Навья сказка: Проклятье Кащея

Яга хмыкнула, будто не хотела соглашаться, но уголок её губ чуть дрогнул, как будто она тоже была рада, окунуться в родную стихию ведовства.

Ночь не спешила становиться тише, когда люди ушли, берег ожил иначе. Босые мокрые ноги осторожно вышли из воды, пресная вода каплями усиливала песчаный берег.

Оля не могла уснуть, она лежала, прислушиваясь к голосам, кричащим от воды, и всё казалось ей неправильным: будто праздник не закончился, а просто сменил хозяев.

Тихо, чтобы не скрипнула половица, девушка поднялась с лавки, накинула поверх платья тёплый платок и, стараясь ступать бесшумно, вышла из комнаты.

Упрямой походкой она прокрадывалась к берегу, надеясь остаться незамеченной. Ночь послушно окутывала её пеленой, скрывая от дежуривших кикимор.

Дойдя до озера, она опешила. У могучего дуба, чьи корни выпирали из земли, будто жили своей жизнью, она увидела того, от кого сердце сначала замерло, а потом забилось так часто, что в ушах зашумело.

Мор сидел в корнях дерева, на нём не было рубахи, и лунный свет ложился на его плечи и грудь серебряными полосами. Вокруг него кружились три русалки, искусно ластясь о обнаженную кожу. Они были дерзкие, яркие, как языки пламени. Одна утопленница устроилась у него на ноге, другая прильнула к бедру, третья ластилась возле плеч, касаясь его волос, шеи, проводя пальцами по ключицам. Русалки целовали его, не грубо, настойчиво, пробовали на вкус его суть.

Время от времени одна из них чуть прикусывала его бледную кожу, и на месте укуса оставалась крошечная капля крови, которая тут же исчезала, впитываясь, словно вода в сухую землю.

Они смеялись, их смех звенел, как тонкие стеклянные колокольчики, и в этом смехе было столько соблазна, что даже воздух вокруг казался гуще и тяжелее. Русалки кружились, прыгали через угасающие костры, тянули Мора за собой, пытались вовлечь в свой хоровод, но он оставался неподвижным, как камень, позволяя им играть, но не отдаваясь этой игре до конца.

Оляна стояла, прижавшись спиной к стволу другого дерева, и не могла пошевелиться. Всё внутри неё кричало: «Уходи!», но ноги, приросшие к земле, не двигались. Она видела, как Мор склоняет голову, как его пальцы на мгновение касаются волос одной из русалок, как он кивает в ответ на их просьбы, и от этого становилось горько, тяжело. Кащей ласкал неугомонных утопленниц, позволяя им электризовать воздух тяжелым дыханием.

Взгляд Мора скользнул по берегу, зацепился за тень у дерева, и вдруг стал острым, как лезвие. Он выпрямился, и русалки, почувствовав перемену, тут же притихли, их игривость сменилась настороженностью.

— Ты что здесь делаешь? — его голос прозвучал негромко. — Я велел держаться подальше от воды.

Оля хотела что-то ответить, оправдаться, но слова застряли в горле. Она только покачала головой, чувствуя, как к глазам подступают слёзы, и отвернулась, желая убежать.

Мор не позволил.

— Подойди к нам ближе.

Он поднялся и шагнул к ней навстречу, и в этот момент русалки зашипели, как разъярённые кошки. Их взгляды, прежде игривые, теперь стали холодными, полными ревности и угрозы.

— Оставь её, — пропела одна из них, — пусть уходит.

Кащей не ответил.

— Нет, — сказал он спокойно. — Она останется здесь, пока я не скажу уйти.

Русалки переглянулись, их улыбки стали острыми, как ножи. Мор, надменно рассматривая Олю, сделал то, что должно было ранить сильнее всего. Не сводя с нее глаз, он чуть склонил голову к русалке, которая стояла ближе всех, и позволил ей снова прильнуть к себе, коснуться его шеи, провести пальцами по груди. Он не отвечал на её ласки с жаром, но и не отталкивал, показывая девушке: каков его долг, вот какова его цена за спокойствие этих берегов.

