете? — докладным тоном закончила рассказ медсестра.

Я не ответил, не меняя положения головы и тела, смотря куда-то вдаль.

— Вы сейчас слабы, но быстро встанете на ноги, пробудете здесь лишь несколько дней для восстановления, но вот чувство слабости останется с Вами на подольше, особенно руки. Ну и болеть, соответственно, будут какое-то время… — продолжала девушка, но главный вопрос вырвался, опережая желание.

— Зачем?.. — пытался я выдавить из себя по слову.

— Мм? — прислушалась она.

— Зачем… зачем вы меня спасли? — выдохнул я, полноценно сформировав мысль, и повернулся к ней.

Тело снова перевело рубильник на проявление эмоций в виде рекой стекающих слёз.

Повисло недолгое молчание, словно она обдумывала самый неочевидный вопрос, который мог быть задан в стенах больницы.

— Это наша работа, — ответила сочувственно, снисходительно и одновременно с этим хладнокровно медсестра. — Вас удалось откачать, слабость и небольшая дезориентация спадут спустя некоторое время.

— Вы уже это говорили, — так же слабо отметил я. — Я ухожу, можете дать мне… бумаги, где пациент отказывается от лечения или какая формальность здесь вам нужна? — немного, но через силу подумав, продолжил я.

— Вы не в состоянии даже подняться… — начала было девушка.

— Значит, начну с этого.

Я смог дотронуться и провести ладонью по лицу, с намерением выйти из оцепенения, и медленно решаюсь подняться.

— Давайте я хотя бы отключу Вас от датчиков, обработаю и перевяжу, — натягивая на себя стерильные перчатки, предложила она, наблюдая за моими беспомощными попытками расшевелить тело. — Вы правы, мы не можем насильно никого удерживать, но пока Вы здесь — ответственность за то, чтобы даже выйти из этих стен, всё равно остаётся за нами.

Проведя какое-то время за манипуляциями, медсестра подсказала, где уборная, и удалилась.

***

Перед тем, как встать на ноги, я просидел на краю койки, где медленно и последовательно пытался вспомнить о том, как работает тело, начав разминать ступни и ноги.

Наконец, почувствовав, что сил накопилось достаточно, чтобы хотя бы встать — я приподнялся и осторожно, не спеша, почувствовал опору в ногах.

Слабость и долгое пребывание в лежачем состоянии давали о себе знать, не говоря о воздействии препаратов, под которыми я находился.

Ну и потеря нескольких литров крови на пользу самочувствия не идут, очевидно.

Я как будто пьян… И чудовищно хочется вернуться на койку и продолжить свои скитания по царству Морфея.

Вечно.

Никогда в жизни поход в уборную и само передвижение не воспринималось так неестественно медленно. Никогда бессилие не отзывалось телом ярче, чем самая свирепая боль.

Очень ко многому можно применить «никогда», например:

«Я никогда намеренно не умирал», — подумал было я в неловких и мучительных попытках умыться.

Сами сборы прошли в том же ритме. И снова без намёка или дуновения самой простой мысли, лишь один порыв: выйти отсюда и более не возвращаться никогда.

Довольно с меня больниц.

Эти ощущения напоминали о том, что Смерть так и не забрала, а именно — воспоминания.

И я вспомнил, отчего так были ненавистны подобные места.

Я обернулся на стену перед собой, где, как мне показалось, проявился циферблат часов, электронного формата, на которых высечено время:

23:59:20

Оно… Оно что-то значит, и было чем-то важным для меня, но так и не смог вспомнить, о чём пытается напомнить или донести подсознание, как в следующий момент — стена снова стала белой.

Надо меньше пить…

Или умирать.

Тот, кто собирал мешок, оказался неожиданно предусмотрительным, вплоть до свежего нижнего белья, что было на мне.

Кое-как собравшись и одевшись, медленно, я вышел из палаты.

Думать об опоре на ноги, переставлять одну, а следом — другую. Не спеша, впрочем, какая здесь может быть спешка, учитывая обстоятельства и состояние, в котором умудрился очнуться.

