Навья сказка: Проклятье Кащея

Пройдя мимо застывшего Кащея, Оляна легко перепрыгнула через низкое окно первого этажа и, миновав ограду полесадника, направилась к конюшням. Она любила обнимать жеребят, когда на душе было неспокойно.

Воздух у конюшен пах сеном, конским потом и влажной землёй. Здесь было тише, чем в школе, и оттого чужие голоса слышались особенно отчётливо. Оля замедлила шаг и осторожно выглянула из-за угла. У стога сена, склонившись друг к другу, стояли Ларочка-кикимора и дворовой.

Кикимора нервно теребила край своего передника, а дворовой, наоборот, стоял неподвижно, только пальцы его то сжимались, то разжимались, будто он хотел схватить что-то .

— Если Вадим умрёт, — шептала кикимора, и в её голосе слышался не страх, а холодная, горькая уверенность, — его отец затопит эту школу. Вода поднимется так быстро, что никто и пикнуть не успеет. Все ученики просто потонут — на потеху русалкам.

Дворовой глухо вздохнул и потёр лоб, будто пытался стереть эти слова со своей кожи.

— Так отчего же не отправить подмогу? — упрямо спросил он. — Хоть кого-то.

Кикимора горько усмехнулась.

— Директор не велел.

Оля вжалась в стену, ощущая, как холод камня пронизывает её платье. Её пальцы крепко сжали ладони, оставив следы ногтей на коже. В груди нарастала обида и злость, но затем её охватило холодное осознание: если помощь не придёт, ей придётся действовать одной.

Она без колебаний вскочила и рванулась вперёд. Тропа стремительно убегала из-под ног, деревья сливались в серые полосы, а когда сторожка наконец-то возникла впереди, Оля уже едва ощущала свои ноги.

Девушка ворвалась внутрь, тяжело дыша, и замерла на пороге. Яга сидела у окна, но голова её склонилась на грудь, а из груди вырывался густой, размеренный храп. Дневной сон стал для ведьмы необходимостью — с годами силы уходили, и даже её магия требовала платы в виде этих коротких, но глубоких погружений в тишину.

Оля на секунду остановилась, глядя на старуху, в горле встал ком: она знала, что делает, знала, что Яга никогда бы не позволила ей пойти туда, куда она собиралась, но времени на уговоры не было.

Тихо, почти бесшумно, она подошла к ведьме. Под сильным храпом Яги мир казался странно нереальным, будто всё происходило не с ней, а с кем-то другим. Оля осторожно присела рядом со старухой и потянулась к ее ноге. Её пальцы скользнули по вязаному носку, стянули его вниз, и под ним открылась костяная стопа.

Девушка на мгновение закрыла глаза. Она понимала, что эта нога могла одним касанием земли открыть портал в Навь. Оля, с трепетом в руках, прикоснулась к костяной стопе, затем осторожно, словно боясь разрушить саму возможность, опустила ее на пол. В тот же миг земля под ними задрожала.

Вибрация пошла по доскам, тягучая, густая, похожая на звук огромного барабана, который бьёт где-то глубоко под землёй. Воздух сгустился, и перед ними, прямо в полу, появилась дымчатая ниша — разрез в самом пространстве, края которого мерцали тусклым пепельным светом.

Домовой, сидевший на печке, медленно повернул голову, его глаза блеснули в полумраке, но он не двинулся с места. Только чуть склонил голову, будто говоря: «Я вижу, но вмешиваться не стану».

Оля на секунду замерла, глядя в эту мерцающую пустоту. Потом быстро перекрестилась дрожащей рукой, словно просила прощения у всех богов сразу, и прыгнула.

Навь встретила девушку тихой тяжестью. Воздух был таким тугим, что казалось, будто по горлу течёт жидкая сера. Оляна закашлялась, раздирая пальцами кожу на груди. Каждый вздох давался с трудом, словно лёгкие сжимали невидимые тиски.

Вокруг простиралось серое, мёртвое поле: голая, потрескавшаяся земля, из которой торчали обломки костей. Небо нависало чёрной, давящей пустотой, будто само пространство не знало, что такое свет.

Она шла вперёд, не зная куда, шагая наугад. Каждый её шаг давался с трудом, на выдохе слышался тонкий свист. Из земли прямо под ногами неожиданно высунулась рука — серая, мёртвая, с длинными, неестественно выгнутыми пальцами. Оля рванула к лодыжке, но Оля успела отскочить. Рука тут же втянулась обратно в трещину, оставив после себя лишь тонкую чёрную линию на земле.

Не успела девушка перевести дух, как впереди возникло нечто, собранное из разных чужих между собой частей тела: рёбра существа двигались, выгибаясь наружу, будто пытались вырваться из собственной кожи. Оно стояло неподвижно и просто смотрело. Из-за его спины выползло ещё одно создание — низкое, ползучее, похожее на огромного червя.

