Загородная природа городского человека

Колай Мартын

Загородная природа городского человека

Глава 1.

Наша загородная, естественная природа для городского человека может быть настоящей напастью: густой лес с непроходимым кустарником и бурелом, и невесть откуда взявшийся дождь, и тянущееся, тянущееся вёдро.

Если в лесу городской человек найдёт какое-никакое пропитание, то в поле, в чистом поле, где одни кузнечики и клевер, городскому человеку никуда не деться.

Наша естественная природа, даже в изменённых условиях дачного участка, выпирает, иногда, углом.

Городской человек, с рюкзаком, набитым консервами и крупами, оставшись в поле, присев отдохнуть и перекусить, может обнаружить, что забыл какую-то важную, жизненно необходимую вещь.

Любую вещь. Что Вы считаете жизненно необходимой вещью в туристическом походе? Вот, именно эту вещь и может забыть городской человек. Потому, что в городе он этой вещью не пользуется или пользуется очень редко и знает, что эта вещь лежит в третьем ящике кухонной тумбы.

Городской человек может есть кузнечиков сырыми. Городской человек может найти сыроежек. Городской человек может пожевать клевера или пырея и выжить.

Что городской человек может забыть, отправляясь на дачу?

Трудно выбрать. Городской человек везёт с собой на дачу несколько сумок, несколько коробок, несколько полиэтиленовых пакетов, набитых множеством разных вещей. На даче всегда можно найти прошлогодние продукты: крупу в шкафу, консервы и варение в подполе, спички на веранде. Городской человек насобирает сухих веток в саду или в лесу, разведёт костёр, разогреет прошлогодние консервы.

Городской человек даже и в мыслях не держит, что без этой вещи на даче может быть хуже, чем в чистом поле.

Городской человек, за несколько недель до отъезда, напишет список необходимых продуктов и предметов, среди которых обязательно будут несколько предметов не нужных и безтолковых, с точки зрения родственников. Названия самых необходимых вещей городской человек напишет первыми.

Но название самой нужной, самой необходимой вещи, городской человек даже не внесёт в список и забудет городской человек не эти, безтолковые железные гири, не эти финтифлюшки из женских причиндалов, а самую нужную вещь.

Городской человек за несколько недель до отъезда начинает собирать предметы, названия которых внесены в список, складывать предметы в прихожей или на балконе, отмечать в списке плюсами или галочками приготовленные вещи или вычеркнет название приготовленной вещи.

Городской человек будет вынимать из мешка приготовленные предметы, чтобы сделать что-то в квартире, снова внесёт в список название предмета, снова отметит вычёркиванием, и снова положит в мешок, расшвыривая по балкону эти безтолковые финтифлюшки, брошенные самым неудобным способом поверх приготовленных инструментов, книг, пакетов с крупами, банок с краской и пакетов с семенами.

Перед отъездом, городской человек проверит по списку приготовленные вещи, обязательно добавит несколько предметов, которые с прошлого лета складывал в стенном шкафу, потому, что на даче, положенные в сарай или на чердак, эти вещи лежат себе месяц, два месяца, до осени, до лета и, ан нет, да и понадобится что-то.

Вещь, которую Вы считаете самой необходимой и жизненно важной, обязательно кто-то вытащит из мешка или из коробки, не предупредит об этом и положит в кухонную тумбу, в третий ящик, на её привычное место.

И, отмеченная в списке как приготовленная, эта вещь останется дома, потому, что городской человек точно помнит, что положил эту вещь в картонную коробку с банками консервов, что, когда проверял по списку, переложил эту вещь в коробку с банками с краской, саморезами, гвоздями и мотками проволоки.

Последняя неделя перед отъездом на дачу оказывается наполненной срочными делами, которые городскому человеку необходимо сделать и после этих дел появляются новые предметы, которые необходимо отвезти на дачу.

Прокоп складывал эти вещи на балконе, и к приезду Деда наполнил картонную коробку садовым инвентарём, оставшимся после Бабули, набил пустыми стеклянными банками разной емкости три мешка, черенки от лопат, лопата и грабли стояли в углу балкона, в прихожей, перед галошницей стояли гири.

