Навья сказка: Проклятье Кащея

Существо медленно повернуло к ней лицо. Корни зашевелились, словно пробуждаясь, а воздух наполнился низким гулом, переходящим в голос — глубокий, вибрирующий, исходящий из недр земли:

— Здравствуй, дитя... Что привело тебя ко мне?

— Скажи мне, Вий, — голос Оляны дрогнул, — Что ты знаешь о Кащее?

Древесная бровная дуга исказилась в кривую линию, Вий издал звук томный, похожий на рычание.

— Мммм... Кащей ходит по грани миров. Его тень длиннее его шагов, а мысли — холоднее камня. Будь осторожна, дитя.

Оляна сделала шаг вперёд, она положила ладонь на корень отходящий от существа:

— Какое на нём проклятье? Пожалуйста, дедушка, расскажи.

Вий помолчал, и в тишине стало слышно, как шуршат мелкие отростки, медленно оплетая пространство вокруг.

— Проклятье лишило его человеческих чувств. Он не может ощутить всю прелесть жизни, не может почувствовать её вкус. Не способен испытать ни радости, ни боли. Он даже смертью своей уйти не может.

Девушка сглотнула, пытаясь осознать сказанное:

— Но почему это произошло с его предками?

Вий склонился ближе, и корни над головой Оляны зашевелились, образуя причудливый узор, похожий на древние письмена:

— Его смерть — в любви, — произнёс он тихо.

— А остальное тебе знать опасно.

Оляна замерла, в груди что-то ёкнуло, похожее на надежду, предчувствие чего-то важного, словно она знала, что делать.

Вий выпрямился, и его голос снова стал глубоким, размеренным, словно начало древней сказки:

— Слушай, дитя...

Воздух наполнился шёпотом веков, а свет, пробивавшийся откуда-то издалека, заиграл на узловатых переплетениях древесины.

— Я расскажу тебе сказку о том, как появились Кощеи, а ты пообещаешь мне больше не лезть в это дело.

— Обещаю, дедуля.

Целую вечность назад, я уже и не помню когда точно, мне было одиноко. В радость своему уединению я создал из древней тьмы, что клубится в недрах нашего мира, не бога, но человека, хоть и необычного. Его звали Кащей, имя его и стало впоследствии титулом и символом проклятья.

Кащей был силен, он не желал разделять со мной одиночество и отшельничество, а мои дети не были ему компанией. Кащей был силен, Навь ему повиновалась, души подчинялись, люди боялись, даже боги, и те избегали его общества. Внутри моего отпрыска жила настоящая червоточина — непомерная гордыня.

Он хотел всего и сразу: власти, золота, признания. Но всех благ ему было мало, и он возжелал вечности. Годами он терзал души и калечил людей, забирал из мира всё самое лучшее: у отцов — дочерей, у монархов — артефакты. Его терема ломились от злата, но сердце оставалось неизменно пустым.

Шли столетия, его тело потеряло былой вид, силы иссякли, но чувство жадности так и осталось его грехом. И тогда он обратился к повелителю тьмы, Чернобогу. Он взмолился перед могущественным существом и попросил бессмертия, но темный бог никогда не дает ничего без выгоды для себя. Он забрал у Кащея смерть, спрятал её в серебряную иглу и забрал украшение себе, так смерть перестала принадлежать своему человеку, и стал Кащей слугой у Чернобога.

В одночасье всё, что любил Кащей и собирал, стало прахом, ничем, он потерял былую страсть и удовольствие, всё, что осталось в пустой душе, это намерение подчинять и возвышаться, выстраивая свою известность на боли других. Кащей продолжил похищать дев и доводить их до гибели, насыщаясь страхом, что питал его проклятое тело.

Когда тело первого Кащея стало сыпаться от времени, а душа откалывалась от каменной кожи, причиняя невыносимую боль, Кащей взвыл. Чернобог дозволил ему порождать детей, продолжая жизнь своей крови, передавая обязанности и бессмертие новому человеку, такому же обреченному и озлобленному. Но души былых Кащеев бог забирал в свою шкатулку скорби, иногда, когда ему скучно, он приоткрывает ларь с бесконечно живущими душами и наслаждается их плачем.

Я не стал вмешиваться, ибо тот, кого я породил, не имел уже ко мне отношения, он сделал свой выбор, и теперь груз его ноши возложил на свои плечи Мор. Триста лет назад он основал здесь «Тихо», стал хранителем древних знаний, но суть его осталась такой же, как и у первого, поэтому будь осторожна, Оля.

