Загородная природа городского человека

С полотна шоссе большой долгопрудненский пруд выглядит голой, плоской поверхностью воды. Заросли камыша и осоки, слева у Заболотья, прячут от взглядов начало пруда, заросли камыша и осоки оборванными бородами торчат по берегам в меленьких бухтах. Сосны, стоящие на противоположном берегу пруда, поднятые Планетой к Солнцу, скрывают за своими кронами Солнце и на поверхности пруда, на грязно-коричневых волнах остаются тёмные полосы теней сосновых крон, полосы и пятна ярких вспышек солнечного света.

Может, для головастика, сгустка небольшого количества вещества, большой долгопрудненский пруд, - и Вселенная.

Мы все на этой Планете, - некоторое количество энтропии некоторого вещества. Энтропия, - это деревья, вода, земля, птицы, здания, люди, все живые существа и сама Планета. Живые существа, - некоторое количество энтропии Планеты. Планета, - некоторое количество энтропии некоторого вещества в Космосе. Мы все, - Планета и живые существа, некоторое количество энтропии в Космосе.

Городской человек, удерживая свою природу внутри своего чуланчика, запрещая своей природе выходить наружу, окружив свою природу стенами из правил и законов, которые и сам-то выполняет очень редко, а скорее всего и не выполняет, потому, что законы и правила городской человек устанавливает для своей городской природы, а не для себя, городской человек изо всех сил стремиться к тому, чтобы отличаться от окружающего его мира, роднится с фантазиями, рождёнными в чуланчике, в котором, вроде и нет никого, кроме его, городского человека природы, и нескольких пришлых неизвестностей, притёртых к организму.

Городской человек, не зная, что происходит в его чуланчике, ориентируется по событиям внутри чуланчика по шорохам, шумам, по грохоту в желудке, по голосам и снам. Поэтому, когда природа городского человека, выросшая и любознательная, вырывается на волю, руша стены из законов и правил, часто это событие становится для городского человека настоящим откровением, просветлением, освобождением. Городской человек, очухавшись от потрясения и выйдя из шока, поднимается на вершину кучи каменных блоков, из которых были построены стены чуланчика, чтобы осмотреться вокруг и решить, куда, в какую из возможных сторон убежала его городская природа, городской человек оглядывается с вершины каменной кучи и у него сердце выскакивает из груди, кружиться голова, захватывает дыхание и темнеет в глазах от такой красоты, от такого простора вокруг, от такой свободы, что городской человек начинает чувствовать себя головастиком, вынырнувшим из пруда, чтобы глотнуть чистого воздуха.

Безконечность, в которую вглядывается городской человек, стоя на вершине развалин, принимая в себя острый, сосредоточенный взгляд, отвечает городскому человеку таким же взглядом.

И городской человек, привыкший к каменным стенам, к проходным дворам, улицам, проспектам, узким переулкам, начинает жить под обломками стен своего чуланчика.

Когда природа городского человека, исхлёстанная и прожжённая, выцветшая и перетёртая, жилистая и загорелая, покрытая шрамами, весёлая и жизнерадостная возвращается в свой родной, тесный, душный, тёмный чуланчик, как же бывает городскому человеку хреново!

Городской человек столько событий из своей прожитой жизни воспринимает вывернутыми наизнанку или повёрнутыми на сто восемьдесят градусов!

Как же рыдает городской человек по ночам во сне о том, что не прогулял/не прогуляла в тот день уроки в школе, а в тот день не прогулял/не прогуляла работу, что не разбил/не расцарапала в тот день кому-то морду, чтобы встретился с той/с тем, может и не единственной/не единственным, но с той/с тем, с которой/с которым бы поднялся/поднялась туда, откуда нет возврата.

Когда чувства, охватывающие городского человека после возвращения его городской природы, становятся невыносимыми, городской человек, помня взгляд безконечности, выходит из-под обломков своего воздушного замка и отправляется в путешествие.

Путешествуя по родному городу и по окрестностям родного города, городской человек замечает много чудесного и, привыкнув в постоянным автомобильным пробкам, не видя в них ничего необычного, городской человек классифицирует как необычное даже примелькавшееся, классифицирует, не думая о автомобильных пробках, классифицирует краем сознания, за которым побывала его вернувшаяся городская природа. Пробки бывают нескольких видов: постоянные, образующиеся в одних и тех местах из-за работы светофора или расписания движения пригородных электричек и не исчезающие, цикличные, образующие в часы пик на какой-нибудь улице из-за нехватки полос для движения автомобилей или из-за ремонта дороги, временные, образующиеся из-за ДТП. Городской человек замечает, что автомобильные пробки оканчиваются по-разному, - обрываются сразу за светофором, сразу за переездом или постепенно рассасываются.