Прокоп с Дедом договорились, что Дед приедет сегодня, в четверг, утром и они поедут на кладбище, проведают Бабулину могилу, затем погрузят инвентарь и гири в автомобиль Деда и завтра в пятницу, утром, Прокоп приедет к Деду.

Весенние, солнечные дни, не отягощённые листьями на деревьях, цветами, не отягощённые насекомыми и прилетевшими птицами, прозрачным, чистым, прохладным воздухом просачивались внутрь, невидимым и влюблённым холодным светом проявляли внутри, не то тела, тонкие, хрупкие, мутные, чёткие контуры образов, с которыми сжился, к которым привык за столько лет, которые, если и не полюбил, то притёр к своим внутренностям. Холодный свет обволакивал контуры прохладным, приятным пространством, отделяя один от другого, и в весенние, солнечные дни становилось от этого свободней и легче.

Весенним утром не хочется спать. Образы, разделённые воздухом чистым, ещё не замутненным не смогом с пылью, не пыльцой, не отношениями, образы плоские, тонкие, хрупкие, парившие самородными вихрями внутри объёма в вязкой, невидимой жидкости, казалось прилипшие друг к другу, намявшие друг другу пролежни за несколько зимних месяцев тесной жизни, вынужденные делить крохотное, свободное пространство, замутняемое самородным снегом, выпадавшим из оберегаемых, тёмных чуланчиков памяти воспоминаниями о весенних, чистых, солнечных днях, образы оттаивали, словно морозилки, освобождали между голыми тенями своих чуланчиков место, где мы могли бы, спрятавшись от посторонних глаз, вздохнуть дрогнувшей грудью, проглотить холодную слюну, рассматривая поизносившиеся, пошедшие тонкими короткими веточками края контуров привычных образов. Оказавшись внутри воздуха, просочившегося весной внутрь чуланчика и раздвинувшего образы, воздуха, сжавшего образы, воздуха, отодвинувшего, не двигая не в одну из сторон, контуры привычных, притёртых друг к другу теней внутри безконечного пространства, заставленного нашими мнениями, забытыми и новыми, воздуха, раздвинувшего ограниченный неизвестно чем объём пятьдесят второго размера, оказавшись внутри воздуха, прогуливаясь по подмосковным лесам или пригородным паркам, набредаешь на металлические прутья оград, безтолково понатыканных внутри безконечного воздуха, оград обозначающих контуры наших чуланчиков с оберегаемой нами памятью о светлых, весенних днях, оград, понатыканных между воздушных образов, не обремененных ещё листьями и птицами. Деревья пустили корни внутри прямоугольника, обозначенного металлическими прутьями, и молодняк повылазил в углах ограды и у памятника, чуть ли не на самой могиле. Трава, так трава, не признаёт никаких границ, наполняет безконечный воздух стеблями и листьями, выталкивая воздух из пространства между образами. Вечером, посидев за столом, оставив внутри ограды на столе яйца, хлеб и конфеты, не надышавшись, напихивая в тесные лёгкие чистый, безконечный воздух, уходим с участка земли, обозначенного прутьями металлической ограды, уносим тщательно оберегаемый чуланчик пространства, обозначенный внутри безконечного воздуха привычными контурами живого тела.

Внутренние органы, привыкшие за зиму к давлению и тесноте, словно взлетевшие к границе атмосферы, раздувались, стремились занять всё свободное пространство. От этого кости трещали, рёбра разрывали бока, голова лопалась от увеличившегося мозга, и Дед пролежал всё утро, отключив телефоны.

Дед обещал приехать рано утром и всё утро Прокоп сидел на балконе. Хотелось сходить на Канал, но после вчерашней тренировки не было сил пошевелиться, надо было ждать Деда, и Прокоп наблюдал за воробьями, прилетавшими на балкон, крошил воробьям остатки каши из миски, наблюдал за людьми во дворе дома, загорал. Часов в одиннадцать выпил чаю.

По Каналу шла баржа, эхо от проходившей баржи прижималось к соседнему дому, верхушка мачты проплыла среди светло-салатовых крон деревьев, стоящих на берегу Канала.

Звонил Деду. Дед не отвечал.

