Навья сказка: Проклятье Кащея

— Иногда, — хрипло заговорил Кащей, — я представляю, как убиваю тебя.

Оляна, всматриваясь в его строгое лицо, лишь накрыла его щеки влажными касаниями своих губ.

— Это иллюзии, это твоё прошлое не даёт тебе существовать... Но я с тобой и не позволю этому случиться.

— Ты другая, — выдохнул Мор.

В его голосе чувствовалась упругая боль.

— Не такая, как все. — Не отталкивай меня, — шептала девушка. — Я не боюсь тебя.

Нехотя Кащей оторвался от девичьей шеи и, прислонившись губами к её мочке, шепнул.

— А должна бы.

Одним движением он поднял её и усадил на стол, подбирая ткань юбки под ягодицы. Между ними не осталось ни пространства, ни сомнений, только напряженное стеснение.

— Смотри на меня, — приказал Мор, — не отводи глаз.

— Обещаю, — кивнула Оля, задыхаясь от бурлящей страсти в груди.

Кащей снова поцеловал её- медленнее, будто учился быть бережнее, внимательнее, но в каждом его движении чувствовались беспрекословная власть, уверенность, строптивость.

Каждый его поцелуй был как борьба, где он пытался удержать тьму внутри, рвущуюся наружу в томном желании поглотить её жизнь.

Не отрываясь от изгиба нежной шеи, Мор собирал языком соль и сладость бархатной кожи. Он сминал губами сантиметр за сантиметром, иногда возвращаясь к распухшим губам девушки.

Уложив её на толстую медвежью шкуру, он замер, глядя на неё так, будто видел перед собой нечто особенное.

Оляна, почти не смутившись, приподнялась на локтях и, растягивая ворот рубахи, сказала:

— Я никогда ни с кем этого не делала

— Я никогда не был с живой женщиной, — признался Мор, проводя языком тонкую дорожку влаги от ключиц к плечам.

— Я не умею быть осторожным, — предупредил Кащей, поглаживая щеки Оли тонкими пальцами.

— Тогда будь со мной настоящим, — прошептала девушка, целуя его ладонь.

Мор кивнул, принимая разрешенные правила игры. Его прикосновения были осторожными, и в них чувствовалась сила, которую он постепенно переставал контролировать.

Оля не пряталась от его напора, наоборот — тянулась к нему, гладила его плечи, шептала его имя задыхаясь от пылающей страсти.

Напряжение между ними росло, становясь почти невыносимым, и когда оно достигло предела, она вскрикнула.

Кащей с увлеченной улыбкой, похожей на робкий оскал, изучал тело девушки, ладони мягко скользили по взмокшей коже, забираясь под ткань ее одежды. Он с наслаждением приклонялся перед ней на пахучей лугом шкуре.

Оляна ведомая неизвестным инстинктом с трепетом жаждала незнакомых касаний, удивляясь и смущаясь реакций которые ее тело выдавало на каждое неосторожное касание.

Мор, задыхаясь от власти, которую обретал с каждым поцелуем над девушкой, терял голову, чувствуя, как горячий страх Оли вновь оседает на языке пудровой сладостью.

Нависнув над ней на локтях, Кащей втянул аромат её шеи и, касаясь носом её уха, жадно прохрипел:

— Я чую, как ты волнуешься, Оля...

Девушка, задыхаясь от ласк, кружащих внизу живота, лишь жалобно протянула.

— Не могу контролировать тело.

Кащей усмехнулся и, прикусывая кожу на тонких ключицах, ответил.

— Это прекрасно.

Щеки Оляны пылали ярким румянцем, словно охваченные огнем. Мор ощущал исходящий от них жар, и его это только забавило. Не обращая внимание на дрожащие бедра девушки, Кащей, как хищник, почуявший уязвимость добычи, быстро снял с себя исподнее.

Он не дал Оле испугаться или заволноваться, а лишь усеял её тело томными тягучими ласками, плескающимися в своде лона. Мор мягко касался нежной плоти и под тихие сладкие речи сделал первый шаг навстречу их будущему.

Этот рывок был подобен прыжку со скалы, словно оба прыгнули на острые камни, но в итоге приземлились на дождевые облака. Оляна сжалась вокруг крепкого естества, дрожа как осиновый лист, не ведая, какую приторную истому готовит собственное тело.

— Дыши,— прошипел Мор, выпуская из губ розовые пики.

Оляна глубоко вздохнула и позволила тягучему распирающему чувству заполнить её еще больше.