Автомобильная пробка, образовывающая на Дмитровском шоссе, от торгового центра до Северного проезда, сразу за кольцевой дорогой, является цикличной и к перекрёстку, когда рассасывается, когда нет.

Мы ехали вдоль Долгого пруда, словно в разряженных верхних слоях атмосферы.

Влажный апрельский воздух, тяжёлый и густой, размывающий цвета и контуры предметов, наполнялся вечерним солнечным светом, рассеивал солнечный свет, придавал глубину формам и увеличивал объём замкнутых пространств. И лёгкие, наполняясь воздухом, увеличивались в объёме, отчего захватывало дыхание, выдох не получался сразу и приходилось задерживать воздух внутри лёгких, уговаривая безконечность не разворачиваться внутри тела и не вылетать наружу.

Дед прижал локти к бокам, опустил брови, разглядывал то заборы частных домов Северного посёлка, то Долгий пруд, то вглядывался в зеркало заднего вида.

- Понастроили за двадцать лет, не узнать. Где разворот?

- За светофором направо, на автобусном кругу развернёмся. Перестройся в крайний левый, на светофоре развернёмся.

Дед остановился перед светофором, пригнулся, разглядывал столбы.

- Вон, видеокамера, вон видеокамера.

- Они не работают.

- Откуда знаешь?

- В интернете говорят.

- Что мне твой интернет! Вон стоят!

Дед тыкнул пальцем в сторону пруда.

Перед поворотом на Долгопрудненскую аллею, стояли спиной к светофору, напротив высохшего дерева, за щитом указателя, высматривая среди ехавших автомобилей, среди водителей, смотревших на них сквозь лобовое стекло, двое полицейских высматривали самых им понятных, с самыми вытаращенными или самыми спокойными глазами, двое полицейских высматривали водителей, вымотавшихся за день, водителей, чья городская природа несколько дней или несколько часов назад вырвалась из чуланчика.

- Вон поворот, справа перед светофором, видишь?

- Знаю! Дед переключил скорость, нажал на педаль газа.

Мотоциклист, в чёрной кожанке, в чёрном шлеме, в чёрных кожаных штанах, в чёрных ботинках на толстой рифлёной подошве, в чёрных крагах выехал за белую полосу перед светофором, на левую полосу шоссе, газовал, стоя на месте, повернув влево переднее колесо, упирался правой ногой в асфальт. За мотоциклистом, перед светофором стояла длинная вереница автомобилей.

Внутри двух непрерывных полос, двух струн, двух жил, прижав к груди безгривный табун безкрылых сил и телом к бензобаку прижав сырой кожан, нестись навстречу в драку всем видимым мирам. На срыве всех галактик, - в форсаж и в мощный рёв, плющить в схемы странные звёзды и жуков шлемом и забралом. И чувствовать в себе два сердца под кожаном и Вечность в голове.

Дед выставил локти, крутил руль, растянул губы, повернул в Северный проезд.

Дед откинулся на спинку сидения, на первой скорости, осторожно двигался вперёд, осматривался, словно первый раз проезжал по Северному проезду.

Поперёк тропинки, лежащей за мелким кюветом, поперёк кювета, капотом к деревянному забору, задрав вверх багажник, стоял чёрный внедорожник. Напротив, в нескольких метрах за поворотом, на въезде на конечную остановку автобуса, правыми колёсами на газоне, у кустов, притаился полицейский автомобиль. В полицейском автомобиле на переднем сидении сидел полицейский, заполнял протокол, на заднем сидении сидел стильно одетый мужчина, у полицейского автомобиля стояли двое полицейских и двое мужчин, три иномарки стояли за полицейским автомобилем, в последней иномарке сидела женщина.

Дед на первой скорости проехал мимо поворота на конечную остановку, проехал дальше.

- Кто их сюда принёс? Дед осматривался, крутил головой.

В тени высоких деревьев прохладный воздух, словно Космос, густой и безцветно-мглистый, вливался в салон «Волги», нагревался и исчезал неизвестно куда, сквозь какие щели.