— Видишь? — тихо сказал он, глядя прямо в её глаза. — Это не прихоть. Десятилетиями я держу границу с водой, чтобы ни одна из них не утащила ребёнка из школы, не заманила девушку в глубину. Их жажда — это плата, которую я вношу. И я вношу её честно.

Оляна слушала, и слова его падали в её душу, как тяжёлые камни. Она осознала: Яга была права. Ей всегда придётся делить Мора с этой стороной его мира — с водой, с тенями, с теми, кто живёт между волнами.

Русалки тем временем снова закружились вокруг Кащея, лаская языками его кисти, их движения стали ещё более соблазнительными, нарочито медленными, будто они хотели показать Оле, что она здесь лишняя. Но Мор больше не смотрел на них, он смотрел только на неё, и в его взгляде было столько печали, столько боли, что Оля ощутила тяжесть очередного бремени.

Когда русалки наконец насытились плотью и кровью, они опустились на корни дуба, вытянулись, как довольные кошки, и закрыли глаза. Их дыхание стало медленным, ровным, и даже их красота теперь казалась усталой и выцветшей.

Мор подошёл к Оле, остановился перед ней, поднял её лицо за подбородок, заставляя посмотреть на себя. Его пальцы были холодными, но прикосновение — бережным. Он наклонился и поцеловал её, погружая язык глубоко к гортани.

— Ты меня слышишь? — прошептал он, отступив, но не убирая руки. — Для них я всего лишь цена. А для тебя я — всё. Ты — моя жизнь, и только ты даришь мне её. Ты — моя душа.

Русалки, услышав эти слова, распахнули глаза. Их лица исказились от злости и обиды. Они зашипели, сжимая пальцы в кулаки, и в их взглядах читалась гнусная ревность.

Наступило утро. Первые лучи солнца коснулись воды, и русалки, скрепя зубами, поднялись с земли и, оборачиваясь на школу, скрылись в воде.

— Сестрицы, за мной, — проговорила Мира. — Пора домой.

Они скользнули в воду, и волны сомкнулись над ними, оставив после себя лишь круги, которые медленно растворялись в прозрачной глади.

" Она такая пригадкая.... Красивая.... А ещё он в неё влюблен. Примерзко..."

Глава 22: Уговор

" Скоро у вас появится новый друг..."

Чернобог

Через густой сумрак и плотную завесу Нави, сквозь зыбкую пелену, сотканную из шёпота забытых душ, в чертог из тёмного гранита ступили решительные русалки. Они ступали босыми мокрыми ногами, оставляя на каменном полу влажные следы. Утопленницы шлепали тихо, но в звенящей тишине зала каждый их шаг отдавался мокрым и хлюпающим эхом.

Вокруг вздымались колонны из древнего камня, прочного и сложного в обработке. В величественных опорах угадывались искривленные страхом застывшие люди, их лица были искажены страданием, руки сведены судорогой, тела изогнуты в вечном крике, который так и не вырвался наружу. Кто-то когда-то превратил их в камень, за что-то наказал или проявил жестокость, и теперь они остались здесь — немые свидетели собственной вечности.

Русалки крались, пригибаясь к полу, озирались по сторонам, будто ждали, что из теней выскользнет нечто смертоносное. Они шипели на каждый неожиданный звук, вздрагивали от шорохов, прижимались друг к другу, но всё равно продолжали ступать в темноту. Утопленницы знали, что ступить в чертог повелителя можно только по его воле, по редкому приглашению, знали, что могут стать немыми ликами новых колонн. Однако незабытая грустная девичья ревность толкала их идти в пасть мраку, только лишь бы избавиться от той, с кем никто из них априори не мог соперничать.

