Загородная природа городского человека

- А ты что спрятался? Ольга развернулась к Прокопу.

- Я не прятался. Прокоп шагнул Ольге навстречу. - Оль, это тебе.

Ольга пошла на Прокопа, быстро, всем телом, словно на подиуме.

Прокоп прижал букет к груди, остановился посреди прихожей.

Ольга стала, словно прошла сквозь невидимую плёнку, стал перед Прокопом, отставила ногу.

- Это тебе. Прокоп протянул Ольге букет.

Ольга взяла букет, понюхала, смотрела на Прокопа над цветами.

Прокоп взял Ольгу за талию, потянул к себе.

Ольга отклонилась, толкала Прокопа рукой в плечо, розы и трава щекотали шею.

Своими железными пальцами Ольга схватила Прокопа за нос, сделала сливу.

Слёзы полились у Прокопа из глаз, Прокоп открыл рот, чтобы вдохнуть.

- Оль, я же тебя люблю! Слёзы лились у Прокопа из глаз, размывали контуры ольгиного лица. Ольгино лицо дрожало, разбивалось на отдельные элементы, расплывалось.

- Весь в своего отца. Ольга улыбалась, но смотрела серьёзными, спокойными глазами.

- Никто не сравниться с ягодицей твоей! Пропел Прокоп гнусавым голосом, дёрнул головой.

Ольгины пальцы соскользнули с носа Прокопа.

Прокоп глубоко вздохнул, громко шмыгнул носом.

Ольга вытерла свои пальцы о джинсы Прокопа, обернулась к двери на кухню.

Дед хлебал суп, гремел ложкой, шмыгал носом.

Прокоп достал носовой платок, вытер нос.

Ольга повернулась к Прокопу, рассматривала его носовой платок.

- Ладно, можешь поцеловать. Ольга прошептала, повернула голову, подставила шею.

Прокоп провёл ладонями по её спине, от плеч, по сказочно красивому изгибу поясницы, провёл ладонями по ольгиным ягодицам, поцеловал в шею под ухом.

Ольга оттолкнула Прокопа.

- Всё.

Прокоп убрал руки с её талии.

Ольга ушла в свою комнату, несла букет перед собой в обеих руках, рассматривала бутоны.

Дед отодвинул стул, ложка звякнула по тарелке.

- Что со страной сделали, гады!

Прокоп смотрел вслед Ольге.

Дед зашаркал ногами по линолеуму, прошел к раковине поставил в раковину тарелку. - Ты чего там стоишь!? Дед замер, прислушался. - Ольга где!?

- В своей комнате. Прокоп прошёл на лоджию.

Кошка лежала на подоконнике лоджии перед сеткой, натянутой на раму.

- Куда не сунься, одно ворьё, одно ворьё! Дед достал из сушилки вторую тарелку, вторую ложку, прошёл к плите, загремел крышкой от кастрюли. - Всю страну по косточке перепродали! Дед накладывал в тарелку рис. - Уничтожил бы всех, - сказал Дед страшным, влюблённым голосом. - Ещё и эти, революционеры! Дед бросил тарелку на стол. - Народ успокоился, вроде, что-то получаться стало, и они, тут, как тут! Дед подошёл к холодильнику, открыл холодильник, достал пакет молока. - С ними не сюсюкать надо, с бандитами, а пачками сажать! Дед подошёл к столу, налил в тарелку с рисом молоко. - Ты смотри, что творят! Дед поставил пакет с молоком на стол, громыхнул стулом, сел за стол. - Народ на бунт подбивают, а сами, чуть что, за границу! Понавезли этих, по-другому народ стимулировать фантазии не хватило! Заводы уничтожили, землю убили, новых заводов не строят, те, что есть бросили, а сами всё из-за границы привозят, торгаши! А эти всю страну оккупировали! Молодняк хернёй своей травят!

Дед сидел, расставив локти, ел рисовую кашу с молоком. Бабуля, притихшая, словно улитка, осунувшаяся, отщипывала от пирожка, запивала маленькими глоточками, беззвучно ставила свою кружку на стол.

