Загородная природа городского человека

Автомобили, стоявшие позади нас, сигналили, газовали, водители высовывались из окон и орали, перекрикивая сигналы.

- Бля-а-адь! Мудаки грёбанные! Дед поставил автомобиль на ручник, схватил свою клюку, глянул в зеркало заднего вида, поправил очки, распахнул дверь, выскочил из автомобиля, прихрамывая, подбежал к впереди стоящей иномарке, замахивался своей клюкой, словно собирался перебить стёкла в автомобиле, но не ударил, остановился у передней двери, кулаком несколько раз ударил по стеклу.

Иномарка, стоявшая позади нас, обошла Деда по левой стороне шоссе, пересекла двойную сплошную, проехала через переезд.

- Хули встал, мудила! Дед рвал ручку двери. - Я тебя щас вытрясу из твоей банки, узнаешь правила! Дед бил ногой по переднему колесу.

Иномарка рывками стронулась с места. Дед, мокрый от пота, побежал, прихрамывая, к своему автомобилю, снял на ходу очки, всё-таки стукнул своей клюкой по багажнику иномарки.

- Аккумулятор у мудака сел! С разряженным аккумулятором мудак ездит по Москве!

Дед снял очки, сжал зубами душку очков, бросил клюку на заднее сидение, снял автомобиль с ручника, схватил связку ключей, висевшую на замке зажигания, смял в кулаке. Ключи хрустнули. Дед включил зажигание, врубил вторую скорость, сощурил глаза, прижался грудью к рулю, рванул с места.

Шлагбаум опустился за «Волгой».

Стая ворон кружилась над «Марком», над марковским мостом.

В Москве есть места, память о которые городской человек хранит, словно царапину в подмышке, полученную во время свидания с любовницей, - заболоченные поймы речек, пустыри, болотца, заросшие камышом и осокой, овраги, ставшие свалками, но сохранённые в памяти городского человека таинственными, чистыми, словно ключ к воротам его детской мечты.

Заболотье не было таким местом. В памяти Деда Заболотье сохранилось, скорее всего, в виде огромной стаи чаек, гнездящихся в заболоченной пойме реки Бусинки и несколькими заброшенными домами, покосившимися оградами, зарослями камыша вдоль дороги, по брегу болота.

Дед на второй скорости, вцепившись в руль, нависнув над рулём своим массивным телом, вписался в поворот, пролетел поворот у автомастерских, вышел на Долгопрудненского шоссе, вытер рукавом рубашки лицо, одной рукой протёр стёкла очков, закрыл очками лицо.

Вечерний, но, всё такой же, свежий и утренний, влажный апрельский воздух врывался в салон автомобиля, прохладным, упругим дельфиньим боком скользил по стороне лица, лез прохладным языком в ухо, под веко глаза, в ноздрю, поворачивал голову налево, к новостройкам, стоящим вдоль Дмитровского шоссе, отражавших апельсиновый свет закатывающего Солнца.

- Глянь-ка, понастроили! А я-то думаю, май уже, а чаек нет!

Природа городского человека, свежая, угловатая и безкомпромиссная, вырывалась время от времени из кого-нибудь горожанина и металась над Москвой белой чайкой в поисках потерянного, осушенного, тесного, мелковатого, заросшего густой травой, душного, неуклюжего, но такого родного чуланчика, металась, заставляя горожан перестраивать окружающий мир, выражать свою природу в новых зданиях, дорогах и дорожных разъездах.

Дед остановился перед светофором, оставил руку на рычаге коробки передач, повернув голову, смотрел мимо меня. Чайкой, летевшей вдали, уменьшенной до чёрной точки, решившей присмотреться к пойме Бусины, зрачки дрожали в синих выцветших глазах Деда, сверкавших за прозрачными стёклами, отражавшими апельсиновый свет Солнца.

- Заболотье осушили. Чайки, где теперь гнездятся? Дед смотрел на Прокопа.

Прокоп пожал плечами.

- А там что? Это дорога куда?

- Дмитровский дублёр. Продолжение Окружного проезда, там идёт по новому микрорайону, вокруг Северного и возвращается в шоссе.

- Не узнаю. Это что?

- Оптовый магазин.

- Это что за модули?

- Развязку строят.