Дед и Прокоп объехали остров высоких деревьев. Частые, одноэтажные типовые дома, мимо которых проехали, окрашенные все в светлую охру. Запомнилось так, окружённые высокими дубами и вязами, с цветами в палисадниках, стена домов в ярких солнечных агонизирующих пятнах, частные дома, после высоченных многоэтажек новых микрорайонов, выглядели удивительно, необычно, резонировали с содержимым чуланчика, почти забугорным откровением откликались на удивление. Сорок минут, плюс-минус, до центра города, когда нет автомобильных пробок, а здесь такой сказочный уголок.

Дед осторожно вырулил на конечную остановку, медленно прокрался мимо полицейского автомобиля и трёх иномарок.

Женщина, сидевшая в третьей иномарке, положила локти на руль, держала перед глазами телефон, уставилась в дисплей телефона, играла в какую-то игру.

Мы выехали на проезд. Дед пристроился к веренице автомобилей, выключил заживание, поставил автомобиль на ручник, достал с приборной доски бутылку с водой, откинулся в кресле, поднёс бутылку к лицу, всмотрелся в бутылку, сделал несколько глотков, закрыл бутылку, бросил бутылку на приборный доску.

- Что в мире твориться Дед покрутил руль обеими руками. - Не проехать Усилитель надо менять. Пока человеку не въебёшь по морде, он так и будет гадить. А въебёшь, человек отступит на шаг, сплюнет красные слюни и, хоть и не перестанет вонять, но говном перестанет кидаться. При Союзе такого не было. Бедно жили, но говном друг друга не мазали. Вот, помнишь? Дед отодвинул тряпку, лежавшую рядом с рычагом переключения скоростей, сжал своей ручищей, поднял, показал дубинку со свинцовым сердечником. - Твой отец из берёзового черенка сделал, когда в школе занимался своим каратэ. Вторая вот, под сиденьем. Дед ткнул пальцем в дверцу.

Прокоп не помнил. Прокоп никогда не видел у Деда дубинки. Прокоп смотрел на Деда, - плечи опустились, шея стала тоньше, на пальцах вздулись суставы, хромал сильнее, сорванную спину держал прямо, ходил, наклонившись вперёд всей прямой спиной.

Дед положил дубинку, снял автомобиль с ручника, включил зажигание, проехал несколько метров, выключил зажигание.

Дед откинулся на сидении, положил руки на колени, смотрел вперёд.

На зелёный свет светофора успевали проехать три автомобиля. Впереди нас стояли четырнадцать автомобилей.

Городской человек, когда его городская природа, такая тихая, приятная на взгляд, вдруг, словно Биг Бэнг вырывается наружу из чуланчика, когда городской человек прилагает нечеловеческие усилия, чтобы сохранить хотя бы фундамент своего рухнувшего мира, когда природа городского человека, зыркнув на горожанина из ставшей прозрачной не то головы, не то ночного неба, исчезает неведомо как, неведомо куда, городской человек, почувствовав внутри себя неожиданную лёгкость, неожиданное пространство, незаполненную необязательность, городской человек, носком ботинка тыкнув каменные блоки рухнувших законов и правил, старается занять себя поисками своей исчезнувшей природы и, заодно, изучением того, что так отличается от его внутренней природы.

Городской человек, сидя на развалинах чуланчика и наблюдая внешний мир, с удивлением замечает, что многое из того, что он считал не существующим, существовало до Биг Бэнга, что каменные блоки, из которых он строил чуланчик для своей городской природы, существовали до Биг Бэнга, что возраст многих чёрных дыр значительно превосходит возраст Вселенной, что законы и правила, которыми городской человек отгородился от Вселенной, существуют только в его голове, работающей по общему Вселенскому принципу ЮэСБи и отражающей внутрь его черепной коробки мысли, не приемлемые во внешнем мире.

Городской человек, если позволяют средства, отправляется в путешествия по континентам Земного шара в поисках своей городской природы или ищет свою природу на дачном участке, или гуляет по городским паркам и соседним кварталам, по заброшенным стройкам, по заброшенным заводам и замечает вокруг себя столько прекрасного и удивительного, что забывает, даже по вечерам перед сном, заглянуть под развалины своего чуланчика, чтобы проведать тени, прижившиеся в его организме до Биг Бэнга.