- При Советах реки поворачивали, плотины строили, столько земли затопили! А эти, свою Амударью всю выпили! От Арала одна соль осталась! Климат, - не пойми, что! Нефть качают, трубопроводов столько протянули, что трубами климат испортили! Танкеры ломаются, трубопроводы лопаются, и сами же в море купаются! Из земли нефть выкачали, руду выкопали, теперь, вот, города под землю рушатся! Рыбу в Охотском море всю уже выловили! Ничего, лопнет терпение у Земли! Дед выскоблил ложкой тарелку, собрал все крупинки, съел.

- Прокопий! Этих в Долгопрудном много?

- Плюнуть негде.

- Демократия всё ваша буржуйская! Чай иди пить!

- Налей, пусть остынет.

Солнце находилось на расстоянии в одну астрономическую единицу от Земли. Короткая, широкая улица указывала на Солнце. Улица указывала на парк, на МКАД, на аквапарк, на остатки оврага, но над улицей висело Солнце, и улица указывала на Солнце.

Улица была длинной. Улица начиналась в соседнем микрорайоне и тянулась почти до МКАДа, но, отрезки, на которые была разбита улица, назывались по-разному, и короткий отрезок, от метро до аквапарка, считался самостоятельной улицей.

Деревья, выросшие вдоль железной ограды гаражей, на узкой полоске голой земли между автомобильной стоянкой перед домом и железной оградой гаражей, закрывали тротуар, закрывали гаражи от окон дома, деревья тянулись вверх, их верхушки заслонили проезжую часть, бульвар, и дорогу на противоположной стороне бульвара.

Люди, проходившие по тротуару, автомобили, проезжающие по проезжей части, превращённые деревьями в независимые цветные пятна, собирались в свои привычные формы в свободном воздухе, не заполненном ветвями и листьями.

Автомобиль Деда, припаркованный на стоянке, не прикрытый тенями, грелся на Солнце.

Перед автомобилем, по горячему асфальту прыгали воробьи.

Кошка лежала перед сеткой на подоконнике лоджии, наблюдала за двумя воробьями, сидевшими на железном подоконнике.

Туча плыла по краю неба, под Солнцем, мимо, на запад.

Редкие капли падали из края тучи вниз, метили горячий асфальт, словно жёсткие крылья божьей коровки.

Дождевая капля ударила воробья по клюву, разбилась-разлетелась.

Воробей кивнул головой, шарахнулся в сторону.

- Чилинь! – сказал воробей, покрутил головой и продолжал клевать кашу.

Каши было много, целая столовая ложка.

Воробей наелся и кормил птенца, орущего во всё горло. Птенец тряс крыльями, раскрывал клюв, наезжал на воробья.

Воробей накормил птенца.

Воробей и птенец сидели на подоконнике.

Воробей крутил головой, птенец клевал носом, полупрозрачной плёнкой закрывал глаза.

- Чилинь. – сказал воробей. – Чикилири!

- Чилинь. Сквозь сон ответил птенец.

Воробей прыгнул с подоконника.

Воробей пролетел в свободном падении метра полтора, раскрыл крылья, улетел к котловану.

Птенец дремал.

Птенец очнулся, покрутил головой, заорал во всё горло и, сломя голову, бросился за воробьём.

Котлован был не глубок и до половины залит мутной водой. Котлован был не так глубок, как засыпанный овраг, на месте которого был вырыт котлован. Котлован был глубиной в два подземных этажа. Котлован был вырыт у метро, за автомобильной стоянкой. Берега котлована заросли ивой, густой камыш стоял вдоль берегов.

В котловане купались собаки.

В котловане жили головастики и лягушки.

Воробьи, голуби, сороки, вороны пили из котлована воду.

Солнце грело в котловане мутную воду.

Подземная река, которая протекала под землёй, по дну оврага и вытекала в парке, перед аквапарком начиналась на вершине холма, с которого спускалась короткая, широкая улица, под фундаментом торгового комплекса.

Русло поземной реки на просевшем газоне бульвара обозначено густой травой и глубокой лужей.

Вокруг лужи, вдоль подземного русла, росли ивы.

Ивы были почти такого же цвета, как Ольгин халат.

Ольга вошла на лоджию, встал рядом с Прокопом, смотрела на бульвар, гладила кошку.

Кошка вытянулась на подоконнике.