И вдруг тишину разорвал цокот, глухой тяжёлый звук, отдающийся в каждом камне, окружил их со всех сторон, сужаясь словно кольцо, отдавая в спины томным рычанием.

Из мрака выступили два обсидиановых копыта, идеально черных, словно они вырезаны из самой ночи, с прожилками багровых линий, в которых пульсировала древняя кровь. От каждого удара о пол копытцем по мрамору расходились тонкие трещины, змеевидно вырывая камень из прочных плит.

На троне перед тремя утопленницами восседал властитель всей Нави — Чернобог. Его жёлтые глаза, узкие, как лезвия, насмешливо скользили по русалкам, вычитывая в их дрожащих силуэтах приторно-сладкий страх. Козлиное лицо с крупными человеческими чертами искажала лёгкая гримаса раздражённости. Тёмный бог не любил, когда его беспокоили, особенно по пустякам, а в его понимании почти всё было пустяками. Он чуть наклонил голову, и в этом движении блеснул интерес.

«Что вы хотите, нечистые?» — раздался из-под колонн плотный, тягучий голос Чернобога.

Русалки зашипели, оскалились, а потом разом опустились на колени, ластясь к его изогнутым ногам.

— Владыка — прошептала Мира, чёрная русалка, касаясь лбом пола. — Кащей полюбил...

Чернобог чуть приподнял бровь.

— Изменился, — продолжила Мира, не поднимая глаз. — Полюбил всем своим ледяным сердцем.

Зорина с грустью приклоняясь перед Чернобогом, лишь с трепетом добавила.

— Он теперь не предан вам...

Чернобог усмехнулся, и в его усмешке не было ни капли веселья.

— Значит, он обзавёлся слабостью, — протянул он, словно пробуя слова на вкус.

Мира не унималась.

— Она стала сокровищем!!!

Чернобог молчал. Его жёлтые глаза подозрительно сузились, было видно, что слова русалки задели в нём какую-то особенную струну.

— Сокровище? — вдруг спросил он.

Русалки переглянулись и зашипели наперебой.

— Она примерная, — сказала Лада.

— Пригожая, — добавила Зарина.

Мира фыркнула.

— Пахнет травами и... И красивая, — тихо вставила Лада. — Тёплая, как солнце.

Чернобог облизнул длинный раздвоенный язык. Его жёлтые глаза блеснули.

— Я хочу её, — захохотал бог, — немедленно подготовьте покои для новой гостьи!

В густой темноте зашевелилась общая масса вязкой черноты, которая рассеивалась на существ разной формы. Нечисть, ропща перед повелителем, ринулась в разные коридоры, причитая на своем непонятном языке.

Чернобог посмотрел на скользящих по полу русалок и, довольно потешаясь над ними, выронил из руки тонкую серебряную диадему. Витиеватые завитки металла обрамляли тонкие изгибы вытесанных лепестков. Изюминкой украшения была игла, которая символично спускалась из середины лба к самой переносице.

— Возьмите эту диковину, покажите девке, она не устоит перед возможностью стать для Кащее еще желаннее.

На минуту Чернобог затих, а потом, резко почти вскочив со своего трона, он вскрикнул.

— Да. Скажите, что это Мор оставил ей подарок как своей невесте, а вы стащили, но теперь готовы склониться перед госпожой.

Утопленницы оскалились.

— Приклониться? Госпожой?

— Люди, тщеславны и амбициозны, а влюбленные еще и глупы... Ступайте.

Русалки, не дожидаясь приказа, поклонились и уползли в темноту, растворяясь в чёрной дымке.

Владыка Нави остался один. Он поднялся с трона, и камень под ним тихо застонал. Медленно, тяжело ступая, Чернобог пошёл вглубь своего чертога, петляя по извилистым коридорам.