Бабуля позвонила, когда Прокоп собирался обедать. Бабуля сказала, что Дед всё утро пролежал на кровати, что собирается ехать после обеда. Бабуля передала трубку Деду. Дед сказал, что чувствует себя лучше, что после обеда приедет. Прокоп отговаривал Деда от поездки, говорил, что лучше отдохнуть до завтрашнего утра, что кольцо уже стоит. Но Дед не слушал, и сказал, что в субботу, в обед все попрутся на дачу, и мы будем тащиться всю дорогу, дрочить сцепление и жечь колодки, чтобы не поцеловать чью-то жопу, что, если кольцо не встанет, он приедет часа через два.

Вы, наверное, проанализировали содержимое коробок, которые Прокоп приготовил к приезду Деда. Вещь, которая лежит в третьем ящике кухонной тумбы, лежит в квартире Деда. В квартире Прокопа эта вещь лежит на верхней полке стенного шкафа, и Прокоп её с собой никуда не берёт. Не у Прокопа, не у Деда и в мыслях не было, что без этой вещи жизнь на даче станет катастрофой.

Катастрофой, почти, как в интернете, - земля проваливалась, тайфуны разрушали Америку, цунами и ливни затопляли островные государства и Европу, лесные пожары вместе с засухами прогоняли людей с освоенных земель. Автомобили, уткнувшись друг другу в задние бампера, стояли в пробках после очередного провала асфальтированной дороги, промышленные и жилые здания рушились в подземные бездны, водители задыхались от смога, дикие животные спасались на одной крыше затопленного дома вместе с людьми, на Землю падали астероиды. Астероиды падали, грохоча и взрываясь, сгорали в воздухе, рассыпались на мелкие горящие осколки, бились в Землю, разрушая города. Астероиды сгорали над Сибирью, высоко в воздухе над Америкой. Астероиды, шипя и смеясь, отплёвываясь мелкими камушками, пролетали сквозь тонкий слой атмосферы, сгоревшей над Полюсами в озоновых дырах, и разбивали горящими телами лёд, стараясь пробиться в подземный мир сквозь входы, закрытые толстым слоем льда, из-под которого текла вода тонкими, неглубокими ручьями. Лёд ломался, грохоча, звеня. Льдины с металлическим грохотом, словно железные двери, налетали друг на друга, а в небе над Полюсами светились-переливались зелёными всполохами северного сияния дымные следы упавших астероидов.

Дед звонил, бил в дверь ногами и клюкой.

Прокоп стоял перед дверью, не мог просунуть ногу в штанину.

- Подожди секунду!

Дед продолжал бить в дверь, когда Прокоп повернул ключ в замке. Дед продолжал бить в дверь, когда Прокоп, придерживая рукой расстёгнутые джинсы, приоткрыл дверь, чтобы не толкнуть дверью Деда.

Дед рванул дверь на себя. Прокоп отскочил от дверного проёма.

Дед, хромая на одну ногу, мокрый, с красным лицом, с выпученными глазами, увеличенными стёклами очков, влетел в квартиру.

- Что спишь! Я чуть не обоссался! А он спит!

Дед повесил на ручку ванной клюку, заперся в туалете.

Прокоп поставил чайник.

Дед вышел из ванной в рубашке, застёгнутой на все пуговицы, промытые под краном очки с чистыми стёклами. Дед, хромая на одну ногу, прошёл на кухню, сел за стол, спиной к буфету, раскидал по столу ложки, пустую миску. Ложки гремели, бились друг о друга, миска звякала, билась о нож.

Солнечные блики срывались с металлической посуды, метались по стенам и потолку.

- Ну и дорога, - прохрипел Дед.

- Чаю выпьешь?

- Нет.

- Воды налить?

- Нет. Дед положил на стол дрожавшие руки, упёрся в столешницу локтями, смотрел на дрожавшие кисти рук, на переплетённые пальцы. - Уничтожил бы всех, - сказал Дед страшным, хриплым, животным, влюблённым голосом.

Сверкающая в Солнце металлическая миска, сверкающие ложки, нож с треснувшей деревянной ручкой, супница дымчатого стекла, дрожавшие руки Деда, отбрасывали тени на сосновую столешницу.

- Одевайся, едем на кладбище.

- Может, не поедем? Сейчас народ возвращается с работы. Чаю выпьем, посидим, вечером поедешь домой. Или переночуешь.