Девушка прислонилась лбом к морщинистой коре Вия, его лицо плавными линиями расслабилось в мягкой улыбке, закрытое веко дрогнуло, но шорох корней, перемешиваясь с вибрацией земли, шепотом разлился по стенам.

— Иди, дочка, иди домой, Яга ждет.

Глава 8: Кошмар Яги

" Не родная она тебе дочь, не твоя..."

Леший

Яга видела в Оляне тех самых детей, которые росли в её старом доме, в её прошлой жизни. Дети, выросшие на доброй мудрости ведьмы, были такими же, как Оля — лучистыми, ладными и отзывчивыми. А потом, в один момент её же воспитанницы, превратившиеся в глупых женщин, подняли против неё вилы.

Пришли в города и селения новые люди, и принесли они нового бога — единого, милосердного и всепрощающего. Оттого его последователи взамен на ворожбу и ле́карство решили изжить лесную ведьму со свету.

Через толстую пелену слёз Яга смотрела, как сгорает её верная избушка — Айка. Её еще крохотным, только вылупившимся птенцом подарила Яге сама Мокошь в благодарность за то, что ведала Яга от рождения и повелевала магией всех стихий и помогала людям, сиротам, старикам, бездомным и больным.

Богиня из пучков навьих душ, которые от бесконечного времени превратились в призрачный мох, создала яйцо, а едва пробились первые трещинки в прозрачной скорлупке, на свет появилась Айка.

Изба была Яге сестрой, младшей и родной. Быт ведьма вела столетиями ладно, она по границе упырей гоняла, защищала под темной ночью выпивох и гуляк, оберегала зевак от дурного случая, а Айка в отсутствие ведьмы держала порядок, готовила и развешивала травы под сводами окон.

В пепел обернулись родные стены и магия, которая породила Айку. Яга кричала изо всех сил, отгоняя от своих ворот озлобленных людей, прикрывая грудью уже тлеющие стены мертвой избы. Запах едкого дыма и острой горечи витал в воздухе, душил и обжигал бесчеловечностью.

— Феклия, — умоляла, падала на колени перед выросшей воспитанницей Яга, — я растила тебя, берегла. Разве я враг тебе?

Но синие женские глаза пренебрежительно щурились, лицо под непроницаемой маской безразличия не подавало ни единой эмоции.

— Ты мне не мать, — обронила женщина, поддерживая круглый живот и прячась за спиной своего мужа.

— Ведьма! — кричала толпа.

Яга, оступаясь, пятилась назад к лесу, но в итоге, все равно оказалась в плотном кругу разъярённых жителей деревни.

— Не убьем, так сожрёт наших деток! — вопила Феклия.

Яга, поражённая и оскорбленная, уязвленная предательством, лишь молчала, смакуя слезы на потрескавшихся губах.

Старуха махала головой в стороны, сцепив ладони в умоляющем жесте.

— Остановитесь, не желала я вам зла!! Я деток только пропекала, грела, махоньки они родились, я их в теплую печь, косточки пропарить, чтобы не померли...

Толпе было плевать, никто не слышал мольбы ведьмы. Люди отказались от старого и выбрали новый мир, и была Яга в нём врагом.

Очередной факел угодил прямым ударом старухе в грудь. Жестокое пламя опалило кожу и мышцы, причиняя нестерпимую боль. Яга вскрикнула, словно раненный зверь, и, закрываясь руками от окружающих, упала на колени. Пока она пыталась на коленях выползти из удушающей духоты, в спину ей летели камни, булыжники, шишки — всё, что попадалось под руку толпе. Она ковыляла, израненная, под свист и гул преследователей, молясь милосердной матери, призывая духов в надежде скрыться от смерти.

Спас её Леший, он стремительно вырвался из крон листвы похожий на дикого огромного оленя. Его рога подобно переплетенным ветвям заострялись кольями к небу. Зверь пылающими яростью глазами, светящимися зеленой злостью свирепо преследовал каждого кто держал в руке факел или камень, он нанизывал на колья рогов смертные тела, разрывая их грудины и накалывая словно мякоть ягод. Остальных Леший водил по кругу, выжимал из них все силы, пугал, преследовал, являлся им в самых пугающих образах. Толпа постепенно редела, пока на ногах не осталась стоять последняя — Феклия.