Он вспомнил ту женщину — мать Мора, что когда-то нашла иглу, в которой хранилось проклятье Кащея. Она хотела убить мужа, спасти сына от тяжелой ноши и чуть не спасла его. Бог едва не потерял цепного пса, который удачно скармливал себя отрепью Нави, тем самым сохраняя секретность тёмной обители. Чернобог знал, что за пеленой времени кроются другие боги, скрываются другие истины, и ему не хотелось узнавать, что будет с ним, если завеса перед миром падет.

«Игла у меня», — мысленно повторил Чернобог, убеждая себя, торопливо нащупывая серебряную иголку за пазухой у сердца.

Пройдя в свою сокровищницу, Чернобог улыбнулся, он радовался, что самые редкие, самые скрытые богатства всего мира собраны здесь, под его властью, в его клетках.

Здесь, за золотыми решётками, в полутёмных комнатах сидели его «коллекционные игрушки» — пленники вечности. Царевна Лебедь застыла в танце: длинная шея была изогнута, глаза пусты, она парила в воздухе в долгом пируэте и лишь изредка моргала.

Василиса Прекрасная сидела у окна, смотрела в никуда и улыбалась механической, бессмысленной улыбкой. Она давно не помнила ни своего имени, ни прошлого, ни даже того, что когда-то умела плакать.

В отдельной клетке из лунного серебра дремала первая Жар-птица: глаза ее были закрыты, но перья всё ещё тлели слабым, упрямым светом.

Рядом застыли мавки — лесные девы, что когда-то пели среди зелени, а теперь хранили вечное молчание. Чернобог медленно прошёл вдоль решёток, касаясь пальцами холодного золота. Металл едва слышно звенел от этого прикосновения.

— Скоро у вас появится соседка, — тихо произнёс он, обращаясь к Царевне Лебедь.

Та, разумеется, не ответила. Он чуть наклонил голову, разглядывая Василису.

— Она тёплая, — тихо произнёс он, словно наслаждаясь звучанием этого слова. — Живая. И, к тому же, Кащеева.

Василиса улыбнулась всё той же пустой, отрешённой улыбкой, не осознавая ни слов, ни смысла.

— Она будет стоять здесь, — продолжил Чернобог, и голос его стал твёрже. — Как и вы, она будет моей вещицей навсегда. А Кащей будет служить мне еще века и знать, что она — моя.

Всё вокруг молчало. Никто не отвечал, никто не возражал. Чернобог задержал взгляд на этом слабом мерцании птичьих перьев, а потом резко отвернулся, и тень его, вытянувшись по полу, на миг стала больше и страшнее самого владыки Нави.

***

Мор и Оляна сидели под старой плакучей ивой на том самом камне, где когда-то девушка сидела вместе с Вадимом. Было тихо: вода у берега чуть плескалась о камни, ветер едва шелестел ветвями ивы, и сквозь них пробивался мягкий, почти золотой свет. Кащей заправил Оле за ухо выбившуюся прядь. Жест вышел неожиданным, не грубым, не властным, но осторожным, будто он боялся хрупкости этого уединения.

Оляна чуть прильнула к его плечу и вдруг ощутила аромат той самой свежей любимой зимы, внутри груди разлилось настоящее тепло, зиму Оля любила даже больше чем лето.

— Ты пахнешь мятой, — тихо сказал Мор.

— Я собирала травы сегодня утром для настоя.

— Хороший запах.

Он наклонился, коснулся носом её волос и вдохнул глубоко, наслаждаясь шелковым ароматом. Оля улыбалась, и Кащей это чувствовал.

— Ты скучал по мне? — спросила девушка тихо.

— Я не знаю, что такое скучать, — ответил Мор после паузы. — Но когда тебя нет, воздух становится пустым.

Оля, не найдя слов, просто положила ладонь на его руку. Они оба молчали, переплетая пальцы рук в крепкой связке нежности. Потом Оля заговорила о прошедшем празднике, о венке, который пустила по воде, о том, как он смотрел на неё из тумана, о танце у костра, осторожно подводя к тому самому моменту, когда на берегу была лишь одна одна и три неугомонных соблазнительницы.