- Нет. Мать волноваться будет.

Прокоп надел рубашку, кроссовки, стоял в прихожей.

Дед смотрел в окно во двор.

- Окна, когда помоешь?

- Окна не трогаю. Принципиально.

Дед встал, опирался на стол руками, вышел из-за стола, шёл на Прокопа, наклонил голову вперёд, склонил голову к плечу, смотрел из подлобья, поверх очков, хромал на одну ногу, схватил свою клюку, висевшую на ручке двери ванной.

- Тоже мне, принципы у него.

Дед отодвинул Прокопа плечом.

- Инструмент где? Давай, бери инструмент, выноси.

Дед вышел из квартиры, вызвал лифт.

Прокоп прошёл на балкон.

Воробьи весело орали на лету, вылетали из углов балкона, заставленных старой мебелью.

Прокоп взял коробку с садовым инструментом, оставшимся от Бабули, вышел из квартиры, запер замок, с коробкой в руках шёл по лестнице вниз.

Вещь, так необходимая на даче, на кладбище не нужна и Вы, читатель, можете не думать о содержимом мешков, оставшихся на балконе.

Дед стоял у открытого багажника избитой, исцарапанной двадцатьчетвёрки, старательно распихивал вещи по углам багажника.

Прокоп поставил коробку на свободное место.

- Лопату с граблями мог бы и не таскать. Здесь же есть, от Бабули остались.

Дед захлопнул крышку багажника.

- Едем.

В автомобиле Дед повеселел, усаживался, бил ладонями по рулю, проверил зеркала, залез в бардачок, давил на педали, вытащил из-под ручника пол-литровую бутылку с водой.

- Во, с витаминами. Дед отхлебнул из бутылки. – Хочешь?

- Нет.

Дед бросил бутылку на приборную доску, достал из кармана брюк полуторакилограммовую связку ключей, звенел ключами, косился на Прокопа.

- Этот от квартиры, этот от дома, этот от калитки, этот от сарая, этот от комнаты в доме, этот от машины, этот от багажника, эти от старой машины, эти от «Оки». Дед, не глядя на Прокопа, показывал ключи. Дед нашел ключ от замка зажигания, вставил ключ в замок.

- Никак зажигание не отрегулирую. Ну, - Дед повернул голову к Прокопу, прижал подбородок к плечу, смотрел поверх очков, вздохнул, - поехали.

Стартёр шикнул, словно провёл по ремню лезвием натачиваемой опасной бритвы, двигатель проскрежетал, несколько раз надрывно взвыл, из выхлопной трубы вырвалось облако чёрного дыма. Грохот, взрывной вначале, утих до тихого рёва. Дед включил первую скорость, нажал на педаль газа, и двадцатьчетвёрка плавно поехала вперёд, вдоль иномарок, припаркованных на тротуаре.

Пригородная человеческая природа, хранимая жителями пригородов, урбанизируется вместе с застроенными пустырями. Детская мечта о жизни на необитаемом, но благоустроенном острове, в полуоткрытом смешанном множестве городских условий и природной свободы, заставленная новыми домами, детская мечта заставляет городского человека стремиться дальше, ещё дальше, в соседние области и, даже, дальше, в дальние северные области, в заброшенные деревни, в которых городской человек строит благоустроенные дома и приезжает летом на месяц, зимой на Рождество, весной на майские праздники.

Если Вы, Читатель, знаете, где находиться Старо-Марковское кладбище, если Вы, Читатель, когда-нибудь проезжали по Долгопрудному, то можете себе представить дорогу на Старо-Марковское кладбище из Долгопрудного через Лихачёвский проезд.

По сторонам шоссе новостройки Нового бульвара, промзона, коттеджный посёлок, остатки деревни, недостроенное шоссе, купола Храма Святого Георгия Победоносца над высокими, густыми кронами деревьев, а над свалкой, над кронами кладбищеских деревьев, над куполами, над промзоной, висела громадная стая ворон. Птицы, молча, летали по кругу, и стая двигалась в направлении Старо-Марковского кладбища. Иногда из стаи вылетали одна, две или группа птиц и летели в разные стороны.