Леший, переполняемый гневом и не в силах найти спокойствие в душе, был готов расправиться с последней.

Яга, окруженная лесной листвой, взмолилась.

— Оставь, отец древесный, не губи названную дочь!

— Не дочь она тебе, не твоя она!

Тонкие древесные хлысты, как гибкие змеи, обвили горло перепуганной Феклии..

Яга, глотая слёзы, взмолилась пуще прежнего.

— Не убивай, оставь мать её детям!

Лесовик лишь прорычал, обернулся монстром с тремя руками и звериными глазами, испугал предательницу до обморока и ушёл прочь. Женщина в итоге вернулась домой на свой век — немая, но целая. Люди больше в лес не совались и вскоре забыли, где некогда жила старуха.

Леший, заботясь о безопасности, бережно вывел ведьму из леса. На подходе их уже ждал молодой Кащей Мор. С грубым трепетом он принял старуху в руки и провёл в свой скрытый мир. Выделил раненной укромный угол на своей территории, отдал захламленную избу и оставил доживать свой век.

Так Яга лишилась верной Айки, ступы и своей былой власти. Всё, что у старухи осталось, — лишь костяная нога, способная открывать и закрывать порталы в мир людей и, наоборот, в мир душ.

***

Оляна подходила к дому, сердце в неприятном предчувствии гулко стучало. Дверь в избу была открыта настежь, а чур, который обычно бдительно охранял крыльцо родной избы, казалось, покосился. Грудь Оляны сдавило от страха.

Не теряя ни секунды, она забежала внутрь, вглядываясь в холодный мрак. Печь была остывшей, окна не были прикрыты шторами, на столе девушка нащупала недорезанный ломоть хлеба.

— Яга, – позвала Оля.

Но на зов никто не откликнулся. Оляна обошла печь с другой стороны и споткнулась о лежащую на полу старуху.

— Бабушка! — испуганно вскрикнула девушка. — Бабушка, очнись! Кто-нибудь, помогите!

Оля опустилась на колени перед ведьмой, начала тормошить, осторожно трясти за плечи, шептать.

— Бабушка, очнись! Пожалуйста, открой глаза...

Яга не реагировала, её дыхание было едва заметным, почти неощутимым, грудь почти не шевелилась при вздохе. Паника накрыла Олю ледяной волной. Девушка, совершенно не понимая, что происходит, что случилось и как помочь, притянула Ягу к себе на руки и завыла.

— Чего воешь, глупая! — глухо рыкнул кто-то в углу комнаты.

Оля, всхлипнув, оглянулась за спину и увидела, как из клочков пыли под продавленным потолком появилась крохотная фигура домового. Он был похож на гриб по размеру, лицо имел пивного щекастого мужика, а тело волосатое, как у зверя.

— Домовушка, — пискнула девушка, — Яга плоха.

— Так беги за помощью ! — фыркнул домовой, спрыгивая с красной полки.

Не раздумывая, Оля вскочила на ноги и выбежала из избы. Ноги сами понесли её в школу. Девушка бежала, спотыкаясь, в надежде увидеть среди толпы снующих студентов знакомую спину прямого и черствого гордеца.

На пороге школы её встретил Вадим. Увидев заплаканное лицо девушки, он сразу понял — случилось что-то серьёзное. Не говоря ни слова, Вадим шагнул вперёд и развел руки в стороны, позволяя Оле укрыться в его объятия.

— Тише, тише, — тихо произнёс водяной, поглаживая её по спине. — Что случилось, Оль?

Оляна, задыхаясь от слёз, сквозь рыдания выговорила:

— Яга она не двигается лежит на полу я не знаю, что делать.

За Олей и Вадимом, скрытый в теле ворона, наблюдал Кащей, он под тенью раскидистых ветвей сада пристально вглядывался в руки парня, примечая, как цепко его пальцы впивались в кожу девушки. В груди Мора неприятно кольнуло, то ли от недовольства, то ли от ревности, острой и горящей внизу живота.

Вадим решился на утешения более теплые, принялся целовать девушку в висок, поглаживая волосы, и приговаривая нежные слова.

Мору от чего-то стало тоскливо как никогда, ребра расходились при вдохе с болью, виски пульсировали с тугим напряжением, даже в ушах, казалось, гудит. На глазах срасталась пелена злости, вдруг захотелось выклевать водяному глаза, а лучше, обернувшись в свой лик, разрезать его мечом напополам.