- Сам вижу! Не узнаю. Где разворот, где что?

Дед переключил скорость, крутил головой, отъезжая от светофора, растянул губы, словно улыбался, не показывая зубов, крутил руль, выставив локти, повернул к шоссе.

В метаниях и поисках природа городского человека теряла свою неповторимость, исхлёстанная ветвями деревьев и крыльями птиц, истёртая о прибрежный песок и осоку волнами равнинных рек, вымотанная ветрами и ледяной изморозью, городская природа человека сливалась с естественным окружением городов, покрытая рубцами, шрамами и синяками, выжившая, но отличающаяся от окружающего мира чем-то, что позволяло городскому человеку увидеть свою природу где-то в стороне от своего пути, словно звезду одиннадцатой величины в тёмном, густом, бездонном Космосе. И городской человек в своём загородном доме строил свою жизнь так, чтобы эта звезда, если и не приближалась, то загоралась весной всякий раз, когда городской человек выезжал за город.

Дед притормозил перед Дмитровским шоссе, сидел, выпрямив спину, крутил головой, сузив глаза.

Здесь звучит классическая музыка диско.

- Здесь разворот был! - Дед ткнул пальцем в стройку. - Это, что же, через кольцо разворачиваться!

Дед и Прокоп проехали под пешеходным мостом через Дмитровское шоссе, что сразу за автобусной остановкой.

Нюансы, возникающие в жизни городского человека, созданные метаниями его природы, нюансы, шипящие и гудящие вокруг городского человека пузырьками газированной воды, метания, размывающие отличия, контрастирующие друг с другом и с естественным пейзажем, невидимым за воплощёнными в бетоне и в стали метаниями природы городского человека, в жизни городского человека нюансы, возникающие неожиданно, часто отличные от формы образов, живущих в чуланчике и стремящиеся откорректировать привычную для городского человека форму образов, нюансы научили городского человека не обращать на них внимания, словно на чью-то внутреннюю природу, шатающуюся по улицам города.

Нюансы приучили городского человека, воспитанного в строгости правил уличного движения, чувствовать малейшее движение воздуха, малейшее движение звёзд, малейшее движение мглы внутри своего чуланчика, нюансы научили городского человека радоваться нюансам, научили радоваться тому, что для городского человека стало непреодолимыми обстоятельствами и присутствует в жизни, не обращая внимания на метания нескладной или утончённо природы городского человека.

Городской человек, когда въезжает в город из области, где домов и автомобилей значительно меньше, где ветер и Солнце радуют городского человека своим величием и уживчивостью, городской человек, подъезжая к МКАДу, радуется тому, что ветер разгоняет над шоссе смог, что воздух над шоссе ещё не замер, убитый смогом, и что Солнце не жжёт кожу, раздражённую смогом.

Здесь смолкает классическая музыка диско.

Дед вытянул губы, держал губы трубочкой несколько секунд, растянул губы, показал крепкие зубы.

- Шта шта штай штайле. Красивая. Здесь была автобаза.

- Автобаза за гостиницей.

Дед посмотрел на Прокопа.

- Мой друг работал на этой автобазе. Царство ему Небесное. На Долгопрудненском похоронили.

Прокопа сорвало с кресла, бросило на приборную панель, ремень врезался в грудь.

Дед ударил кулаком по кнопке сигнала.

- Куда, сучёнок! Понастроили, перекопали, денег у всех, а жопу подставляют, как и раньше! Буржую, ведь, не объяснить, - Дед тыкал пальцем в лобовое стекло, - что правила для всех, что даже за все его деньги ему новые мозги не вставят. Дед схватился за руль. - Буржую, ведь, эти машины Одну разобьёт, другую купит, а мне со своей ебаться.

Городской человек, воспитанный для короткой, скоростной жизни, сжатой нюансами, возникшими до рождения и возникающими при жизни городского человека, воспитанный в строгости правил дорожного движения, городской человек никогда не превысит скорость. Городской человек не превысит скорость не потому, что не умеет управлять автомобилем в критических ситуациях, не потому, что продавленное до глубокой колеи шоссе опрокинет автомобиль забывшегося горожанина. Природа городского человека, вырывающаяся из его неподготовленного к перегрузкам тела, может вырваться на волю в самый неподходящий момент и городской человек, сломя голову, может броситься вдогонку за своей природой.