— Ты глупая, — сказал Мор, в его голосе не было злости, только какая-то усталая нежность. Он повернулся и посмотрел девушке прямо в глаза.

Лицо его вмиг стало серьёзным, почти жёстким.

— Больше не смей ослушиваться моих приказов, — произнёс он твёрдо. — Я не буду терпеть такое. Если в следующий раз помешаешь мне, я заставлю тебя смотреть, как я беру их. А потом возьму тебя — так же, при них всех.

Оля замерла, похолодев от смущения и ужаса. Она отвела взгляд, кусая губу, но в голове против воли уже мелькнула похотливая картинка. Казалось, что она покраснела до корней волос.

— Поняла? — прошептал он.

— Да, — тихо выдохнула она.

И тут его голос снова стал мягче, будто резкая грань между холодом и теплом стёрлась в одно мгновение. Он взял её за подбородок, повернул к себе и медленно провёл большим пальцем по её нижней губе — задумчиво, почти невесомо.

— Ты даже не представляешь, — тихо произнёс он, — как сильно я хочу тебя сейчас.

Оля перестала дышать. Мор наклонился к ней еще ближе. Его губы коснулись её губ сначала легко, почти невесомо, а потом поцелуй стал глубже, настойчивее, и в нём чувствовалось то самое противоречие: холод его сущности и жар, который он разжигал в ней.

— Я могу целовать тебя вечно, — выдохнул он ей в губы. — Ты как хмельное поле...

Тут раздался суетливый писк.

— Господин! Господин!

Кащей резко отстранился от девушки, и его глаза сверкнули холодом.

На берегу, перебирая лапками, стояла Ларочка, очки съехали на нос, соломенная копна волос торчала в разные стороны, в её глазах читалась паника.

— Чего тебе? — голос Мора стал ледяным.

Ларочка замялась, теребя край потрёпанного передника.

— Там тройняшки Горынычи сожгли часть библиотеки.

Мор встал, даже не взглянув на Оляну. Его лицо снова стало каменным, непроницаемым, будто бы не он разгорался, как спичка, от касаний к тонким кистям смертной девушки.

Кащей растворился в воздухе, окутанный тёмным вихрем. После него остался лишь лёгкий холодок, будто ветер тронул кожу и тут же отступил. Ларочка тонко ойкнула и, спотыкаясь, побежала к школе. Оляна осталась одна.

Вода у берега чуть взболомутилась, будто насмехаясь над одиночеством Оли. Оля подняла голову и увидела, как из чёрной глади показались три мокрые макушки. Волосы стелились по поверхности, словно водоросли, а глаза утопленниц горели зелёным огнём. Мира, Лада и Зарина медленно подплывали к берегу. Их улыбки были хищными и зазывными.

— Какая нежная сцена, — пропела Мира, чуть наклонив голову, и капли с её волос упали в воду, рассыпавшись кругами.

— Мы смотрели. Мы всегда смотрим, — добавила Лада, водя ладонью по воде, будто гладила невидимого зверя.

— Иди к нам, — позвала Зарина, и голос её звучал. — Вода тёплая. Мы покажем тебе кое-что.

Оля покачала головой.

— Я не пойду.

Мира усмехнулась, обнажив мелкие острые зубы.

— Боишься?

— Нет, — твёрдо ответила Оляна.

Русалки переглянулись, и в этом перегляде мелькнула нетерпеливость. Лада облизнула губы и наклонилась ближе, так, что её лицо отразилось в воде, двоясь и расплываясь.

— Мы покажем секрет, — протянула она, и голос стал тише, — Особенный секрет.

Оляна сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как по спине ползёт холод, обжигающий беспокойством.

— Что за секрет? — спросила девушка.