Ворон слетел с ветки, и беззвучно опустился на подоконник створчатого окна своей башни. в тишине высоких стен, Мор остановился у горящего факела на стене, глядя вдаль, за сад, где пряталась избушка Яги, он нервно протаптался взад-вперед и громко стукнул тростью о каменный пол.

— Немедленно отправьте главную кикимору к Яге!

Кащей осунулся , скрючился вполовину, и задыхаясь от бушующей ярости, протянул:

— Пусть осмотрит её, сделает всё возможное, чтобы облегчить состояние. Используйте все наши знания, все травы, все заклинания. Я не позволю Яге так уйти.

***

Вернувшись домой, Оля заметила, как ожила изба: в печи булькали непонятные ей снадобья, каша, комната пропахла приятным ментоловым ароматом. У очага хлопотала уже знакомая девушке кикимора. Вертихвостка суетливо перебегала из угла в угол и недовольно ворчала.

Главную кикимору среди всех было проще узнать. Она выделялась особой шарообразной формой тела, слегка покатые, впадающие вперед плечи, сгорбленная спина. У Ларочки были довольно пышные щёки и вполне здоровый по человеческим меркам, пышущий жизнью цвет кожи. Из всех кикимор Ларочка была больше похожа на карликового косолапого медведя, ноги подкручены колесом, а при сильном беге кикимора подхрамывала, переваливаясь на разные стороны.

В углу на полке сидел домовой, он медленно пожевывал соломинку, наблюдая, как Лара юркает по дому.

— Ишь, размечталась! — ворчал он, косясь на кикимору.

— В чужом доме хозяйничает, порядок нарушает! Где это видано? Яга бы так не делала — у неё всё по полочкам, по правилам!

Ларочка, не оборачиваясь, махнула рукой:

— Да что ты понимаешь, старый ворчун? Я вообще-то хозяйка со стажем!

Домовой насупился и запустил блюдцем прямо в гостью.

— Да твоими зельями только мышей травить! Где пироги? Одна бурда болотная.

— Болотная?! — кикимора надулась, тонкие округлые брови ниточки поднялись вверх.

Домовик захохотал, поваливаясь на спину, чем еще больше разозлил названую хозяйку.

Ларочка обиженно отвернулась и, поправляя свои соломенные волосы, начесанные в стоячую копну, буркнула.

— Я, между прочим, знаешь какие ингредиенты для зелий держу: ухо волчье, да и вообще кое-что посерьезнее.

Оля наблюдая за перепалкой двух существ, переминаясь с ноги на ногу, кашлянула.

— Простите, что прерываю, — сказала девушка, — Как Яга?

Ларочка тут же посерьёзнела. Домовик тоже перестал хмуриться, почесал бороду.

Кикимора вытерла ладошки о юбку и взобравшись на печь, подоткнула старухе одеяло.

— Совсем плоха мать твоя, что за хворь проклятая...

Оля забралась к ведьме и, уткнувшись в расслабленное плечо, закрыла глаза.

— Неужели нет ничего, что поможет?

— Есть один способ, — медленно произнесла кикимора. — Путь нелёгкий,если пройдёшь через тёмный лес, через гиблые топи, найдёшь сонную тропу. Дойдёшь до конца, не уснув — там встретишься с Прядильщицей. Она всё на свете знает, всё на свете может.

Девушка торопливо слезла с печи и, взяв сумку из кладовой, принялась собирать запасы. Школьную форму Оля бережно сняла и сложила, мягко провела ладонью по гербу и с легкой грустью натянула старое штопаное платье.

Кикимора, забывшись от волнения, судорожно протирала все тряпкой, сметая малейшие крупицы пыли с чашек и полок, пока не дошла до самого домового. Протерев щеки домовику, Ларочка торопливо заговорила.

— Только смотри Оля, не вернешься в пору , Яга умрёт.

Оляна кивнула и молча вышла на порог.

У оградки, облокотившись на чурбак, стоял Вадим. Он тоже сменил одежду, словно скрывая, что ученик этой школы. Его лицо освещалось непоколебимой уверенностью.

— Я с тобой, — сказал царевич.

— Опасно, не нужно, - бросила Оля, цепляя Вадима плечом.

Парень схватил её за плечо и, развернув к себе, сказал.

— Ты мне нравишься очень, Оль. Люба моему сердцу с первого дня.