И пассажиры проезжающего троллейбуса, вскрикнув, взвизгнув, охнув, отскочив от окон в глубину салона, бросятся к окнам левого борта, в надежде увидеть повтор происшествия.

Иномарка, выбитая из колеи и брошенная на железобетонный отбойник, стоящий между полос Проспекта Мира, проехав на крыше несколько метров, встала поперёк проспекта, перегородив дорогу троллейбусу.

Пассажиры вышли из троллейбуса, постояли на тротуаре, наблюдая за пассажирами иномарки, вылезающими из салона автомобиля живыми и здоровыми, только перепуганными, и пошли пешком к трамвайной остановке.

- А прицеп как шёл, так и шёл. Водила даже не тормознул, даже в зеркало не глянул, так и уехал, даже ГАИ не нашли.

Дед, расставив локти, крутил руль, вписался в поворот на разъезде МКАДа.

- А тогда, ведь, и поворотов таких не было. Друг мой газу добавил, вошёл, вот, на таком повороте в обгон по внешней полосе, лёг на дорогу и прицеп задними колёсами, его голову в лепёху. Так и отнесли в закрытом гробу на Долгопрудненское.

Природа городского человека, взлетев над дорогой и взглянув вниз в поисках оставленного чуланчика, увидит под собой сияющий в Солнечных лучах или сверкающий габаритными огнями, зачаровывающий своей неотвратимостью и мощью поток автомобилей, вставших в пробке или двигающихся так медленно, словно специально демонстрировавших динамику архитектуры своих корпусов наблюдающей их природе, которую не спутаешь не с чем, не с домами, не с деревьями, не с потоком звёзд Млечного Пути.

Дед притормозил перед Дмитровским шоссе, переключил скорость, приткнулся капотом к багажнику автомобиля с пыльными стёклами и грязными бортами, подавал понемногу, влезал между автомобилями.

- Какую природу губим! Дед тыкал пальцем в лобовое стекло. – Сколько яда вокруг! Сколько машин газует! Сколько деревьев вдоль дорог засыхает! Дед влез между автомобилями.

Природа городского человека, увидев под собой привычные картины, - однообразные крыши домов и автомобилей, поняв, что всё нормально, всё на местах, что время, растерянное и рассеянное, так же двигается из всех точек во все стороны, природа городского человека вдруг вскрикнет, раскрыв глаза, не в силах припомнить крышу автомобиля или дома, в котором остался её родной, душный, тесный, тёмный, прижитой чуланчик городского человека.

Городской человек, воспитанный в строгости правил дорожного движения и взаимодействия с ньюансами городской жизни, учитывая опыт предыдущих поколений, делает всё неспеша, чтобы его природа, выглядывая, время от времени из своего чуланчика, не вылетела бы наружу и не пошла по долам и весям в поисках того самого предмета, без которого и жизнь не жизнь, даже на дачном участке.

Терпеливый, дипломатичный, умеющий уходить от ударов и гасить конфликты, приспособленный к частой смене атмосферного давления, вёдра и ливней, приспособленный к частой смене лекарственных препаратов, смирившийся с отсутствием кондиционера в салоне автомобиля, городской человек, сидя в своём автомобиле в длинной автомобильной пробке, насмотревшись на свою природу и озверев от постоянного дрочилова, - тормоз, сцепление, скорость, газ, тормоз, сцепление, скорость, газ, тормоз, сцепление, скорость, газ, тормоз, сцепление, скорость, газ, городской человек может не выдержать.

Городской человек, привыкший к походам в кинотеатры, к чтению книг, к ежедневной медитации у телевизора, научившийся отличать реальность от иллюзии, городской человек, разомлев за несколько часов, сидя за рулём автомобиля, с распаренными ногами, вытянутыми к горячему двигателю, городской человек, сдерживающий раздражение, всматривающийся в марево горячего воздуха, поднимающегося над капотами тысяч автомобилей, превращающих реальность в изображение на экране монитора компьютера, городской человек, может не рассчитать дистанцию и протаранить багажник автомобиля, газующего перед ним на нейтральной скорости, чувствуя, как внутри его городской природы образовывается чистое, свободное, свежее пространство, наполненное чувством детской справедливости.