На экране телевизора, под мелодичный хард, горнолыжники неслись по склонам гор.

Дед встал из-за стола, схватил Бабулю, и они танцевали на кухне.

- Когда у тебя соревнования?

- Почти каждую неделю.

Ольга промолчала.

- Серьёзные скоро?

- В ноябре.

Ольга молчала.

- Успею. Твои, когда выступают?

- Они все замужем.

- Пригласительный достанешь?

- Билет купишь.

Прокоп промолчал.

- Семён приезжает?

Ольга сжала плечо Прокопа, мяла плечо, улыбалась, смотрела добрыми глазами то на плечо, то в лицо.

Дед с Бабулей, упали на стулья. На экране телевизора появились титры, начался телесериал.

- Соскучился по брату?

- Интересно, как он.

- Участок купил, дом начал строить, приезжает только на дни рождения.

Ольга отпустила плечо Прокопа, повернулась к бульвару.

- Ты почему не женишься?

- Учёл ошибки старших товарищей.

- Твой отец, где сейчас?

- Копьё ломает.

- Он с твоей матерью встречаются?

- Приедут ко мне, сядут, обнимутся и шепчутся.

- У них есть что?

- Папуля не хочет. Говорит, что затрахают друг друга до самой соли, а соль у них получается взрывоопасной.

Ольга обняла Прокопа, прижала его бритую голову к своей груди, поцеловала в затылок, отпустила, погладила по голове, словно ерошила волосы, улыбалась, смотрела Прокопу в глаза сияющим взглядом.

- Соль ты наша взрывоопасная. Пошли чай пить!

Дед, локти вколочены в стол, в одной руке кружка с чаем, в другой руке пирожок, Дед медленно подносил пирожок ко рту, медленно откусывал, жевал, задумчиво всматривался в экран телевизора, медленной подносил ко рту кружку с чаем, сжав губы в трубочку притрагивался губами к краю кружки, зажмуривался, шумно втягивал чай, открывал глаза, смотрел задумчивым взглядом, медленно жевал пирожок.

- Что у тебя с носом?

- Высморкался неудачно.

- Ольга, что ли, помогала!?

- Дед, ты ругаешься такими словами, каких не знают даже тролли восьмидесятого уровня! Но людям в телевизоре на твои слова с прибором! От твоей ругани страдают только твои близкие!

Дед сложил губы в трубочку, шумно втянул чай, не закрыв глаза, медленно убрал кружку, скосил на Прокопа глаза, проглотил чай, медленно пожевал.

- Вкусные пирожки. Дед смотрел на Ольгу.

- Ватрушки ешьте. Ольга откинула полотенце с блюда с пирожками. - Проша, бери ватрушки.

Бабуля встала, подошла к холодильнику, открыла, достала из холодильника двухлитровую банку с варением, закрыла холодильник, подошла к столу, поставила банку с варением на стол перед Прокопом.

- Апельсиновое, Оля варила. Бабуля села на свой стул. – Проша, бери варение, а то никто не ест, стоит с прошлого года.

- Спасибо, Бабуль.

Прокоп повернулся к блюду с пирожками, и пока выбирал ватрушку, Дед схватил первую попавшуюся ватрушку, открыл банку с вареньем, залез в банку столовой ложкой, почерпнул густого апельсинового варения, намазал на свою ватрушку.

Дед сидел с таким довольным выражением лица, так откусывал от ватрушки

Бабуля, Ольга и Прокоп заржали.

Бабуля смеялась, пирожок крошился в её руке и куски картошки из пирожка падали на стол и на подол бабулиного халата.

Дед жевал, смотрел колючими глазами то на Прокопа, то на Ольгу, съел ватрушку, запил чаем, сложил руки перед собой на столе, смотрел в экран телевизора.

Бабуля и Прокоп пили чай, Ольга рассказывала о своём сыне, о том, как он купил участок, как планировал сад, как выбирал дом, как жил несколько недель на участке в строительном вагончике, пока копал для дома котлован, устанавливал фундамент.

Дед поставил свою тарелку в раковину, ушёл в комнату, лег отдохнуть.

Бабуля слушала Ольгин рассказ.