Пунцовые щеки мгновенно подсветили стеснение, девушка опустила взгляд и, мягко изворачиваясь из мужской хватки, обронила.

— Давай потом об этом поговорим, мне надо мать спасти.

Водяной кивнул, но проходу всё равно не дал.

— Я водой владею, стихия моя. А ты, ты... - он думал как подобрать слова.

Оля нахмурилась и, выгнув бровь, продолжила.

— А ты потерянная, да? Пойдем уже, умник.

Глава 9: Встреча с водяным

"Отдай девку. Она хороша, как жаренная гусыня".

Водяной

Лес встретил Оляну и Вадима холодной сыростью, привычный раскаленный воздух ощущался как нечто навязчиво мокрое. Тишина, расплывающаяся вокруг, не успокаивала, а давила на уши. Деревья, словно бездвижные змеи, тянулись к небу кривыми стволами: чёрные, корявые, с обломанными ветками. Иногда слышались хлопки крыльев, иногда шумели испуганные полевки, иногда казалось, что звериные глаза слишком осознанно наблюдают за ними из-за кустов.

Первым шёл водяной, он раздвигал руками плотные стены зелени, облегчая Оле дорогу. Ему казалось, что они идут уже долгий день, но лес оставался всё тем же размытым мрачным и холодным пятном.

— Лишь бы Леший не повёл, - буркнул Вадим, раздвигая очередной куст.

— Чего бы ему нас крутить?

— Да кто ж его знает, сейчас зайдем не туда, так он обозлится.

Оляна потерла ладонями о ткань платья и, достав из сумки хлеб с молоком, сказала:

— Если поймём, что крутит, значит, угощенья оставим.

Водяной ухмыльнулся, провел рукой по своим кудрям и, расправив плечи, ответил:

— Милая, это тебе не домовой, это древний опасный дух.

Оля фыркнула, откинув волосы за плечи.

— Не зови меня так, и не веди себя надменно. Меня Яге принёс Леший, сам спас меня, так что, не приписывай всем злобу почем зря.

— Значит, считаешь, что Кащей тоже этакий добряк?

Вадим специально сделал акцент на имени, чтобы показать девушке его личную неприязнь к Мору.

Оля обернулась на парня и, сощурив глаза, шикнула.

— Ты вот вроде умный царевич, но иногда как ляпнешь, что тебя только скалкой бить.

Вадим рассмеялся и, помахав у лица девушки ладонями, ответил.

— Ладно-ладно. Ты права, я просто ревную тебя к Мору.

Хотела Оляна треснуть напарника, но неожиданно оба вышли к усыпанному галькой и хрустящими камнями берегу. Перед ними открылось небольшое мутное озеро, тонкой границей соединяющееся с болотной межой.

— Ух ты, - протянула девушка, подходя к воде.

— Только без меня не иди в воду, - голос водяного был слегка взволнован.

Вода была чёрной, маслянистой, казалось, что она живая. Оля устало опустилась у большого валуна и, облокотившись на локти, посмотрела в воду.

Из воды на нее смотрело лицо: раздутое, серое, с круглыми выпуклыми глазами. Мужская мина растянулась в гаденькой улыбке и, закусив один тонкий ус, сложила губы в трубочку. Оляна вскрикнула, попыталась отпрянуть от существа, но вода разорилась всплеском, и мокрая склизкая рука схватила ее за запястье.

Всё произошло так быстро, что Вадим даже не успел среагировать. Царевич ринулся к камню, но под водной толщей уже никого не было.

— Проклятье! - выругался Вадим.

Он провел ладонью по лицу, словно пытался скинуть напряжение, задрав голову к небу, он протяжно выдохнул.

— Чтоб тебя!!!

Сумрак стелился над озером, будто сама вода впитывала последние крохи света, и времени у Вадима почти не осталось. Он знал: если водяной этого проклятого озера забрал девушку, то уже сплетает вокруг неё подводные путы, чтобы навек приковать к своему царству из ила и тины.

Вадим затаился у берега, растворившись в тени коряги, покрытой мхом. Его терпение было острым, как лезвие ножа, и таким же холодным. Он ждал, пока на тёмную гладь воды опустится птичья стая. В этих местах даже самый глупый знал древний уговор: чтобы выманить водяного из глубины и вымолить у него милость, нужно его задобрить. А водяные, хоть и хитры, любят еду — особенно гусей. Чем жирнее и ароматнее птица, тем сильнее у водяного кружится голова от запаха, и тем легче сбить его с толку.