- Смотри, куда прёшь! Дед кричал, высунувшись в окно, кричал в борт иномарки, вставшей напротив в левом ряду. - Зеркало снесёшь! Зеркало убери! Я тебе щас вставлю! Дед хлопал ладонью по стойке за сиденьем, куда вешал свою клюку.

Иномарка медленно поехала вперёд.

Дед убрал голову из окна, резко обернулся.

Клюка лежала на заднем сидении.

Стоявший перед нами автомобиль медленно поехал вперёд.

Дед резко повернулся к рулю, включил зажигание, включил скорость, осторожно нажал педаль газа.

- Зеркало у него не убирается! У меня убирается, а у него не убирается! Еть ты

Тихая, лёгкая, радость незаметно, с каждым автомобилем, повернувшим то на Долгопрудненское шоссе, то на Челобитьевское, подтапливает тесный, душный чуланчик, выталкивает природу городского человека из чуланчика, заставляя городского человека нажимать на педаль газа.

Салон автомобиля наполняется свежим воздухом. Воздух снова лезет в ноздрю, в ухо, под веко, заставляет городского человека поворачивается к окну затылком или поднимать стекло. Влетая в салон сквозь узкую щель, воздух пролетает над головой к заднему стеклу и исчезает в салоне автомобиля, словно на заднем сидении вход в параллельное пространство.

- Помнишь, где кладбище?

- Вот, здесь, поворот.

- Это я за тридевять земель от участка встану. Дальше есть поворот, там два шага от калитки. Помнишь, где могила-то?

- Водопроводную трубу через тропинку помню и памятник чёрного мрамора с якорными цепями вместо ограды.

Дед навалился грудью на руль, смотрел мимо меня.

- Не узнаю. Понастроили Здесь был поворот

На перекрёстке Дмитровского шоссе и Северного проезда Дед остановил автомобиль, оглядывался, прятал за стёклами очков растерянный взгляд.

Солнце, привычное до невидимости, привычное до раздражения, до осознания городским человеком независимости Солнца от настроения городского человека, Солнце закрывали многоэтажки Заболотья.

Дед сел на край кресла, держался за руль левой рукой, вытянув вперёд правую руку, нагнулся-вытянулся над рычагом переключения передач, над коленями Прокопа, уткнулся в руку Прокопа своим плечом. Напротив груди Прокопа повисла его потная бритая, лысая голова. Дед открыл бардачок, копался внутри бардачка.

- За двадцать лет понастроили, не узнаю. Дед вынул из бардачка сложенную вдвое книжку карт Москвы и Московской области изданную в Советском Союзе.

Дед положил карты на руль, нашёл нужную страницу, сравнивал карту с окружающим ландшафтом.

- Вот эта дорога, - Дед показал Прокопу страницу карты, вёл пальцем по просёлку от шоссе сквозь смешанный лес к кладбищу. – Где она? Дед задирал брови, морщил, побелевший лоб, смотрел на меня сквозь стёкла очков растерявшимися, возмущёнными, детскими глазами.

- Проехали, может.

- Ты куда смотрел?

- Ты же ничего не объясняешь, партизан, блин!

- Я тебе объяснил, что есть дорога, по которой мы доедем почти к самому участку!

- Ты же не объяснил, где эту дорогу искать!

Дед бросил книгу карт на приборную доску.

- Разворот где?

- В Виноградово. Поворот направо в Северный и на конечной остановке развернёмся.

Дед включил зажигание, включил первую скорость

Тихо, словно в салоне стоящего рядом автомобиля, звучит музыка рокобили.

По Северному проезду на включённый красный, перед поехавшими автомобилями, по дуге, через перекрёсток пронёсся красный спортивный автомобиль.

Дед нажал на тормоза, двадцать четвёрка встала, сзади загудела иномарка.

Дед сидел, как замороженный, смотрел перед собой, подняв брови, наморщив побелевший лоб, держал руку на связке ключей, висевшей в замке зажигания. На его бритой, лысой голове выступали капли пота, скатывались на шею, под подбородок, собирались над воротником в длинные, мутные лужи и впитывались в воротник рубашки. Пот тёк по его лицу, капал с носа, тёк по сжатым тонким полосам губ. Дед прищурил глаза, залитые потом.