Мира склонила голову набок, и её мокрые волосы скользнули по плечам, как змеи.

— Кащеева невеста, — прошипели утопленницы, — у нас твоя вещица...

— Он будет твоим навсегда, — добавила Зарина, и в её голосе звенела обида и ревность.

Оляна замерла, её распирало любопытство острое, почти болезненное, как заноза под ногтем. Она знала, что нельзя, знала, что русалки лгут — их слова всегда были скользкими, как мокрые камни, на которых не удержаться.

— Что за секрет? — спросила она, и собственный голос прозвучал чуждо, будто говорил кто-то другой.

Русалки приподнялись над водой, держа в руках серебристую корону. Игла блеснула на свету, привлекая внимание девушки.

— Это твой подарок от него, — пропела Лада.

— Мы украли... — прорычала Зорина.

— Иди к нам, забери своё, госпожа, — прошептала Мира, и её зелёные глаза замерцали недобрым светом.

Оля медленно встала, камень под ней стал чужим, холодным, ненужным. Она сделала шаг к воде, потом ещё один. Щиколотки коснулись воды, дно было мягким, илистым, скользким.

Русалки заулыбались. Они протянули руки, маня серебряной ловушкой перед лицом девушки, пальцы их были длинными, с полупрозрачной плёнкой между ними.

— Сюда невеста, — пропела Лада.

Вода поднялась до колен, обнимая холодом продрогшие ноги Оли. Русалки подались вперёд, их волосы струились по воде, как чёрные ленты, и в этом движении считывались обречённость и тлен.

Едва пальцы Оляны коснулись холодного металла, как неожиданно что-то вцепилось в её щиколотки и потянуло вниз.

Русалки хихикали, они вальяжно откинулись на спину и оттолкнулись от родной воды, проплывая ближе к глубине. Зорина, разглядывая небо, облизнулась и пропела по слогам.

— По-па-ла-сь...

Глава 23: Лишенная воли

Оляна открыла глаза под чей-то назойливый писк, раздающийся в её ногах. Нечто копошилось у ее стоп, подергивая за пальцы. От резкого и глубокого вдоха Оля закашлялась. Легкие пекло, а в носу свербило от воды, остро болела голова и закладывало уши. Во рту она ощущала привкус тины и болотной воды.

Оля перегнулась через платформу, на которой лежала, и ее сразу же вырвало скопившейся внутри озерной гадостью. Слёзы стекали по щекам неконтролируемо, будто пытались смыть горечь подступающей тревоги.

Девушка прохрипела:

— Тут кто-нибудь есть??

— У-у, — неожиданно раздался звук.

— Кто вы? Где я? — выдавила девушка.

— У-у, может быть, здесь я, а может, меня и нет... Может, ты здесь, а может, и не может.

Оля всматривалась в клубящуюся тень и пыталась разобрать черты существа.

– Это ты разговариваешь?

— У-у...

На подкашивающихся ногах она подошла к сгустку тени.

— Покажись, — мягко шепнула Оля.

Существо не стало томить ее ожиданием и мгновенно выкатилось кубарем, врезаясь в ее ноги из тени. Мягкое, красноватое и лысое нечто прилипло к ее ногам, хватаясь цепкими пальцами за кожу.

— Ой, — испуганно отшатнулась девушка.

— Ой-ой, — повторило существо.

У твари были необычайно огромные круглые глаза, как два блюдца, они налитые чернотой смотрели на девушку с изумлением и любопытством. Носа у него не было, а пасть больше походила на кошачью морду. Лысое мягкое тело было велюровым с красной кожей. Короткие широкие передние лапы тянули за собой тонкие задние кривые.

Оно смотрело на Олю и кружило вокруг ее ног, волоча за собой свои кривые ходули.

— Ты что, кот какой чудной? — изумилась Оляна.

— Кот... — протянуло существо, — ни то ни сё.