Косяк мягко опустился на воду, и рябь побежала кругами, словно само озеро вздохнуло. Вадим медленно протянул руку к воде. Мелкие капли, словно живые, прилипли к его пальцам, задрожали и собрались в маленький водяной шарик. Он замер на мгновение, отражая тусклый свет угасающего дня. Затем шарик тихо отозвался — не звуком, а дрожью, пробежавшей по коже, как будто ледяные пальцы провели по спине.

Туман над озером не просто стелился, а дышал, тянулся к берегу, словно щупальца. В этой сырой мгле Вадим ощущал себя не чужаком, а обладателем древней силы. Кровь царевича текла в его жилах, смешиваясь с влагой болот и холодом подземных родников. Вода узнавала его голос, помнила имя и слушала каждый вздох.

Гусыня замерла у кромки камыша, который тихо шелестел, словно пересказывая ей свои давние страхи. Она склонила шею, пробуя воздух клювом, и в этом движении чувствовалась такая осторожность, что сердце Вадима на мгновение сжалось.

Вадим опустился на колени у самой воды, не касаясь её, словно боясь спугнуть собственный дар. Ладони он держал над рябью, не шевелясь, и шептал не слова, а звуки, похожие на плеск и шёпот дождя. Вода отозвалась сразу: мелкие капли взметнулись вверх, повисли в воздухе дрожащими бусинами, а потом потянулись к нему, собираясь в тонкие, почти невидимые нити.

Эти нити не были сделаны из ткани — они рождались из воли и холода, из воспоминаний всех дождей, что веками падали на это озеро. Вадим взмахнул рукой, и нити потянулись к гусыне, обвили её нежно, как пальцы матери, но крепко, как цепи. Они не резали перья, не рвали кожу — просто не давали ей взлететь. Вода держала её мягко, но уверенно.

Птица рванулась, отчаянно забила крыльями, и в воздухе раздался крик, напоминающий детский плач. Но как только она попыталась вырваться, нити стали плотнее и сплелись в тонкую водяную вуаль, которая, словно по волшебству, легла на её крылья, становясь всё тяжелее. Капли начали прилипать к перьям, увеличивая их вес и превращая гордую птицу в пленницу собственной тяжести.

Вадим встал, не отводя взгляда от гусыни. По его воле вода приподняла птицу над землёй, не высоко, лишь на ладонь, но достаточно, чтобы та не могла ни убежать, ни взлететь. Гусыня парила в воздухе, окружённая дрожащими каплями воды, и смотрела на него одним тёмным, полным испуга глазом. В этом взгляде читались вековая мудрость и боль, что заставило царевича замереть, словно он услышал шёпот всех, кто когда-либо утонул в этом озере.

— Прости, сестрица, — прошептал он, и его голос растворился в шуме ветра. — Не для забавы беру, а ради жизни.

Вадим разжёг костёр на берегу, но не для того, чтобы осветить темноту, а чтобы создать уютное пламя, которое, словно жадный зверь, облизывало сырые ветки. Он быстро и аккуратно разделал гусыню, его движения были точными и механическими, как будто руки сами знали, как обращаться с добычей ради её высшей цели. Затем он натёр тушку солью и диким чесноком, который рос на склонах, и обложил её мокрыми листьями папоротника, чтобы мясо не горело, а медленно томилось, пропитываясь дымом.

Когда жир с гуся начал капать на угли и шипеть, наполняя воздух густым, насыщенным ароматом, Вадим понял, что этого достаточно. Он не стал пробовать еду сам. Вместо этого он положил гуся на самый большой камень, выступающий из воды у берега, словно величественный трон, гладкий от воздействия вековых волн. Камень всё ещё сохранял дневное тепло, и мясо на нем, словно живое, светилось в полумраке, источая аромат и сок.

Над озером распространился густой, соблазнительный аромат, и вода, словно живая, устремилась навстречу этому запаху, впитывая его. Вадим отступил в тень, растворился в темноте и замер в ожидании.

Из глубины озера донеслась рябь, которая вскоре сменилась мощным всплеском. Из воды, разбрызгивая капли, появился водяной. Он выглядел иначе, чем в детских сказках. Это было не просто зелёное чудовище, а древнее, измождённое существо с серой кожей, и глазами, в которых отражалась жадность. Этот водяной был дядей Вадима, родственником по материнской линии, который когда-то учил его слушать шёпот воды.