Городской человек лазает по брошенным деревням, по подземным пещерам, гуляет по закрытым дорогам и засекреченным городам, городской человек плавает по морям и океанам, перелопачивает неизвестные коралловые острова, городской человек залазит в такие непроходимые топи и бредни, что, если вылазит из бредней живым, то уходит в горы или на берег моря, садится в позу лотоса, рассматривает изнутри себя свои сросшиеся кости, зарубцевавшиеся укусы, царапины и порезы, городской человек садится в позу лотоса и плачет тихими, беззаботными слезами.

Природа городского человека, бросившись сразу во все возможные стороны, ударившись всей грудью о небесную твердь, загудев, словно все водопады мира, словно все штормы, ураганы и бури, словно все крылья всех птиц, природа городского человека улетает за все пределы, осыпавшись внутрь Вселенной тем, что отразилось от внутренней поверхности небесной тверди, собирает на обратном пути свои иллюзии в некоторое подобие своего бывшего организма и прилетает к городскому человеку жуком бронзовиком, жужжит в квартире, бьётся в оконное стекло или прилетает бабочкой, садится на капот и сидит, расправив крылья.

Бабочка задрала брюшко, расправила хоботок, свернула хоботок, подняла одну лапку, сложила крылья, подняла вторую лапку и взлетела, повисела над капотом несколько секунд, словно собиралась с мыслями.

- В понедельник собрался ехать на техосмотр, сел, а сцепление провалилось. Движок осмотрел, тросики проверил, под днище залез, всё нормально. Сел, педаль нажал, сцепление проваливается. Звоню автомеханику, у которого техосмотр прохожу, приезжай, сцепление мозги ебёт. Пока механик ехал, Ольга приехала. Ольга проверила, всё нормально. Механик приехал, ковырялся, ковырялся, вылез из-под капота, всё нормально, говорит. Сажусь за руль, педаль проваливается. Механик сел, полчаса сидел, сцепление дрочил. Вылез, хуй его знает, говорит. Решили, что на следующий день закажу буксир. На следующее утро сажусь за руль, нажимаю педаль, всё нормально. Во!

Невидимо-мглистый, почти Космос, воздух над шоссе и в конце проезда, перед светофором, наполнялся тёплым, прозрачно-оранжевым тоном, словно солнечный свет отражался от стволов деревьев и некрашеных заборов, видимых с шоссе, от склона пригорка, на котором стоит посёлок Северный.

Чёрная иномарка скользнула вдоль колонны автомобилей, по малому радиусу обошла первый автомобиль, поехавший на зелёный свет, ушла к Москве.

Дед развернулся в сидении, залез в карман пиджака, висевшего на крючке за спинкой сидения, достал из кармана звонивший телефон.

- Аллё, лапа. Окей. На кладбище не были. Понастроили, я дорогу не нашёл. Дома расскажу. Мы в пробке стоим, на светофоре, едем домой. Уже кончилась, перед нами остался один буржуй. Сначала к внуку заедем, и сразу домой. Пока. Давай. Давай, зелёный зажёгся! Дед бросил телефон на приборную доску.

Прозрачно-оранжевый, разбавленный тёмно-невидимым оттенком смога, словно маскировался под вечернее небо, воздух над шоссе, над прудом, словно воздух внутри тела, - родной, согретый, с привычными запахами, воздух усиливал контраст и предметы, размытые дневным солнечным светом, удалённые и близкие, даже самые тонкие ветки и самые маленькие автомобили вдали, были видны.

Чёрная иномарка, обошедшая всех по малому радиусу на повороте, стояла носом к сухому дереву перед полицейским автомобилем перед поворотом на Долгопрудненскую аллею. Мужчина, в чёрной рубашке, в чёрных брюках, в чёрных туфлях, с растерянным видом и всклокоченными волосами, стоял перед полицейскими, руки в боки.

Полицейские, один листал документы, второй, положил на крышу полицейского автомобиля лист бумаги, что-то писал.

Белые чайки летали на фоне тёмно-зелёного леса, на фоне светло-голубого неба, на фоне тёпло-серой стеклянной воды над Долгим прудом. Чайки пролетали над Долгим прудом к Каналу, к Химкам, к Водникам. Чайки садились на воду, чайки летали над водой пруда. Чаек немного. Чаек легко пересчитать. Чайки придают объём прозрачно-оранжевому воздуху над плоской поверхностью пруда. Белые чайки появлялись на фоне тёмно-зелёного противоположного берега, тёмно-серые чайки появлялись на фоне светло-голубого неба, белые чайки летали над водой.