Девушка не заметила, как рядом возникла высокая могучая тень, воздух заметно потяжелел. Оля схватилась за ворот рубашки и, растягивая ее от тела, оглянулась. Из темноты на нее смотрели узкие жёлтые глаза. Хищный прищур внимательно сверлил ее взглядом.

— Ммммм, вот ты какая, дева...

Оляна замерла парализованная ужасом, перед ней больше метров двух возвышался Чернобог.

Мужчина с копытами козла и пугающим лицом, обрамленным закрученными рогами, смотрел зорко. Он угрожающе нависал над Оляной и улыбался. Язык скользнул по подбородку, и, ухмыляясь, он протянул:

— Ну, диковинка, делись, какие таланты знаешь, чем удивишь? Не мог Кащей полюбить пустышку.

Оля попятилась, но тут же споткнулась о то самое красноватое существо, оно снова вцепилось в её ногу, будто не хотело отпускать.

— Эй, пусти! — она дёрнула ногой, голос сорвался на хриплый шёпот.

Существо обиженно пискнуло:

— Не пущу…

Чернобог медленно шагнул вперёд, и земля под его копытами глухо застонала. Он склонил голову, рога царапнули тьму, высекая из неё прозрачные узоры.

— Страшно? — его голос звучал так, будто слова рождались где-то глубоко в груди.

Оля помотала головой в стороны.

Чернобог шагнул к ней ближе и провёл пальцами по дрожащему подбородку.

— Нескладная, врунья, и что в тебе нашёл убогий...

Девушка при упоминании Кащея уставилась на бога, как баран на ворота.

— Так он вам служит?

Бог оскалился и, наклоняясь к самому лицу Оли, прохрипел:

— Я им владею.

Глаза девушки наполнились слезами, она опустила взгляд вниз и поёжилась, от чудовища разило смертью и бесконечным ужасом.

— Отведите её куда должно, — произнёс Чернобог, кивая маленькому существу, и скрылся из виду, сделав пару огромных шагов назад.

Чавкающие коридоры тянулись, как живые, под ногами девушки хлюпала густая, вязкая тьма. Красноватое существо семенило впереди, волоча кривые задние лапы, и время от времени оборачивалось, чтобы убедиться, что Оля идёт следом. Его огромные чёрные глаза мерцали в полумраке.

— Дыши, дыши… — шептала Оля, обращаясь к самой себе.

Существо ускоряло шаг, торопливо ёрзая передними лапками.

Наконец коридор резко расширился, и они оказались в просторной комнате, вырубленной прямо в толще камня. Одна из стен переливалась тончайшими золотыми нитями: изящная, почти кружевная клетка, будто сотканная из света и металла. Внутри камеры что-то шевелилось, отбрасывая длинные тени.

Не успела Оляна оглядеться, как каменная стена за её спиной с глухим рокотом поползла вперёд, закрывая выход. Девушка метнулась назад, ударилась плечом о холодный камень, но выбраться всё равно не успела.

— Нет… — прошептала она, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Нет!

Существо, будто осознав, что дело сделано, прижалось к её ноге, тихо пискнув:

— У-у, тут тихо.

— Для чего ты меня сюда привёл? — Оля кивнула на стену, за которой только что исчез последний шанс выбраться.

Она бросилась к золотой решётке, схватилась за тонкие прутья, но те не поддались.

— Эй! — крикнула Оля, дёргая прутья. — Кто-нибудь! Выпустите!

Но в ответ отозвалось лишь её собственное эхо.

Оляна огляделась и заметила напротив, в другой такой же золотой клетке, сидела девушка. Её золотистая коса лежала на плече тяжёлой волной, словно сплетённая из солнечных лучей. Лицо было бледным, черты — тонкими, почти неземными. Но в глазах в них не было ни страха, ни гнева, ни даже простого любопытства. Она смотрела в пустоту, будто видела что-то, недоступное остальным.