— Умничка, ты великолепна,— шепнул Кащей возвращаясь к мягкой коже её груди.

От похвалы девушка зарделась, позволила своим мыслям отпустить голову, избавляясь от последних капель напряжения в теле. Она реагировала на каждый толчок, в котором их стремление к друг другу умножалось на бесконечность. Под тяжелые глубокие вздохи, перемешивающиеся с звонкими стенаниями, оба тонули в неуёмной похоти, отдавая друг другу всё, что они могли.

Кащей чувствовал не испытываемые ранее чувства ответственности и тревоги, бесконечного желания ощущать это ароматное тепло, которое ему подарила живая девчонка. Новые эмоции мешались с уже знакомыми ему властью, контролем, жесткостью, он чётко понимал с каждым движением, что назад пути нет, он не отпустил более её никуда, желая упиваться её душой до скончания времен.

Оляна, ощущая себя на пике всех высоких гор мира, принимала в себе новые изменения, новые движения, новые запахи, касания, которые разжигали под ребрами пламя, опускающееся на дно живота. Одержимая чувством, которое разливалось по коже, она вдруг осознала, что ей нравится то, что в эти самые пикантные моменты уединения ей не надо бояться, волноваться, сомневаться, и больше не волнует её осуждение, которое выскажет вскоре Яга, теперь для неё важно, что она женщина, и женщина именно его.

Когда наступила наполенанная теплом тишина, Мор притянул девушку к себе, закрыв глаза он медленно восстанавливал дыхание, поглаживая ее спину кончиками пальцев.

Оляна пытливо смотрела на него, ожидая искрених признаний.

— Тебе было хорошо?

Кащей улыбнулся, улыбка его была естественной и мимолетной.

— Я был счастлив, — ответил он, смакуя на вкус новое слово.

Оля, удовлетворенная ответом, поластилась о каменную грудь Кащея и, закинув ногу на его колено, тихо спросила.

— Что теперь будет?

Мор задумался, в голове возникли мысли о всем том, что девушка ещё не знает, и страх опасности, грозящий теперь ей как избраннице, поселился комком тяжести на сердце.

— Узнаем вместе, согласна?

Девушка кивнула.

Глава 20: Пропащая

" Дать бы тебе сотню розг, да только ума не прибавится".

Яга

Оляна проснулась ранним утром. Природа ещё глубоко спала, укрытая шёлком плотного тумана. Птицы не смели тревожить спящих звонкими трелями, даже пышущий жизнью сад терпеливо хранил молчание.

Девушка вынырнула из зачарованной комнаты, переступив клубящуюся тьму. Кабинет Кащея теперь казался ей «своим» — словно противоречивая природа этого места приняла её как часть устоявшегося хаоса.

Оляна подошла к изогнутому зеркалу, изящная трещина на зеркальной глади делила её жизнь на «до» и «после». Обновлённая, перерождённая новой женщиной, она горделиво рассматривала изменившееся тело. Изгибы, линии талии, припухлость груди, даже цвет кожи — всё это кричало о прошедшей ночи.

Девушка находила себя чертовски красивой, потому что он ей так сказал, а он прожил уже тысячу лет, и ему точно виднее.

Счастливая Оля выскочила в коридор, ей не терпелось нырнуть в объятия Кащея на виду у всех.

Мор бродил по коридорам, разглядывая древние портреты, подмечая неровности и шероховатости в работах художников. Он хмурился и иногда удручённо качал головой.

— Доброе утро, — отозвалась Оля, топчась на месте.

— Доброе утро.

Голос Мора был привычно холоден и строг, и только глаза выдавали тот пожар, что был запечатлён в памяти о минувшей ночи.

Кащей мягко настиг Оляну и, наклонившись к её лицу, шепнул на ухо:

— Ты пахнешь лучшими ароматами — мной.

— Мне нужно домой, — шепнула она ему прямо в губы. — Мама наверняка заждалась.

Мор нахально улыбнулся и, потянувшись губами к её макушке, ответил.

— Беги, хорошая.

Едва Оляна дошла до сторожки, как из двери показалась Яга. Старуха хищно прищурилась, смакуя носом воздух.

— Чую, смрадом Кащейским несёт...

Как только ведьма увидела подходящую дочь, она встрепенулась. Полуслепые, но зоркие глаза вонзились в лицо Оляны.

— Ты... — взревела старуха.

Яга осеклась и обошла девушку по кругу. Запах влажной серы, шлейф ледяной свежести и аромат древесного мха больно ударили её в нос.