Воздух, словно свет в Космосе, воздух невидим, прохладен, лезет под веко, в ноздрю, в ухо. Сквозь тонкую щель, оставленную поднятым стеклом, воздух влетает в салон автомобиля, холодит макушку, пролетает в нагретый салон и исчезает неизвестно куда, сквозь какие щели.

Городской человек, излазив всю Планету, не найдя своей природы, ставшей реликтовым шумом, сидя в медитации понимает, что жизнь на этом не кончается, что его природа обязательно вернётся, некуда ей деваться из подводной лодки, есть захочет и вернётся.

Городской человек, открыв глаза и обнаружив себя на вершине скалы, торчащей над пропастью или на берегу далёкого моря, почувствовав себя частью Вселенской природы, с такой неохотой встаёт на ноги, с такой неохотой думает о возвращении в город, с такой неохотой думает о множестве безтолковых предметов, которые придётся пересчитывать, что втайне от себя желает своей природе подольше шляться по Вселенским просторам.

Дед повернул на Проектируемый проезд, проехал по микрорайону Заболотье, и встал перед длинной, периодической пробкой на Долгопрудненском шоссе, образующейся перед железнодорожным переездом в Новодачной.

- Мостки поставили. Парк собираются разбить?

- Увидим.

- Осушили Заболотье

Четыре дворняжки, три щенка и сука, сидели на противоположной обочине дороги, наблюдали за проезжающими автомобилями, тявкали стоящим в пробке.

Водитель «Газели», стоявшей впереди, в двух автомобилях от нас, вышел из машины с полиэтиленовым пакетом в руках, вышел на середину шоссе, втаскивал из пакета бутерброды, кидал собакам.

- Деревню выселили?

- Несколько домов осталось. Сдают в основном.

- Деревьев сколько посохло. В болоте стояли, сохли, болото осушили, всё равно сохнут. Какая природа гибнет! Ведь, сколько выхлопных газов, пока стоим, вырабатываем! Чайки ядовитой рыбой птенцов выкармливали. Хоть чайки улетели в новое место, может там рыба чистая. А здесь, на Бусине свалку насыпали, сколько отравы на свалку выбрасывают, сколько отравы в реку стекает, а потом вся эта отрава, - в пруд. И народ ещё купается! В Малайзии орангутангов живыми в землю закапывают, живыми сжигают, палками забивают из-за пальмового масла! Ведь просто, перестань жрать это пальмовое масло, которое только в тропиках переваривается, а северному человеку это пальмовое масло, - яд натуральный! И орангутанги будут живы и люди выздоровеют! Как же орут лисы, с которых с живых шкуру для шуб сдирают! Я на этих дур со шкурами через плечо смотреть не могу, уничтожил бы! Сводить бы их всех на скотобойню, чтоб послушали, как их шубы орут, принимая смерть лютую!

Дед посмотрел на свои дрожавшие руки, повернулся к пиджаку, достал из кармана таблетки, вытряс одну на ладонь, бросил в рот, положил таблетки в карман пиджака, достал с приборной доски бутылку с водой, выпил несколько глотков.

- На таких, вот, дур, мужики ведутся, и гибнут. Мужики глотки друг другу рвут, чтоб такой, вот, дуре присунуть, которая и понять не может, зачем ей это надо! Нарожают такие, вот, дуры детей, потом катают коляски, а на глупеньких личиках единственное выражение, - зачем мне это надо? К таким, вот, дурам уходят от нормальных баб, потом на пузе обратно приползают, а поезд ушёл. Сколько же мужиков спилось из-за этих пластмассок!

- Туда им и дорога.

- А?

- Естественный отбор.

Дед всматривался в лицо Прокопа.

- Ты то, чего не женишься?

- Ты же сам говорил, чтобы не спешил влезать в этот хомут. Тем более нормальных баб днём с огнем.

- В Союзе с бабами лучше было. Хоть и бедно жили, но берегли в себе что-то, отчего выстояли. «Еврейский» магазин помнишь?

- Не помню. Мы переехали, когда мне было три года.