Дед проснулся через час. Дед, не слова не говоря, рубашка, расстёгнутая до пупка, заправлена в брюки, прошёл в ванную, умылся, на кухне налил в свою кружку остывшей заварки, выпил, хромая, вышел на лоджию, взял две коробки, вынес из квартиры.

Ольга ушла переодеваться.

Бабуля мыла посуду.

Прокоп обулся, взял на лоджии оставшиеся коробки.

Прокоп с Ольгой вынесли к лифту приготовленные коробки и мешок.

Бабуля собирала еду, - наливала в банку суп, накладывала в банку рис, собирала в полиэтиленовые пакеты пирожки, вареную картошку, вареные макароны, котлеты.

Прокоп с Ольгой спустились на лифте, вытащили коробки из лифта на площадку первого этажа, носили коробки к автомобилю.

Автомобиль стоял за домом, у деревьев, багажником к железной ограде гаражей, водительской дверь почти вплотную к единственной на автостоянке «ракушке», на двери которой была нарисована красная звезда, автомобиль стоял напротив угла дома, напротив

двери на лестницу.

Лестничная дверь была открыта, в дверь была видна законченная лестничная клетка.

Ветер дул вдоль улицы и сносил запах.

Солнце горело в миллиарде километров от нас, было жарко и душно.

Дед укладывал коробки в салон между сидениями и в багажник.

Одну коробку Дед поставил на крышу автомобиля, накинул на коробку верёвки.

- Пошли, покажу, что принесём. Дед, по красному лицу тёк пот, пот тёк по груди, по животу, Дед, хромая, выставив локти, ушёл к подъезду. Напротив угла дома Дед остановился, обернулся. – Прокопий, захлопни двери. Знаешь, как?

Ольга не остановилась, прошла мимо нас.

- Это сложно?

Дед поднял глаза на Прокопа, прищурился, всматривался сквозь стёкла очков.

- Сначала утопишь кнопки на дверях, потом захлопнешь все двери, кроме водительской. Водительскую закроешь на ключ. Дед достал из кармана брюк связку ключей, нашёл ключ от автомобиля. Связка ключей хрустела под пальцами Деда. Дед держал связку за ключ, держал ключ двумя пальцами за бороздки, протянул Прокопу. - Этим запрёшь дверь.

Связка ключей покачивалась, ключи сверкали на Солнце.

Прокоп сжал связку ключей в кулаке. Ключи хрустнули.

Дед отпустил ключ. Ключ упал, повис на пальце, холодный, сверкал на Солнце.

Дед повернулся, ушёл за угол дома.

Прокоп вернулся к автомобилю.

Древний, советской сборки, автомобиль «ГАЗ-24», весь в ржавых царапинах, потускневший, светло-светло-салатовый, тяжёлый, раскалённый, с горячими и душными сидениями в салоне, прижавшийся к асфальту, по-бойцовски выставивший из тени деревьев безпощадно исцарапанный капот, словно лазил по зарослям акации, выставил из-под тени деревьев, словно сушил ржавые царапины на исцарапанном капоте, на исцарапанном блестящем бампере, на исцарапанной сверкающей решётке радиатора, на исцарапанных подгнивших крыльях.

Прокоп утопил кнопки в дверях, захлопнул тёплые двери, захлопнул водительскую дверь, вставил ключ в замочную скважину.

Ключ не поворачивался, замок не запирался.

Прокоп нажал сильнее, ключ согнулся.

- Прокоп, Дед где!?

Прокоп повернулся, поднял голову.

Бабуля стояла на балконе, кричала из открытого окна лоджии.

- В дом пошёл!

Бабуля ушла в квартиру.

Прокоп повернулся к автомобилю, повернул ключ в противоположную сторону.

Ключ не поворачивался.

Прокоп нажал сильнее, ключ изогнулся.

Прокоп выпрямил ключ, вынул ключ из замка, утопил кнопку, захлопнул водительскую дверь, дёрнул дверь за ручку, подёргал за ручки двери.

Автомобиль заперт.

Прокоп шёл мимо открытой лестничной двери, всматривался внутрь чёрной лестничной клетки. Под лестницей валялась куча обгоревшего тряпья. Пахнуло холодным запахом горелого мяса.

Тень дома такая же жаркая, как и ветер.