Оля рванула прочь, не разбирая дороги, спотыкаясь о высохшие останки, пытаясь избежать возможной гибели. Она шла медленно, но без остановок, не оглядываясь назад, хоть и слышала, что за спиной шумят и клокочут невидимые существа. И вдруг впереди мелькнуло что-то знакомое: люди, туго обмотанные белой паутиной.

Злата, Вадим и Аня были связаны так плотно, что их кожа была бледнее, чем обычно. Рты были затянуты той же липкой тканью, что и конечности. Злата распахнула глаза и замычала, дёргаясь всем телом, её взгляд метался, пока не упёрся в сумку, валявшуюся неподалёку.

Оля метнулась к котомке, дрожащими руками разорвала мешковину и вытащила нож.

В тот же миг воздух разорвал визг — пронзительный, выворачивающий наизнанку.

Чудовище вывалилось из темноты, словно гной из нарыва: огромное паучье мохнатое тело, усеянное десятками лиц. Эти лица кривились, плакали, выкрикивали фразы, и все их глаза смотрели на Олю.

— Пахнет вку-у-у-сно! — верещало одно.

— Выглядит сытно! — вторило другое.

— Хочу! Хочу! Хочу!

Из пасти твари вырвались чёрные клешни, скользкие, длинные, и устремились к девушке. Пасть раскрылась широко, обнажая ряды острых, как шипы, зубов. От смрада гнилой плоти Оляну вывернуло прямо под ноги утренней едой.

Одной лапой тварь выбила нож из её руки и повалила девушку на землю. Уродливое чудовище навалилось сверху, его клешни щёлкали у самого лица.

Лики на раздутом теле смеялись и корчились.

— Беги!!! — заорала Злата, выплёвывая паутину.

Но было поздно, клешни уже распрямились у горла Оли. И тогда Злата словно взорвалась изнутри, огонь алыми языками охватил её тело, сжигая паутину, словно вату.

Девушка пылала, словно факел, затем широко раскинула руки, и за её спиной появились эфемерные крылья жар-птицы, обжигая воздух своим жаром. Пленники начали приходить в себя, а Злата, с яростью в глазах, бросилась к пауку.

Отпихнув Олю в сторону, она вцепилась в паучью плоть. Пламя жарило и плавило лица на теле твари. Свист боли и паники разнёсся по полю. Чудовище пыталось вонзить челюсти в Злату, но та, словно гигантская огненная птица, рвала его на части: била о камни, выжигала глаза, выкручивала лапы, пока от монстра не осталась лишь груда гнилых ошмётков.

Когда Злата обернулась к однокурсникам, огонь погас, силуэт жар-птицы растаял в воздухе, а сама девушка рухнула на колени, тяжело дыша.

- Жива? — хрипло спросила она, глядя на Олю.

Оляна кивнула, прижимая ладонь к плечу, пытаясь удержать внутри ту боль, которая разрывала её на части.

Группа вернулась в пансионат на рассвете. Вадим бережно нёс Олю на руках. Воздух Нави обжёг её лёгкие, а яд паука продолжал отравлять тело. Она с трудом передвигалась, каждый шаг для неё сопровождался невиданной болью.

В холле их ждали все: учителя, студенты, а впереди их всех — Мор. Он стоял в центре, и глаза его горели холодным, безжалостным пламенем.

— Почему в вашей группе появилась смертная? — рявкнул Кащей, и от этого голоса даже тени в углах прижались плотнее к стенам.

Злата шагнула вперёд, собираясь что-то сказать, но Мор даже не взглянул на неё. Он приблизился к водяному и Оле.

— Она, — он резко указал на смертную, — каким образом попала в Навь?!

— Я спрашиваю! — голос Мора стал ниже, тяжелее. — Кто открыл портал?

— Никто, — едва слышно отозвалась Оля, голос её дрожал, но она не опустила глаз.

Мор шагнул ещё ближе и, схватив её за предплечье, рывком поставил на ноги перед собой.

— Ты, — каждое его слово било, как удар, — бездарная, безродная, посмела проникнуть в Навь без моего разрешения. Подвергла себя и всю группу опасности. Ты это понимаешь?! — рявкнул он, сжимая её руку с такой силой, что костяшки побелели.

— Прости, — прошептала Оляна, задыхаясь от боли и стыда.

Вадим вышел из строя, сжав кулаки, уверенно сказал.

— Она хотела помочь.

— Молчать! — выдохнул Мор прямо в лицо Оле, и от его дыхания у неё по коже побежали ледяные мурашки.

— Ты исключена из школы. Я не желаю тебя видеть, знать, слышать. Я запрещаю тебе ступать за порог этих корпусов. Твоё место — старая сторожка твоей бабки.