Подойдя к стойке… администрации? Медперсонала?

Неважно, я обратился к сидящей там женщине:

— Мне что-нибудь нужно подписать? — спросил хрипло.

Сидящая за стойкой медсотрудница с ручкой во рту подняла на меня взгляд:

— Хм, Ваше чувство ответственности оказалось сильнее смерти, — хмыкнула та. — Нет, но с социальной службой придётся пообщаться.

— Чего? Какая ответственность?

— Формальная.

— Прошу прощения?

— Прощаю… подозрение на суицид. На нас обязанность докладывать о подобных инцидентах.

— Мне не нужна никакая помощь…

— Или с ними, или с правоохранительными органами… Впрочем, обычно всё заканчивается одинаково — психотерапевтической работой.

— А Вы мастак в исчерпывающих ответах, — обдумав услышанное, ответил я. — Прекрасный день, чтоб быть живым, где даже подохнуть нужна формальность. Всего доброго, — с нажимом выдавил я напоследок.

— По порядку. Документы здесь. Личность установлена. Хотите — заполняйте, хотите — нет, — проговорила медсестра, разложив какие-то бланки на стойке и, нарочито испытующе щёлкнув ручкой, протянула её мне. — Это как раз необходимая формальность, Вашу личность всё равно установили, — стрельнула она глазами и указала ручкой на документы. — Пряник или кнут, — кнут пришёлся на телефон.

— Я стою с трудом… — пытался я воззвать к здравому смыслу.

— Ручку держать можете?

— Не знаю…

— Попробуйте — узнаете, — с мерзкой напыщенностью улыбнулась она.

Закончив с бумагами, еле различая текст на них, и чувствуя невыносимое раздражение от невозможности держать твёрдо в пальцах письменную принадлежность, мне снова пришлось обратиться к женщине:

— Передайте, пожалуйста, благодарность девушке, что ухаживала за мной.

— А мне? — ухмыльнулась она.

— А тебе желаю держать во рту что-нибудь полезнее ручки, желательно, органическое… — язык за зубами, например. Как лекарство от вредности и этой… чванливой улыбки.

И удалился себе восвояси.

Пятое мгновенье

«Живой!»

Идти особо некуда, кроме места жительства. Домом оно давно не ощущалось, вот и не называю те стены домом. Да и, в целом, для меня дом — это человек, а остальное — лишь условности и принятая обществом модель восприятия.

Надо бы вызвать такси, даже с моим запалом к прогулкам, я не в состоянии передвигаться хоть сколь-нибудь безопасно и уверенно, хотя бы для окружающих. Нет-нет да споткнусь о кого-нибудь или обо что-нибудь.

О столб, например, или в грузовик, мчащийся на меня…

А, ладно.

Впечатляющее фойе в больнице, ничего не скажешь, так бы и дождался на одном из этих кресел второго пришествия, если не сына Господа, а Её, той, что не забрала меня.

Только сейчас вспомнил про телефон.

Никогда в жизни не видел такое количество уведомлений и сообщений. Разумеется, человек становится интересным и важным только в момент смерти, но никак не при жизни.

Матильда…

Я оставил её. Но как я вообще сюда попал? Как и почему успела приехать скорая или какая бы то ни была помощь?

Неважно.

Отсрочка мне ни к чему, но даже в таком простом деле жизнь умудряется учинять препятствия.

Всё, как всегда.

***

Вот и машина подъехала. Не знаю, говорит ли об этом мой внешний вид, но по ощущениям, — будто с войны вернулся и на волевых парах ковыляю к такси…

***

— «И представляешь, говорит, жениться собирается, а Нонус мне фото его невесты показывает. Нашли при обыске в нагрудном кармане» …

Что это? Воспоминания?

Почему я помню только голос, но не образ…

Секунду, почему я вообще не помню ни образ, ни имя, ни момент, при котором слышал эти слова?

— «Охуительная история, майор» … — нет, я тогда сказал не «майор», а произнёс имя обладателя звания — имя своего друга. — «… Не рассказывай об этом больше никому, хорошо?»