От девушки разило навязчивой серой — словно она побывала в самой Нави, словно спала среди загубленных могил, будто окуналась в вязкую воду болотной топи.

— Матерь моя — земля, что ты натворила?!

Оляна вытянула руки вперёд, пытаясь успокоить тревожную ведьму.

— Яга, послушай...

— Ты! — заверещала старуха. — Как могла ты лечь в его постель?!

— Мама, послушай, — пыталась оправдаться девушка.

— Убью, — кричала ведьма.

Яга, хромая, накручивала вокруг дочери круги, громко причитая себе под нос.

— Я её воспитывала, я её берегла, растила, скрывала... А она!

— Яга, он не такой плохой, как ты думаешь! — заступалась Оляна за Кащея.

— Неужели, — захохотала старуха, — всю жизнь будешь делить его с русалками?

Оля опустила глаза, пристыженно замолчав. Внутри закопошился червь недоверия: а вдруг Яга права? Вдруг Мор просто её одурачил, возжелав поглотить её душу?

— Мама...

Яга замолчала и, качая головой, кивнула в сторону сторожки.

— Иди в дом, пропащая, дать бы тебе по жопе хорошенько, да только уже не отмыться.

Яга, притихнув в уголке, наблюдала, как девушка моется в деревянном корыте. Обе молчали, Оля боялась лишний раз вздохнуть, чтобы не получить оплеуху, а ведьма сторонилась дочери, потому что чуяла: Кащеева скверна из кожи не вымывается, подобно невидимой метке, запах Мора осел на кожу девушки вечным клеймом .

— Лучше три, бесстыжая, — рыкнула старуха.

— Что ты знаешь о Море и русалках? — обиженно буркнула девушка.

Старуха сузила глаза и бросила.

— Сама спроси...

Оля судорожно сжала в пальцах жёсткую мочалку, провела ею по плечу — и тут же поморщилась: грубое волокно царапало кожу, и без того саднившую от холода и страха.

Вода в корыте потемнела, будто впитывала не просто грязь, а саму тень, что тянулась за девушкой от Кащеевых спален.

Яга не сводила с неё глаз из полумрака, её пальцы нервно теребили край засаленного передника, а в горле клокотало что-то среднее между руганью и бормотанием заговора.

Наконец старуха резко подалась вперёд, тень от её крючковатого носа легла на борт корыта, как чёрная трещина.

— Да не води по одному месту, словно боишься смыть себя целиком! — рявкнула она, и голос её эхом ударил по низким балкам, спугнув дремлющую в углу мышь.

Оля вздрогнула, но послушно принялась тереть локти, потом спину, стараясь не смотреть на ведьму. Капли стекали по коже, и каждая казалась ледяной,пробивающей до глубокого озноба.

Весь день Оля провела на печи: тело то била дрожь, то окатывало жаром. Яга всё пыталась отвести от дочери смрад Кащея, но та лишь тяжело всхлипывала, горюя из-за материнской злости.

Ведьма устало опустилась на табурет, скрючилась, словно в немом поклоне, и завыла.

«Не уберегла, не досмотрела», — мелькало у неё в мыслях.

Оля сползла с печи, подошла к ней и, упав перед старухой на колени, взмолилась:

— Мама, не плачь! Я же сама выбрала ты сама говорила, что я взрослая!

— Дурёха ты, — шикнула Яга.

— Яга, — обратилась Оляна, серьёзно глядя в лицо ведьме, — он иной, не такой, как его предки. Я знаю.

Ведьма фыркнула и отвернулась. В напряжённой тишине трещали свечи.Яга утёрла глаза и небрежно указала на сундук:

— Иди померяй платье.

— Что это?

— Приданое твоё... Завтра праздник — нарядной пойдёшь.

Девушка знала, какой праздник наступает, и её сердце уже кружилось в предвкушении, будто в вихре танцев. С радостным порывом она чмокнула Ягу в щёку и бросилась к деревянному ящику.

Ведьма покачала головой и, разглядывая взрослую дочь, прошептала.

— Хлебну я ещё горя, ой, хлебну...

Глава 21: Ивана Купала

«Пригадкая особа...»

Русалки

Оля в последний раз взглянула на себя в тусклое зеркальце. Платье сидело ладно, будто было сшито специально для неё: тёмно-бордовое, с густой чёрной вышивкой, в которой угадывались и лесные тропы, и изгибы рек, и острые силуэты птиц.