С этими словами он выпрямился и стремительно покинул холл. За ним потянулся ледяной след, будто сам воздух замерзал там, где он проходил. Студенты молчали. Кто-то отводил глаза, кто-то смотрел с жалостью, а Оляна стояла, едва сдерживая тихие всхлипы, чувствуя, как рушится мир, который она только начала узнавать.

Глава 18: Предостережение

" Я боюсь, Яга... Боюсь, что уничтожу твоё сокровище".

Кащей

Кабинет Мора находился на самом верху башни, туда не вели лестницы, лишь липкая тьма позволяла гостям дойти до порога. Она стелилась по стенам, обволакивала ступени, заглушала шаги, будто сама башня не хотела, чтобы кто-то тревожил хозяина.

Яга вошла без стука, покачиваясь, прихрамывая на левую ногу. Дверь даже не скрипнула, лишь молча уступила ведьме, впуская её в полумрак, где воздух был густым, как застывший дым.

Внутри комнаты было прохладно, от стен веяло не просто холодом, а зябкой обречённостью, словно каждый камень здесь хранил чью-то несбывшуюся надежду.

Окно было зашторено плотной тканью, а по поверхности шторы мерцали серебристые звёзды. Мор стоял к Яге спиной, всматриваясь в магическую иллюзию, которая висела в воздухе, переливаясь тусклыми, приглушёнными цветами.

— Ты выгнал её, — проскрипела старуха.

— Да.

— Почему?

Кащей молчал, его плечи были напряжены, а спина выглядела слегка сутулой, ни намёка на аристократическую стать.

Яга шагнула ближе и огляделась: стены здесь были старыми, и камень, из которого они были сложены, помнил ещё прошлых Кащеев.

На стенах висели портреты — десятки лиц, от которых Мор перенял своё забвение.

Паутина тянулась от портрета к портрету, сплетая их в единую композицию, подмечая связь всех этих людей одним проклятьем. В углах комнаты, куда не доставал свет свечей и звёзд, копошилось что-то живое и шуршащее.

На стену у окна опиралось высокое зеркало с жирной трещиной, делившей отражение на две части.

На полу громоздились старые мечи: одни в ножнах, другие без. Они лежали в беспорядке, словно павшие в бою воины, забытые и никому не нужные. Высокие полки от пола до потолка были заполнены книгами — для Кащеев высшей ценностью были знания такие же холодные, безучастные.

Яга подошла ближе к Мору, под ногами захрустели древние монеты. Ведьма подняла одну, разглядела на ней лицо первого Кащея — суровое, с запавшими глазницами и тонким горбатым носом.

— Первый, — прохрипела она.

— Да, оно здесь было до меня, всё это богатство. Хлам, который терзает мою душу.

Чёрные, бездушные глаза Мора на мгновение вспыхнули холодным интересом. Он обернулся к Яге, и в этом движении была видна вся его природа — резкая, хищная, не умеющая быть мягкой.

— Это золото напоминает мне о том, что к чему бы ни притронулся мой род, всё становится прахом. Злато нельзя потратить, вечностью нельзя насладиться, женщину нельзя полюбить.

Мор шагнул к старухе, и монеты заскрипели под его ногами.

— Ты была права, Яга, — тихо произнёс он, и эти слова дались ему тяжело.

— В чём?

— В том, что прятала девчонку от меня.

Яга замерла, и её голос превратился в тихое, ядовитое шипение:

— Что ты натворил?

— Ничего, пока что,— Кащей сжал кулаки, и костяшки побелели.

— Моё внутреннее чудовище хочет её. Хочет уничтожить, владеть и обладать. Я вижу в ней свет и жизнь, которую не способен понять. Но я — Кащей. Я хочу владеть тем, что мне не должно принадлежать.

— Перестань, — выдохнула Яга, и в её голосе впервые прозвучала не угроза, а мольба.

— Не трогай её, Мор.

— Я боюсь, Яга, — вдруг глухо признался он, — Боюсь, что отберу у тебя твоё сокровище и уничтожу его.

Старая ведьма долго молчала, потом подошла к нему и встала рядом, глядя на звёзды, она тихо шепнула, хватаясь пальцами за плащ Кащея.

— Ты чудовище, позволь ей выбрать жизнь.

Не дожидаясь ответа,Яга повернулась и вышла.

Дверь тихо закрылась, оставив Мора в одиночестве, в знакомом, опустошённом пространстве.

Как только старая покинула помещение, Мор оставил свои мрачные размышления и направился в кабинет алхимиков, где ему предстояло провести лекцию.

Он замер у окна и обратил внимание на зелёные опушки за ним. Среди ровного покрова листвы особенно выделялась самая высокая ель, словно стремившаяся прорваться в небо и нарушить общий порядок. «Несомненно, это Леший», — подумал Мор. — «Этот хитрец, находясь на высоте, наверняка следит за всеми событиями».