Апрельское небо прохладно. Апрельская земля холодна. Автомобили дышат друг другу в радиаторы. Апрельский ветер, бездумный и непринуждённый, уносит смог в город. Большое Солнце висит в небе над углом четвёртого дома. В половину пятого вечера движения тел легки и быстры. Горячей резиной шин раскалённые автомобили прижались к продавленному асфальту.

Деревня, в которой городской человек купил дом, бережёт его детскую мечту и городской человек торопится в свой загородный дом, и автомобили, надышавшиеся угарного газа, теряют чувство дистанции.

Двухэтажные коттеджи, построенные вдоль Лихачёвского шоссе, перед лесом, стоят пустые. Жёлтые, светло-коричневые, словно из деталей детского конструктора. Зелёная шумоподавляющая стена перед коттеджами чиста. Иномарка стоит перед шлагбаумом, перекрывшим въезд на территорию коттеджей. Копают, никто не помнит сколько лет. Лихачёвское шоссе расширяют. Мужики, по участкам которых прокладывают шоссе, не сдаются. Новые квартиры дают, а землю выкупают по госрасценкам. От той стороны участка могли бы землю прирезать людям. Пристройки перенесли бы, освободили бы землю для шоссе. Резать людям приходиться по живому, нажитое бросать. Свой второй дом, если есть где у кого, те, может, всё туда перевезли.

Та вещь, без которой жизнь на даче становиться катастрофой, та вещь, которую перекладывают из одного ящика в шкаф, из шкафа на антресоль, та вещь, в городской жизни не нужная, остаётся в брошенных деревенских домах, смешивается тракторами с битым кирпичом и щепой разбитых брёвен. Удобренная земля, оставшаяся после садов и огородов, разбавленная строительным мусором, семенами корнеплодов и не проклюнувшимися яблоневыми косточками, с полынью и лопухами, тысячелистником и пижмой, плодородная земля сдирается с глины, собирается в кучи и вывозиться на переработку. Худая, голая, светло-коричневая глина, сочащаяся по утрам росой, разравнивается под полотно шоссе, под строительство новых двухэтажных коттеджей.

- Давно я здесь не был. Всё застроили. Лётного поля не стало, картофельные поля Помнишь, где мы с Бабулей огород копали? Дед наклонился вперёд всем телом, лёг грудью на руль, повернул голову направо, всматривался в коттеджи.

- За этим коттеджем. От канавы почти ничего не осталось. Нора в склоне канавы цела, которую ты копал для бидона.

Дед удивлённо взглянул на Прокопа, посмотрел в зеркало заднего вида.

- Я здесь когда-то на мотоцикле гонял

Дед остановил машину. На перекрёстке, напротив Лихачёвского проезда стояла фура, выезжавшая на Лихачи, перегородила четыре полосы шоссе.

- Недавно поцеловались. Сюда свободно проехал.

Перед передними колёсами прицепа асфальт был усыпан разбитыми кусками фонарей, кусками подкрылков. Иномарка с выдавленным лобовым стеклом, приткнулась помятым капотом к ногам водителя в метре от колёс фуры.

Природа городского человека, отличная от свободного самовыражения, проявляет свои стремления в форме архитектурных построек, в планировке городских улиц. Городская легенда говорит о том, что планировали и закладывали строительство храма Святого Григория Победоносца на деньги местных авторитетов. Храм планировали построить в виде ракеты «Союз», с четырьмя пределами в форме топливных баков. Авторитеты успели построить главное здание. Храм достраивался в классическом стиле, на деньги прихода и пожертвования, поэтому пределы проектировали и строили, кто, во что горазд, и получилось то, что городской человек считает свободой самовыражения.

Настроение городского человека, адаптированного к жизни в урбанизированном городе, улучшается, если городской человек успел к самому началу новой автомобильной пробки, когда перед ним всего несколько автомобилей и минут через десять он уже едет своей дорогой по Лихачёвскому проезду.

Солнце светило в зеркало заднего вида, в открытое окно влетал прохладный апрельский воздух. Остались позади иномарка, фура и Солнце, опустившееся, словно для того, чтобы попробовать на остроту края разноцветных пластмассовых осколков, залетевших под фуру.