Прохладный подъезд, наполненный воздухом светло-светло-голубо-салатового цвета, светлее краски на стенах подъезда, прохладен и звонок.

Двери лифта открывались, и открывала вид на доски, старые межкомнатные двери, стены и полки разобранного шкафа, прислонённые к стене слева у лифта.

Прокоп вышел из лифта.

Мечта целого поколения неслась по коридору, собрала в кучу глаза, словно прицеливалась, двумя руками придерживала, выставила перед собой копьём, несла на плече стену от шкафа.

Фотоны летели мечте в спину, в спину мечте летели солнечные блики, пролетали, почти не задев, сквозь взлохмаченные волосы, разбивались-растекались по её бокам, по складкам майки, по потным рукам, целовали её мышцы на ногах, ловили момент, когда мышцы напрягались, вспыхивали светло-жёлтыми пятнами. Ей в спину летел еле заметный аромат цветущих цветов, стоявших перед окном в торце коридора. Большие пальцы на ногах растопыривались в стороны, показывая белую кожу между пальцами.

- Дед у мусоропровода.

- Там много?

- Остались коробки с банками. Холодный аромат сосновой смолы, перемешанный с фотонами, пронёсся мимо Прокопа.

Прокоп смотрел Ольге в спину. Прокоп смотрел на её майку, ожившую над напрягающимися мышцами. Прокоп смотрел на её попу, укрытую свободными шортами. Прокоп смотрел на её сказочно красивый изгиб спины над шортами.

Ольгины голые пятки нажимали на подошву босоног, то краснели, то белели.

Икры на ногах вспыхивали робкими, неказистыми сердечками.

Цвели цветы, стоявшие вокруг стола, на подоконнике, и мошки, жившие в цветочных горшках, ползали по раскрытым цветам. Мошки ползали по земле в горшках, по столу, на котором стояли цветочные горшки, мошки ползали по стенам, по стёклам в окне и по раме. Мошки сверкали на Солнце, мошки темнели на Солнце, мошки запутывались в паутине, и пауки запутывали мошек паутиной, уносили мошек в свои углы.

Дед стоял на старом стуле, заляпанном белой и синей краской, положил руки на верхнюю коробку, навалился грудью на коробку, смотрел сверху из-под оправы очков.

- Долго тебя ждать?

Прокоп подошёл к Деду.

- Давай ключи. Дед протянул свою огромную руку.

Прокоп вытащил из кармана шорт связку ключей, поднимал руку вверх.

Дед, не дождавшись, когда Прокоп разожму кулак, схватил меня за кисть, сгрёб связку ключей, сунул ключи в карман брюк.

Дед пошевелился, отстранился от коробки, пошевелил коробку.

- Давай, бери. Неси к лифту.

Дед пододвинул коробку к краю стопки.

Коробка накренилась, Дед придерживал коробку, я поднял руки, Дед отпустил коробку, и коробка упала вниз.

Коробка упала вниз углом, скребла по стопке коробок ребром.

В коробке звякнули банки, когда Прокоп поймал коробку.

Ольга и Прокоп носили к лифту коробки с банками.

Мошки летали около цветов, мошки следовали за Прокопом и Ольгой, но не одна из мошек не долетела к лифту. Мошки, отдохнув на стене коридора, возвращались к цветам, к Солнцу, к оконному стеклу.

Две последние коробки Дед отнёс сам.

Дед вышел в коридор с коробками в руках. Биг Бэнг сверкнул в стёклах очков, ударная волна пронеслась по оправе сгустком солнечной плазмы. Дед, хромая, шёл нам навстречу по длинному, солнечному прямоугольному пятну на кафельном полу. Свет пробивался под его руками, свет разбивался о его бритую, лысую, потную голову, свет подталкивал тонкими лучами капли пота, стекавшие по его голове, свет рассеивался вокруг Деда, висел вокруг Деда стеклянным перезвоном пустых трёхлитровых банок.

- Всё. Вызывай лифт.

Ольга вызвала лифт.

Дед поставил коробки на стопку коробок, отошёл на шаг от стопки, отставил в сторону ногу. Дед снял очки, вытер стёкла рубашкой, надел очки.