Сегодня Кащей никуда не торопился, ему не было дела ни до уроков, ни до шумной гурьбы учеников. Он больше не увидит в толпе ту самую, со светлыми прядями, выбивающимися у лица. И не сможет, как прежде, испепелить её взглядом так, чтобы она начинала ёрзать на стуле, словно встревоженная квочка.

Мор сжал руки в кулаки, и ногти впились в кожу. Она почти стала его, ему не хватило лишь малого. «Отчего я решил быть с ней иным?» — мелькнула горькая мысль. Теперь это не имело никакого смысла.

Его размышления прервал резкий звук, дверь распахнулась с такой силой, будто её хотели сорвать с петель. В проёме стоял Вадим и не сводил с Мора пылающего взгляда.

Лицо Кащея оставалось неподвижным, словно высеченным из камня. Однако голос юноши предательски выдавал его эмоции , в нём слышались одновременно всхлипы и ярость и волнение.

— Я пришёл требовать, чтобы вы вернули Оляну в школу!

Мор медленно повернулся к нему, кулаки водяного были сжаты, плечи напряжены, и во всём его облике читалась отчаянная решимость. Это выглядело почти смешно,

Мор чувствовал, как внутри парня бурлит стихия воды, готовая вот-вот выйти из своих берегов.

— Ты выгнал её ни за что! Она спасла нас, а ты...

— А я делаю свою работу, — холодно оборвал Кащей пылкую речь царевича. — Ещё не время для лекции. Ты можешь идти.

— Нет.

Мор тяжело вздохнул, он терпеть не мог детей, этих глупых юнцов, которые мнили себя пупами земли.

Он смотрел на Вадима и молчал, выжидая, когда тот сдастся и уйдёт.

— Ты не имел права! — выкрикнул юноша.

— Я имею право на всё.

Царевич шагнул ближе, и в его глазах плескалась вода.

— Она там плачет из-за тебя!

Внутри у Мора что-то дёрнулось, он резко подался вперёд, и Вадим невольно отшатнулся. Кащей застыл в полушаге, сжимая и разжимая пальцы, словно пытался удержать рвущуюся наружу силу.

— Ты забываешься, царевич, — процедил он сквозь зубы. — Пошёл вон.

Вадим не сдвинулся, он стоял, бледный, но упрямый, и смотрел прямо на Мора.

— Она хотела бы тоже учиться, — прохрипел он.

Кащей сделал ещё один шаг, теперь уже угрожающий.

— Ты полагаешь, что я не замечаю твоей привязанности к ней? Считаешь, что мне не ясно, какое значение она имеет для тебя? Может, пригласим её, чтобы я на твоих глазах овладел ею и уничтожил?! Ты для этого хочешь её вернуть, чтобы увидеть, как несмышленая выбирает себе по сердцу монстра?!

Вадим хотел возразить, но Мор поднял ладонь, останавливая любые слова.

— Если ты действительно хочешь её сберечь, не тяни её сюда.

Вадим побледнел ещё сильнее, в его взгляде мелькнуло понимание.

— Вы, вы просто боитесь, — прошептал он.

Мор не ответил, отвернувшись до окна, он смолк, словно не мог больше выносить взгляд водяного.

— Уходи, — тихо произнёс Кащей, не оборачиваясь.

Вадим постоял ещё мгновение, но молча кивнул и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Оставшись в одиночестве, Мор заметил своё отражение в оконном стекле. Его лицо выглядело безобразным и искажённым, как будто принадлежало не ему, а какому-то постороннему, жестокому зверю.

— Чудовище, — шёпотом произнёс он.

Опустившись на стул, он достал из кармана старые часы. Открыв золотистую коробочку, извлёк из-под циферблата крохотный портрет своей матери.

А ведь его мать почти разрушила проклятье, не хватило доли секунды, чтобы сломать чёртову иглу.

Он вспомнил, как отец схватил мать, как его рука взметнулась вверх, а пальцы с силой сомкнулись на её тонком горле.

Яркие образы промелькнули перед его глазами. Теперь он видел на месте матери Олю, которая поспешно собирала черноволосого мальчика...

Мор моргнул, и вот он уже настиг девушку так же стремительно, убивая её с той же жестокостью, с которой отец убил его мать.

— Нет, — прошептал он. — Не думай об этом.

Кащей перевёл взгляд на свои руки. Широкие, бледные ладони с длинными пальцами, покрытые ледяными узорами, похожими на вены. В этих линиях хранилась его память и пульсировала бесконечная сила.

«Лучше я никогда не увижу её больше, зато я её не убью», — пронеслось в голове.

В этот момент по стеклу окна пробежала тонкая ледяная паутинка, свечи на столе щелкнули, будто собирались погаснуть, но тут же вспыхнули еще ярче, удерживая свет.