Природа городского человека, воспитанного в строгости правил дорожного движения, словно старается освободить место для детской мечты, живущей в деревенском доме, купленном городским человеком в нескольких километрах от города, в стороне от основных дорог, природа городского человека, вырвавшись на свободное, немного выгнутое полотно Лихачёвского проезда, стремясь вырваться в зеленоватые кроны деревьев Долгопрудненского кладбища и в зелёные кроны остатков леса вдоль промзоны, за границы недоказанных постулатов, принятых аксиоматично, природа городского человека рвётся из него, тащит его за собой и городской человек, чтобы сохранить свою природу внутри своего тела, нажимает на педаль газа.

Автомобиль, увлекая за собой некоторое количество эфира, создаёт энерциальность, которая незаметна на фоне разницы скоростей Галактики, Солнечной системы и Земли, но бывает достаточной, чтобы разбить свой нос о приборную доску и капот своего автомобиля о задний бампер автомобиля, остановившегося в пробке на Новодачном железнодорожном переезде.

Электрички двигались в неизвестном направлении, относительно направления полёта Солнечной системы, автомобили, стоявшие у переезда, двигались в направлении полёта Солнечной системы, птицы и самолёты летали в воздухе по хаотичным траекториям, автомобили и поезда ездили по дорогам, проложенным по поверхности Планеты во все стороны сразу, некоторая масса вещества хаотично перемещалась по поверхности Планеты, не влияя на течение времени. Рыбы и корабли, легковесные и свободолюбивые, не обращали внимания на направление движения Солнечной системы в Космосе.

Если бы все автомобили и все электрички поехали одновременно в одну сторону, в сторону движения Солнечной системы в Космосе, то могли бы ускорить течение времени.

Автомобили, подъезжавшие к железнодорожному переезду, проезжали мимо здания поста ГАИ, закручивали вихрь вокруг кирпичного здания поста ГАИ, но, вероятно, вихрь закручивался в сторону, противоположную течению времени и время у переезда, словно, остановилось.

Пыльная, грязная, выцветшая из-за выхлопных газов остановка, ларьки с закопчёнными окнами, деревья с ветвями и листьями, отравленными выхлопными газами, засыхающими в средине лета. За прилавками базара, по пути к долгопрудненскому кладбищу, сидят продавцы искусственных цветов, окружили себя искусственными цветами. Яркие, пластмассовые цвета искусственных цветов расплывались в солнечном цвете, смешивались, теряли чёткие контуры, словно во сне городского человека. За двадцать лет ничего не изменилось. Даже чёрный, лохматый пёс, живший на крыльце кирпичной будки стрелочника, кажется, один и тот же. Течение времени можно было заметить только по новым выщерблинам, оставленных автомобилями на углах поста ГАИ.

Городской человек, остановившись в пробке и наблюдая окружающий мир, приходил к выводу, что то, что он видит настолько далеко от его детской мечты, настолько не похоже на его мечту, что, если городской человек стоял в пробке дольше десяти минут, его городская природа начинала вырываться из него наружу, в мир, исковерканный неизвестно кем и неизвестно чем, чтобы исправить этот мир, чтобы приблизить окружающий мир к его детской мечте. И на углах кирпичного здания поста ГАИ появлялись новые сколы, с неба начинали падать астероиды и метеориты, а водители, сидящие в автомобилях, стоящих рядом с автомобилем городского человека, поднимали стёкла в окнах, сберегая приятную прохладу прокондицианированного воздуха внутри своего автомобиля, так органично сочетающегося с его детской мечтой. Природа городского человека, образованного в средних школах и в институтах, прятавшего за правильные во время написания сочинений на свободную тему и рефератов слова о своей мечте, подбирающего слова, чтобы любознательный преподаватель не мог потянуть за какое-нибудь слово и вытянуть из городского человека что-то, что могло и не считаться тайной, природа городского человека прятала его детскую мечту глубоко внутрь организма, среди плоских теней, выставивших локти и охранявших новые чистые пространства, появившиеся солнечными весенними днями.

Дед сигналил, бил кулаком по кнопке сигнала, высунулся в открытое окно.

- Ну, ты, что стоишь? Что ты жопу чешешь? Дед кричал, сигналил, давил на педаль тормоза.

Автомобиль, стоявший впереди нас, не двигался. Сквозь тонированное заднее стекло был виден только контур головы водителя.