Поверх платья надевался вышитый орнаментом поясок, каждый узор на нём был оберегом: ромбы, волнистые линии, крестики.Волосы она собрала в широкую, нарочно небрежную косу так, чтобы несколько прядей свободно падали на шею и плечи, так она себе казалась особенно притягательной.

На ногах красовались мягкие кожаные черевички, прошитые красной нитью.Оляна коснулась пальцами пояска, словно проверяя, всё ли на месте, и тихо выдохнула. Сегодня она не просто пойдёт на праздник, она подтвердит свой выбор на глазах у Яги.

В школе царила особая, звенящая суета. По углам классов, под окнами, у дверей и даже на подоконниках кикиморы раскладывали пучки трав: полынь, зверобой, чертополох — всё это пахло терпко, сухо, немного горько, и этот запах смешивался с запахом воска от свечей и нагретого дерева. Кикиморы суетились, бормотали себе под нос, дёргали плечами, будто им было неловко от собственной заботы, но делали всё тщательно, ни один угол не оставляли без защиты.

В главном зале Сирин проводила общий инструктаж. Её голос хоть и звучал спокойно, но звонкая тревога всё равно била учеников била по ушам.

— Запомните, на зов из воды не идти. У берега поодиночке не стоять. Если увидите, как пена на воде закручивается в спираль — уходите, не оглядываясь. В полночь, когда учителя скажут уходить, вы должны быть послушными. Без споров, без «ещё минуточку».

Девочки переглядывались, шептали друг другу что-то на ухо, и в этих шёпотах было не только волнение, но и предвкушение. Впереди пансионат ждали танцы, вечерние огни, костры, венки, которые будут плыть по воде, а после кто-то решится пригласить кого-то стать парой, кто-то впервые возьмёт чужую руку, и это будет значить больше, чем просто танец.

— А если русалка поманит? — тихо спросила одна из учениц, кутаясь в шаль.

Сирин посмотрела на неё строго, но без злости:

— Тогда вспомни, чему тебя учили. Русалки поют сладко, но их песни — это крючки. Если идите к огню!

Оля стояла чуть в стороне, слушала, кивала, но мыслями была уже у берега. Она надеялась, что этот вечер проведёт рядом с Мором. Надеялась, что он наконец покажет всем — и ей самой, — что она теперь его. Эта мысль грела её, но вместе с тем причиняла неприятное беспокойство где-то под рёбрами.

Яга, которая тоже была в зале, стояла у стены, скрестив руки на груди, и смотрела на дочь так, будто хотела запомнить каждую чёрточку её лица. В её взгляде читалось беспокойство, смешанное с явным упрямством: она не могла запретить Оле идти на праздник.

— Если увидишь, что вода шевелится, как живая, — прошипела Яга, — не стой. Уходи к костру. Ты меня слышишь?

Оляна кивнула, но в её глазах мелькнуло то самое упрямство, что роднило её с матерью:

— Слышу.

Яга вздохнула, и, помолчав, добавила:

— Держи вот это при себе.Она сунула Оле в карман маленький мешочек, туго перетянутый кожаным шнурком.

— Полынь и соль, если станет страшно — рассыпь перед собой.

Оля сжала мешочек в кулаке, кивнула и, не говоря больше ни слова, вышла из зала, туда, где уже собирались девушки, чтобы плести венки.

У берега всё было готово к празднику. Горели костры, отбрасывая длинные, пляшущие тени на песок. Стояли большие дубовые столы, ломившиеся от угощений: караваи, пироги с грибами и ягодами, миски с мёдом, кувшины с квасом и морсом.

Рядом на воду спускали маленькие деревянные плотики, уставленные угощениями. чтобы задобрить русалок, чтобы они не шалили в эту ночь и не тянули людей на глубину.На берегу возвышались тряпчатые чучела символы очищения и свободы.

Учителя стояли группами, наблюдали, переговаривались, время от времени окликали учеников, напоминая о правилах. Эледа, одна из старших наставниц, собирала вокруг себя младшекурсников и рассказывала им старые сказки и былины: как раньше праздновали Купалу, какие песни пели, какие обряды соблюдали. Её голос звучал ровно, чаруя и завораживая юных слушателей.

Девушки плели венки из полевых цветов и трав, вплетая туда ленты. Оля тоже сплела свой, он не был самым пышным, но был особенным: в него она вплела ромашку как знак чистоты, василёк — как обещание верности, и несколько веточек полыни — на всякий случай, но переплела концы соцветий чёрной и белой лентой как символ её союза с Кащеем. Закончив, она долго смотрела на него, а потом подняла глаза и увидела Мора.