- Директора «еврейского» ты точно, не помнишь. Где мы раньше жили, был магазин. Он и сейчас там стоит. В этом магазине всегда было всё. А перед праздниками всегда что-нибудь выкидывали: колбасу, рыбу, заказы. Директор этого магазина жил в двенадцатом доме. Мы всегда знали, когда, что в магазине выкинут. Со временем слухи о «еврейском» магазине расползались, народ приезжал с Ленинского проспекта, но суть не в этом. Директор жил, как член политбюро. Ездил на «Волге», от двенадцатого дома до магазина пешком десять минут, а он на своей «Волге». Его посылали в ГДР на два года по обмену опытом. Когда он из ГДР вернулся, в «еврейский» начали немецкие товары завозить. Жена у него умная, красивая, работала бухгалтером в его магазине. Жил, как царь. Когда нас переселили, им дали трёхкомнатную квартиру на десятом этаже в нашем доме. Он нас приглашал после ремонта. Квартиру отделал Своё место в «еврейском» он кому-то продал, и с кем-то открыл сеть магазинов. В Москве почти не жил, по заграницам отдыхал. Когда приезжали с женой в Москву, жили в нашем доме. А встретил он такую, вот, с мехами через плечо, купил ей квартиру и ушёл от жены. Но, годы берут своё. Выгнала его любовница. Он к своей жене, а она его на порог не пустила. Бросила ему матрас, одеяло, мужик первый год на лестнице ночевал. Утром зайдёт, побреется, зубы почистит и на лестницу. Он в суд. А любовница доказала, что он ей изменял. Тем более не расписаны. Начал пить, на работе его опускали-опускали, выгнали. Мужик всё пропил. Жил под лестницей, без квартиры, без машины. С помойки мебель принёс. Жена ему поесть приносила, мыться пускала, мужики, когда с ним выпьют, посидят. А тут, как с цепи сорвался. Бабы такие, бабы сякие, и твоя жена такая, и твоя жена такая. Мужики ему морду разбили, не разговаривают, а он всё равно. Ольгу встретил, на Ольгу попёр. Ольга ему разок влепила, успокоился. А сегодня ночью чувствуем, дымом пахнет. Шашлык, что ли кто во дворе жарит? Вышел на балкон, а из-за лестничной двери дым. Я пожарную. Пожарные приехали, потушили, а мужик сгорел. Напился вечером, и сгорел. Жил, как член политбюро, а сгорел бомжем. Утром прохожу мимо лестницы, полусгоревшая дверь распахнута, лестница вся чёрная, оттуда, так, - Дед скосил на меня глаз, помахал ладонью перед лицом, втянул носом воздух, - человечинкой несёт.

Железнодорожный переезд в Новодачной в параллельном мире работает генератором случайных чисел и пропускает автомобили то по одному, то группами по три-четыре-семь, то по десятку.

Природа городского человека, вернувшись к развалинам родного чуланчика и выспавшись под развалинами, на своей полке, сохранённой с любовью и с надеждой, на чистом белье, встав, может на следующее утро, может через несколько лет, выходит из чуланчика, не обращая внимания на строгие взгляды и окрики. Побродив под рухнувшими, кое-где закопченными, валяющимися кое-как каменными блоками, создавшими запутанный, но безтолковый лабиринт, осмотрев кучи хлама, наваленные в дальних тупичках и закоулках, природа городского человека выходит из-под развалин, чтобы умыться, поесть, улыбнуться Солнцу и предложить проходившей мимо женщине чашечку кофе и один из бутербродов с сыром.

Дед включил зажигание, двигатель заорал, словно тянул гружёный ЗИЛ, из выхлопной трубы вырвалось облако чёрного дыма. Дед взглянул в зеркало заднего вида, переключил скорость. Двадцатьчетвёрка осторожно двинулась вперёд по переезду.

- Зажигание надо перебрать. Всё руки не доходят, никак не отрегулирую. Где поедем?

- По Лихачёвскому. На Дирижабельной перед переездом пробка.

Если Читатель въезжал в Долгопрудный по Лихачёвскому проезду, объехав пост ГАИ, повернув перед развалинами недостроенного здания, повёрнутого фасадом красивого скелета к рекламному щиту у перекрёстка и маленькому рынку искусственных цветов, Читатель мог обратить внимание на то, что дорога обратно, даже, если Читатель возвращается по той же само дороге, дорога обратно отличается от дороги туда, куда Читатель ездил.