Непрерывно гудели стоявшие позади нас автомобили.

- Дедуль!? Прокоп потряс Деда за плечо.

Дед взглянул в зеркало заднего вида, выключил зажигание.

- Дед, подними стекло.

Дед смотрел вперёд, переключил скорость, покачал рычагом переключения скоростей, включил зажигание и на жёлтый свет светофора поехал по перекрёстку.

Иномарки остались перед светофором.

Справа, из Северного проезда, поехали, еле сдерживаясь, автомобили, слева, с Проектируемого проезда, поехали, еле сдерживаясь, автомобили.

Водители ждали зелёный свет.

Дед на первой скорости ехал по перекрёстку, наклонив вперёд голову, наморщив лоб, держал руку на рычаге переключения передач, левой рукой вцепился в руль, выставив локоть навстречу автомобилям из Проектируемого проезда, давил на педаль газа, но скорость не увеличивалась.

- Скорость переключи!

Дед не обратил внимания.

Когда Дед и Прокоп подъехали к середине перекрёстка, включился зелёный свет светофора.

Иномарки, ехавшие из Северного проезда, дёрнулись вперёд, тормознули, засигналили.

Автомобили, ехавшие из Проектируемого проезда, пронеслись сзади.

Автомобили, ехавшие из Северного проезда, сигналили, объезжали, водители высовывались из окон, что-то кричали.

Дед не шевельнулся.

Музыка рокобили стихла, заглушённая рёвом проносящихся и сигналящих автомобилей.

Городской человек, увлечённый переустройством окружающего мира, почти не заглядывает в свой чуланчик. Городской человек может не знать, не представлять себе, не догадываться о том, кто живёт в его чуланчике, как течёт то, что считается временем. Городской человек и понятия может не иметь о внутренней архитектуре своего чуланчика.

Городской человек, не удержав внутри себя свою природу, может и не заметить её исчезновения. Только, когда природа городского человека, покрытая шрамами, похудевшая, жилистая, загорелая и радостная возвращается на свою место, на полку со свёрнутым матрасом и стопкой постельного белья, городской человек наблюдает за своей природой краем глаза, удивляясь не столько внешнему виду возвратившейся гулёны, сколько устройству чуланчика и тому, что считает временем.

Потому, что с возвращением природы городского человека, потерявшей отличительные черты и не отличимой от окружающего мира, то, что городской человек считает временем, может измениться и, или лететь сразу во все стороны со скоростью, равной сумме всех скоростей, либо замереть и лежать на полке вместе с уснувшей гулёной.

Двести метров от перекрёстка до площадки перед супермаркетом, по крайней правой полосе шоссе, мы тащились минут десять.

Автомобили, оставшиеся позади нас на перекрёстке, давно нас обогнали.

Стая ворон, взлетевшая над свалкой, кружившая в воздухе над Заболотьем, нас догнала и кружила над супермаркетом, двигалась на северо-восток.

Вороны, молча, кружили в воздухе. Иногда из стаи, каркая, вылетали птицы, - одна, две или группа птиц и улетали в произвольно выбранном направлении.

Дед повернул к супермаркету, въехал на площадку перед магазином, остановился в центре площадки и выключил зажигание.

Дед медленно поднял правую руку, уткнулся лицом в локоть, стёр рукавом пот с головы и с лица, положил руки на руль, медленно наклонился вперёд, уткнулся лбом в руки.

Громкие, дребезжащие удары каблуков женских туфель приближались к микрофону.

- Людвиг ван Бетховен. «Ода к радости». Исполняют Большой государственный симфонический академический оркестр и Большой государственный академический хор Центрального телевидения и Всесоюзного радио, дирижёр Валерий Светланов.

Громкие, дребезжащие удары каблуков женских туфель удалялись от микрофона.

Громкие аплодисменты, грохот, отодвигаемых стульев, стук инструментов, звуки инструментов, звонкая дробь ударов по дирижёрскому пульту дирижёрской палочки.

Тишина. Кашель в зале.

Большой государственный симфонический академический оркестр и хор исполняют «Оду к радости».

Дед повернул голову, положил голову на руки, смотрел на Прокопа.

- Ты не представляешь, какая это работа, сидеть за баранкой пять часов подряд.