Он стоял в тени у воды, чуть поодаль от всех, такой же тёмный, как сама ночь, но в его силуэте было что-то притягательное, что заставляло сердце биться чаще. Оля глубоко вдохнула, подошла к нему и протянула венок.

— Возьми, — сказала она тихо.

Мор посмотрел на венок, потом на неё, в его взгляде мелькнула насмешка, лёгкая, почти незаметная, но беззлобная похожая на удивление, будто он не ожидал такой смелости.

Он взял венок и, чуть склонив голову, произнёс:

— Маленькая птичка хочет быть сегодня особенной.

Оляна стушевалась и, смущаясь, опустила глаза. Мор улыбнулся и надел её венок себе на голову.

— Я принимаю твой выбор.

Оля закружилась от восторга и радостно потянулась к лицу Кащея.

Вокруг них все перешёптывались, бросали любопытные взгляды, кто-то завистливо вздыхал, кто-то улыбался. Невольно Мор и Оля стали главными на празднике.

— Спасибо, — прошептала девушка, нехотя выпуская из ладони руку Кащея.

Солнце стремительно садилось, окрашивая небо в багряные и золотые тона, и вечер становился всё гуще, наполняясь шёпотом ветра, треском костров и смехом танцующих.

Оля кружилась вместе со всеми, чувствовала, как тепло огня касается кожи, как ветер играет с выбившимися прядями, но где-то внутри всё равно жило беспокойство, не дающее ей полностью раствориться в празднике.

И вот, когда последние лучи солнца утонули за лесом, Оля вдруг почувствовала, как её тянет к воде. Что-то звало её, тихо, настойчиво, обещая ответы на вопросы, которые она боялась задать вслух.

Она незаметно выскользнула из круга танцующих, сняла черевички и пошла босиком по прохладному песку к иловому берегу, туда, где камыши перешептывались с водой, а воздух был густым и влажным.

В камышах, её ждала русалка, черноволосая с робкой улыбкой и белесыми глазами. Она выглядывала из тени, её волосы струились, как водоросли, глаза блестели, как мокрая галька, а голос был сладким, тягучим, словно мёд, смешанный с речной тиной.

— Иди сюда, — пропела русалка, протягивая тонкую руку. — Красивая... Мы тебя не обидим, не навредим.

Русалка метнулась к девушке и мягко положила ладони на низ ее живота.

— Я тебя согрею в водице, ты такого ещё не испытывала...

Оля остановилась, чувствуя, как ноги будто приросли к песку. Слова русалки ласкали слух, обещали избавление от всех тревог, от всех ожиданий, от всех взглядов, которые следили за каждым её шагом. И на миг ей захотелось шагнуть вперёд, окунуться в эту прохладную, манящую глубину по самую макушку.

Утопленница продолжала зазывать, гладить ягодицы, тереться о ноги.

— А если еще и останешься со мной, то каждую ночь будешь получать его...

Но прежде чем Оля успела сделать роковой шаг, рядом с ней возник Кащей. Он появился внезапно, выныривая из воздуха. Его взгляд был холодным и предупреждающим. Кащей, заслонив девушку своей тенью, прошипел.

— Не тронь, — сказал он русалке, и в его голосе прозвучала такая сила, что даже вода у берега будто замерла. — Она не твоя добыча.

Русалка прищурилась, её улыбка стала острой, как лезвие.

— Ты всегда забираешь себе самое интересное, — пропела она, но в голосе слышалась ревность. — Но разве она знает, что берёт?

Кащей не ответил, вместо этого он снял с пояса маленький серебряный кулон на тонкой цепочке. Внутри которого были плотно уложены травы — полынь, зверобой и ещё что-то неизвестное, пахнущее дымом и лесом. Он надел кулон на шею Оле, его пальцы на мгновение задержались на её коже.

— Никогда не снимай, — сказал он строго.

Оля коснулась кулона, чувствуя его прохладу, и кивнула.

Кащей посмотрел на воду, будто обращался ко всем тем, кто прятался в глубине:

— Никто не тронет то, что под моей защитой. А когда все уйдут, я позволю вам выйти на праздник.

Вода снова зашелестела, камыши склонились, будто в поклоне, и русалка, бросив на Олю ещё один долгий взгляд, скользнула в глубину, оставив на поверхности лишь круги, которые медленно растворялись в темноте.

