Навья сказка: Проклятье Кащея

Яга хмыкнула, будто не хотела соглашаться, но уголок её губ чуть дрогнул, как будто она тоже была рада, окунуться в родную стихию ведовства.

Ночь не спешила становиться тише, когда люди ушли, берег ожил иначе. Босые мокрые ноги осторожно вышли из воды, пресная вода каплями усиливала песчаный берег.

Оля не могла уснуть, она лежала, прислушиваясь к голосам, кричащим от воды, и всё казалось ей неправильным: будто праздник не закончился, а просто сменил хозяев.

Тихо, чтобы не скрипнула половица, девушка поднялась с лавки, накинула поверх платья тёплый платок и, стараясь ступать бесшумно, вышла из комнаты.

Упрямой походкой она прокрадывалась к берегу, надеясь остаться незамеченной. Ночь послушно окутывала её пеленой, скрывая от дежуривших кикимор.

Дойдя до озера, она опешила. У могучего дуба, чьи корни выпирали из земли, будто жили своей жизнью, она увидела того, от кого сердце сначала замерло, а потом забилось так часто, что в ушах зашумело.

Мор сидел в корнях дерева, на нём не было рубахи, и лунный свет ложился на его плечи и грудь серебряными полосами. Вокруг него кружились три русалки, искусно ластясь о обнаженную кожу. Они были дерзкие, яркие, как языки пламени. Одна утопленница устроилась у него на ноге, другая прильнула к бедру, третья ластилась возле плеч, касаясь его волос, шеи, проводя пальцами по ключицам. Русалки целовали его, не грубо, настойчиво, пробовали на вкус его суть.

Время от времени одна из них чуть прикусывала его бледную кожу, и на месте укуса оставалась крошечная капля крови, которая тут же исчезала, впитываясь, словно вода в сухую землю.

Они смеялись, их смех звенел, как тонкие стеклянные колокольчики, и в этом смехе было столько соблазна, что даже воздух вокруг казался гуще и тяжелее. Русалки кружились, прыгали через угасающие костры, тянули Мора за собой, пытались вовлечь в свой хоровод, но он оставался неподвижным, как камень, позволяя им играть, но не отдаваясь этой игре до конца.

Оляна стояла, прижавшись спиной к стволу другого дерева, и не могла пошевелиться. Всё внутри неё кричало: «Уходи!», но ноги, приросшие к земле, не двигались. Она видела, как Мор склоняет голову, как его пальцы на мгновение касаются волос одной из русалок, как он кивает в ответ на их просьбы, и от этого становилось горько, тяжело. Кащей ласкал неугомонных утопленниц, позволяя им электризовать воздух тяжелым дыханием.

Взгляд Мора скользнул по берегу, зацепился за тень у дерева, и вдруг стал острым, как лезвие. Он выпрямился, и русалки, почувствовав перемену, тут же притихли, их игривость сменилась настороженностью.

— Ты что здесь делаешь? — его голос прозвучал негромко. — Я велел держаться подальше от воды.

Оля хотела что-то ответить, оправдаться, но слова застряли в горле. Она только покачала головой, чувствуя, как к глазам подступают слёзы, и отвернулась, желая убежать.

Мор не позволил.

— Подойди к нам ближе.

Он поднялся и шагнул к ней навстречу, и в этот момент русалки зашипели, как разъярённые кошки. Их взгляды, прежде игривые, теперь стали холодными, полными ревности и угрозы.

— Оставь её, — пропела одна из них, — пусть уходит.

Кащей не ответил.

— Нет, — сказал он спокойно. — Она останется здесь, пока я не скажу уйти.

Русалки переглянулись, их улыбки стали острыми, как ножи. Мор, надменно рассматривая Олю, сделал то, что должно было ранить сильнее всего. Не сводя с нее глаз, он чуть склонил голову к русалке, которая стояла ближе всех, и позволил ей снова прильнуть к себе, коснуться его шеи, провести пальцами по груди. Он не отвечал на её ласки с жаром, но и не отталкивал, показывая девушке: каков его долг, вот какова его цена за спокойствие этих берегов.

— Видишь? — тихо сказал он, глядя прямо в её глаза. — Это не прихоть. Десятилетиями я держу границу с водой, чтобы ни одна из них не утащила ребёнка из школы, не заманила девушку в глубину. Их жажда — это плата, которую я вношу. И я вношу её честно.

Оляна слушала, и слова его падали в её душу, как тяжёлые камни. Она осознала: Яга была права. Ей всегда придётся делить Мора с этой стороной его мира — с водой, с тенями, с теми, кто живёт между волнами.

Русалки тем временем снова закружились вокруг Кащея, лаская языками его кисти, их движения стали ещё более соблазнительными, нарочито медленными, будто они хотели показать Оле, что она здесь лишняя. Но Мор больше не смотрел на них, он смотрел только на неё, и в его взгляде было столько печали, столько боли, что Оля ощутила тяжесть очередного бремени.

Когда русалки наконец насытились плотью и кровью, они опустились на корни дуба, вытянулись, как довольные кошки, и закрыли глаза. Их дыхание стало медленным, ровным, и даже их красота теперь казалась усталой и выцветшей.

Мор подошёл к Оле, остановился перед ней, поднял её лицо за подбородок, заставляя посмотреть на себя. Его пальцы были холодными, но прикосновение — бережным. Он наклонился и поцеловал её, погружая язык глубоко к гортани.

— Ты меня слышишь? — прошептал он, отступив, но не убирая руки. — Для них я всего лишь цена. А для тебя я — всё. Ты — моя жизнь, и только ты даришь мне её. Ты — моя душа.

Русалки, услышав эти слова, распахнули глаза. Их лица исказились от злости и обиды. Они зашипели, сжимая пальцы в кулаки, и в их взглядах читалась гнусная ревность.

Наступило утро. Первые лучи солнца коснулись воды, и русалки, скрепя зубами, поднялись с земли и, оборачиваясь на школу, скрылись в воде.