Дед повернулся к пиджаку, висевшему на крючке, за спинкой сидения, достал из кармана пиджака пузырёк с таблетками, вытряс одну таблетку на ладонь, бросил в рот, убрал пузырёк с таблетками в карман пиджака, с приборного щитка взял бутылку с водой, запил таблетку.

Иномарка въехала на площадку, проехала с правого борта, встала перед капотом «Волги», задним бампером наискось, сдала назад, почти уткнулась в двадцать четвёрку.

Из иномарки вышли двое молодых мужчин в майках с короткими рукавами, в джинсах, в мокасинах, с круглыми животами, повисшими над ремнями джинсов, расправляли плечи, смотрели из подлобья на лобовое стекло «Волги», делали широкие, размашистые движения плечами, руками, захлопнули двери.

Дед бросил на приборную доску бутылку с водой.

Двое молодых мужчин медленно, не оглядываясь, пошли в магазин. Один из них остановился пред дверьми магазина, обернулся, закликнул замки в дверях иномарки. Иномарка мигнула фонарями.

У бордюра тротуара, на выезде на шоссе, в коричневой рубашке, в чёрных мятых брюках, в чёрных ботинках, с коричневой сумкой в руке, стоял невысокого роста, худой, весь востренький, растрёпанный мужичок. Мужичок смотрел в сторону магазина и непонятно было, за кем он следит.

Редкими, слышными сквозь музыку горошинами, кашель прыгал по залу.

Ворона, каркая, упала из стаи на площадку перед магазином, прогуливалась по площадке, останавливалась, чтобы проорать что-то, вытягивала шею, приподнимала крылья, разворачивалась то в сторону мужичка, то в сторону двадцатьчетвёрки, то в сторону супермаркета.

- Разворачиваемся и едем домой. Дед включил зажигание, развернулся, объехал иномарку.

Мужичок поворачивал голову вслед автомобилю.

Дед подъехал к повороту на шоссе.

Мужичок всматривался сквозь стёкла в салон автомобиля.

Музыка «Ода радости» стихла. Аплодисменты.

Дед нажал на газ.

Мужичок бросился наперерез, под колёса автомобиля, сучил ногами, не сводил глаз с лобового стекла, боком вперёд пробежал перед самым капотом двадцатьчетвёрки.

Дед плюнул в открытое окно вслед мужичку.

Мужичок подпрыгнул, обернулся, ударил сумку коленом, отвернулся, засучил мелкими, торопящимися шагами.

Дед выехал на Дмитровское шоссе, крутил руль, выставив локти, крутил потной, блестящей головой, задрал брови, растянул губы, показывал крепкие зубы.

Холодными, пресными, белыми и нежно-розовыми осыпавшимися лотосами зацветут волчьи ягоды в середине мая. Рябина в середине мая зацветёт белыми, весомыми, такими ароматными соцветиями, что дышишь воздухом, пропитанным ароматом рябины и дышишь. Боярышник закроет от взглядов листьями и белыми соцветиями, пригибающими ветви боярышника к земле, проплывающие по Каналу корабли. Малина, растущая по берегам Канала, скроет от горожан маленьких коричнево-ржавых птиц.

Головастики начнут хватать воздух, всплывая к поверхности, оставляя на поверхности болотца всплески и круги быстро исчезающих, мультипликационных волн в болотце, собравшимся у подножия глиняной горы, рядом с Гранитным заводом, перед гаражами и напротив поворота Молодёжной улицы, образованной ручьём, текущим по глубокой канаве, вдоль околицы нескольких жилых домов, оставшихся от снесённых Гнилуш. Головастики оживут и в Бусине, протекающей вокруг свалки. Головастики плывут, подчиняясь силе течения воды в ручье и в Бусине, сидят на дне неглубоких заводей и на прибрежной тине, держатся у берегов, в тёплой воде Заболотья и в пруду.

Утки высидят утят и начнут плавать со своими выводками в прудах в парке и в большом пруду, вдоль Дмитровского шоссе.

Стая ворон, оттеняя редких чаек, летящих вдоль шоссе, поперёк шоссе, стая ворон кружит, молча, в воздухе, медленно смещается на северо-восток, кружит над посёлком Северным.