Праздник набирал силу, будто сама ночь подливала масла в огонь, не желая заканчиваться. Костры разгорелись так ярко, что тени от них метались по берегу, как живые, а искры пламени уносились вверх, смешиваясь со звёздами.

Девушки кружились в хороводах, ленты в косах развевались, словно флажки, а смех звенел, перекрывая даже треск пламени. Парни перекрикивались, бросали друг другу шутки, кто-то уже осмелился прыгнуть через костёр со своей парой.

Оля вдруг оказалась в центре этого водоворота. Кто-то неожиданно крикнул: «Да пусть Оля ведёт!» — и она, сама не понимая как, уже вела хоровод, и её голос, сперва тихий, креп с каждым кругом, сливаясь с общим напевом.

Неподалёку, в густой тени, где свет костров не добирался до земли, стояла Яга. Она не танцевала, не смеялась, только сжимала и разжимала пальцы, пытаясь унять дрожь, которая поднималась откуда-то из груди. Её глаза не отрывались от дочери, она ловила каждый её шаг, каждую улыбку, и в этом взгляде было столько тревоги, что она казалась тяжелее любого заклятья.

«Слишком ярко горит», — шептала она себе под нос.

Чуть позже, когда хороводы рассыпались и девушки сбились в кучки, чтобы перевести дух, все собрались вокруг Яги. Ученики уселись на расстеленных платках, подогнув ноги, и смотрели на неё с ожиданием, потому что знали, у нее точно есть особенная история.

— Расскажи что-нибудь, — попросила Оля, теребя край сарафана.

— Что-нибудь такое, чтобы мурашки по коже.

Яга улыбнулась, но улыбка вышла не весёлой, а какой-то затаённой и грустной.

— Есть одна старая история, — начала ведьма тихо, — о самой первой Купальской ночи. Тогда граница между мирами была не тонкой, а вовсе отсутствовала. Навь шагала по земле каждую ночь, как туман, и не было ни костров, ни трав, чтобы её остановить. Люди прятались по избам, дрожали и молились, чтобы рассвет пришёл поскорее.

Девушки переглянулись, придвинулись ближе.

— Но была одна девушка, — продолжала Яга, глядя не на них, а куда-то сквозь огонь, будто вспоминала ту самую ночь. — Она не стала прятаться, взяла в руки пучок полыни, зажгла ветку от очага и вышла прямо в туман. Она сказала: «Я не боюсь. Если мне суждено стать твоей добычей, пускай». И тогда из тумана вышел не зверь и не дух, а сам темный бог. Он посмотрел на неё и сказал: «Ты смелее, чем твои предки. За это я дам тебе знание».

— Каждый год в этот день жгите костры и пойте песни, веселитесь и чтите богов, тогда нечисть не посмеет к вам подобраться...

Одна из девушек вздрогнула и подтянула платок к плечам.

— И что было дальше? — прошептала другая.

Ведьма чуть наклонила голову, и в её глазах мелькнуло что-то упрямое.

— А дальше девушка вернулась в деревню и рассказала людям о разговоре с тенью. И с той ночи Купала стала не ночью страха, а ночью вызова и очищения. Мы зовём огонь, чтобы он кричал за нас. Мы пускаем венки, чтобы вода указывала на судьбу. Мы танцуем, чтобы тени мешались с духами.

Вокруг повисла тишина, густая и тёплая, как дым над костром. В этот момент к ним подошла Эледа. Она стояла, сложив руки на груди, и смотрела на девушек с лёгкой улыбкой, в которой было и одобрение, и напоминание о порядке.

— Хорошие сказки, — сказала она мягко. — Пора понемногу сворачиваться.

И тут же, будто по её слову, над берегом прокатился голос Сирин — громкий, чистый, как удар колокола:

— Дети! Время пришло! Оставьте берег! Пора уходить в комнаты!

Крики и смех стали тише, хороводы распались, девушки потянулись прочь от воды, собирая ленты, венки, платки. Оля задержалась на миг, оглянулась на тёмную воду, будто проверяя, не выглянет ли из камышей русалка, не мелькнёт ли в тени силуэт Мора, но берег уже пустел, и только костры ещё горели, отбрасывая длинные пляшущие тени.

Яга, выступив из темноты, подошла к ней и, не говоря ни слова, накинула на плечи дочери тёплый платок.

— Не стой тут одна, — проворчала она. — Пусть эта ночь пройдёт спокойно.

Оля кивнула, прижалась на мгновение к матери и послушно побрела в родной дом.

— Пойдём, — тихо сказала девушка. — Сегодня было хорошо.