По лбу Деда тёк пот. Капли пота продирались сквозь брови, Дед вытирал брови рукавом рубашки, капли пота текли по вискам на шею, по носу на щёки, по щекам под подбородок. Дед вытирал щёки рукавом рубашки. По шее Деда, по груди, хватаясь за каждый волосок, собирая остановившиеся и маленькие капли, двигалась капля пота.

- Грузим всё в лифт. Я иду к машине, Ольга выгружает из лифта, ты носишь. Когда Ольга выгрузит, носит вместе с тобой.

Мы погрузили коробки и доски в грузовой лифт.

Дед повернулся лицом к закрытым дверям лифта.

Ольга стояла спиной к доскам, спиной к коробкам, опустила глаза, смотрела на мои ноги.

Ольга красива. Ольгина фигура не идеальна. Ольгина фигура и Ольгино лицо неуловимо не пропорциональны. Ольгу можно рассматривать и рассматривать, позабыв о времени.

Ольга, не поднимая глаз, улыбнулась, подняла глаза.

Дед отодвинул Ольгу внешней стороной кисти.

Ольга отшагнула, прижалась к Прокопу плечом.

Дед поднял две коробки с банками, в дверях лифта глянул на Прокопа через плечо.

- Сначала двери, потом доски.

Дед, хромая на правую ногу вышел из лифта, повернул за угол лестничной площадки первого этажа.

Ольга переступила через коробки, убирала стены шкафа, наваленные на межкомнатные двери.

Вихрь, родившись внутри Прокопа, в средине живота, прохладный, ласковый, крутился внутри, рос в стороны, - тонкая ножка вниз, вниз, вниз живота, вниз, давила тонкой крутящейся ножкой на жилу, вихрь рос вверх, вверх расширяясь, окутывал голову прохладной вращающейся воронкой. Прокоп смотрел на Ольгу и видел её спину, изгиб спины, её расставленные ноги, напрягшиеся икры, смотрел на Ольгу и видел, чувствовал, что между её ногами, чувствовал всей набухшей жилой.

Сердце не стучало, не бухало, сердце крутилось вместе с вихрем, прохладное, приятное, словно растекалось по вихрю, заполняло вихрь и всё, в чём крутилось сердце приятным прохладным вихрем, сердце заполняло всё вздрагиванием.

Ольга повернулась к Прокопу, держала в руках межкомнатную дверь, ткнула Прокопу в лицо свои пальцы с побелевшими ногтями, сжимавшие край двери.

Прокоп положил свои ладони на Ольгины руки, сжал-прижал к двери.

Ольга вытащила свои руки из-под его ладоней.

Прокоп стоял, держал дверь, поднял голову к потолку лифта.

Ольга грохнула об пол лифта второй дверью.

- Племянник! Очнись!

Прокоп вынес дверь из лифта, задел дверью за звякнувшие коробки с банками, выставленные на площадку первого этажа.

Вихрь внутри Прокопа достал своей прохладной, шатающейся ногой до пространства G7, и внутри вихря, почти в самом низу ноги, там, где вихрь объединился с вершиной вихря, поднявшегося навстречу из пространства G7, внизу, вспыхнула звезда, - белый гигант.

Внутри стало светло и легко, внутри стало прохладно, а верх вихря поднялся в пространство G7, затягивал, тянул в лифт, из которого вышла Ольга со второй дверью, поставила дверь к стене у лифта.

Прокоп не видел, как Ольга выходила из лифта и ставила дверь к стене. Прокоп вышел из подъезда во двор дома, в длинную, прозрачную тень, такую же горячую, как и воздух.

Городской человек, отвлечённый от внешнего мира наблюдением за жизнью теней в своём чуланчике, стараясь отличить свою природу от тени, отметить свою природу некоторым знаком, через некоторое время, натаскав в чуланчик игрушек, еды, показывая теням внешний мир сквозь небольшое окно, которое открывал ненадолго, проветривая чуланчик, городской человек настолько привык к теням, что начал считать тени внутри своего чуланчика самим собой, начинал относиться к теням, как к свои родным детям, забыв о том, что и понятия не имеет о том, откуда тени появились в его чистом, пустом, небольшом, но с такой любовью построенном чуланчике.