Загородная природа городского человека

Каменные блоки, из которых городской человек строит стены своего чуланчика, в реальности не каменные блоки. Пространства переходят друг в друга постепенно, сохраняя соотношения постоянных, определяющих существование пространств и переходное пространство может представлять пространство, созданное теми же постоянными, что и наше Вселенная, но с несимметричными областями притяжения к постоянным. Городской человек может представить переходное пространство, но пространство, находящееся за пределом и созданное другими постоянными, городской человек представить уже не может.

Природа городского человека, вернувшись на развалины чуланчика, побывав там, куда стремятся все мудрецы всех времён, ничего не объяснит, потому, что ей положить. Если городскому человеку повезёт, и он каким-то образом сумеет удержать внутри себя свою природу, внутри городского человека пространство с большей мерностью свернётся в точку. Внутри точки все пропорции и мерности сохраняться, но живые существа, живущие внутри пространства большей мерности, могут наблюдать искривление пространства, а проявлением во внешнем мире пространства большей мерности, угодившим внутрь городского человека, будет плоское сечение в виде тени в чуланчике или карты московского метрополитена.

Городской человек любит в жаркий летний день погулять по прохладному перрону станции метро, а в морозный зимний вечер погреться, катаясь по кольцевой линии. Метро для городского человека, - это колодец для дачника, спускаешься под землю на одном краю города, а выходишь на другом краю, если и не Вселенной, то на краю, отличающимся от родного микрорайона. Метро для городского человека, - это домашняя машина времени. Катается городской человек в метро, осматривает станции, построенные в прошлом веке и уноситься в своих мечтах так далеко, что пролетает прошлый век, словно и не жил никогда при Советском Союзе. Если и не жил, то, свободный от предвзятостей воспитания, улетает ещё дальше. И природа городского человека, сидящая в статичном чуланчике, не обезображенном Биг Бэнгом, носиться по чуланчику, стараясь справиться с чувствами и дифракциями, разрывающими природу в безформенное облако, звучит всеми известными городскому человеку мелодиями, отчего городской человек чувствует себя если и не родителем, то автором.

Природа городского человека, растерзанная в облако воспоминаниями городского человека, природа городского человека, потеряв все границы и пределы от чувств, ставшая воздушной, сорвав все резьбы и крыши, природа городского человека, став открытым множеством, духом, просочившись сквозь каменные блоки законов и правил, словно растительное масло, улетает то ли вверх, то ли незнамо куда, увлекая за собой и чуланчик, в котором городской человек хранит свой жизненный опыт, в который городской человек вцепился изо всей силы, поднимает всё, то ли выше, и городской человек, взглянув, то ли вниз, видит под собой Планету с осью вращения, наклонённой относительно экваториальной плоскости вращения Планеты вокруг Солнца, с осью вращения, размазанной прецессией, словно радиальные лини на карте московского метрополитена, по которым одновременно в двух противоположных направлениях движутся большие массы магнитного вещества. Большое количество металлических предметов и катушек индуктивности большой массы и мощности, двигающиеся одновременно по замкнутой траектории в двух противоположных направлениях, большие массы вещества увлекают за собой эфир, создавая тороидальный тоннель, с электрическими зарядами, равномерно распределёнными по поверхности тора. А по поверхности Планеты, по городским проспектам и по Садовому кольцу, движутся в двух противоположных направлениях автомобили и пригородные электрички.

Большие массы вещества, поезда в метро, автомобили и электрички на поверхности Планеты, двигаясь одновременно в двух противоположных направлениях, словно сферы с положительным и отрицательным коэффициентами кривизны, объединённые в волчке, создавая импульс электромагнитной индукции, незаметный на поверхности Планеты, но раздвигающий энергии, ставшие декорациями на пути городского человека к своей мечте одиннадцатой звёздной величины, большие массы вещества увлекают за собой эфир, придающий их движению дополнительную инерцию, создают импульс электромагнитной индукции, направленный в ту сторону, в которую городской человек мечтает, если и не улететь, то двигаться, не спеша, и с комфортом.

Городской человек возвращается в себя, подъехав к станции, выходит из вагона метро и по просторному перрону, продуваемому прохладным воздухом, пряча от внимательных взглядов горожан свои глаза, идёт к выходу, прижимая к своей груди чуланчик с неизвестными тенями, бьющимися в истерике от полёта в невесомости.

Природа городского человека, став открытым множеством и двигаясь по прямой лини, по поверхности тора, вращающегося вокруг своей оси, природа городского человека движется по траектории, сдвигающейся в сторону вращения тора и не возвращается в точку начала координат, оставив неизвестные тени наедине с самим собой, движется, создавая пучок траекторий, который создаёт вокруг городского человека область притяжения причины.

Окружённый своей природой, размазанной вокруг него по временам, городской человек, выйдя из метро, видит себя не на противоположной окраине родного города, не в микрорайоне, в котором живут его родители, а на далёкой, светлой, родной планете, на которой Солнце не жжётся, воздух приятный, нежный и прохладный, люди если и не красавицы с красавцами, то симпатичные и приветливые.

Горожане, не отягощённые высокими предрассудками и утончённой кармой, хранящие свой чуланчик от лишних взглядов, не потому, что в их чуланчиках спрятано что-то, что стыдно вынести на свет, а потому, что их природа, лишённая высоких стремлений, корявая и безхитростная, не отличающаяся от пригородных деревьев, среди которых прошло детство горожан, с точки зрения простолюдинов не создана для показа и любований, поэтому спокойные и, на первый взгляд, несколько безтолковые, горожане, не задумываясь о последствиях своих поступков, привозят к станциям метро цветы со своих дачных участков, выстраиваются в короткие шеренги, выставив перед собой вёдра с цветами.

Природа пригородного человека, корявая и застенчивая, смущаясь показаться на фоне высоких, стройных, плоских фасадов современных зданий, присмотрев себе букет из нескольких садовых роз, листья которых меньше других изъедены насекомыми, тихо вздохнув внутри чуланчика, уходит за неизвестные тени, чтобы не всколыхнуть и не воспоминания, а так, еле слышимые, словно аромат роз, выросших под открытым небом, не то, чтобы чувства.

- Розы сколько?

- Эти по тридцать, эти по пятьдесят.

- Выбрать можно?

- Выбирайте.

- Эти сколько?

- Эти по семьдесят.

- Вчерашние?

- Оранжерейные.

Прокоп вытаскивал из букетов, обвязанных бумажным скотчем, вытаскивал из букетов, прижавшиеся к друг другу, цепляющихся друг за друга, листьями и стеблями, стряхивающие друг на друга сверкающие капли воды, не сопротивляющиеся розы с нераскрывшимися, небольшими, за пятьдесят, чуть больше, бело-розовыми бутонами, розы за семьдесят вздрагивали лепестками полураскрывшихся, больших, бардовых бутонов.

- И траву, пожалуйста. Нет, с белыми цветами.

Продавщица вытащила из третьего ведра два стебелька травы с крохотными белыми цветами.

- Завернуть?

- Нет.

- Может, стебли обвязать? Продавщица вынула из кармана фартука блестящую, цветную переливающуюся тонкую ленту.

Прокоп достал деньги, отсчитывал триста двадцать рублей.

- Пожалуйста.

Прокоп подставлял продавщице концы стеблей, продавщица обвязала стебли роз красивой лентой, отдал продавщице деньги.

- Спасибо.

- Вам спасибо. Подходите ещё!

Азимут улицы прям. Бульвар, указывает на юго-юго-запад, - в сторону Крыма, Эфиопии и озера Чад.

Высоко Солнце поднялось над бульваром.

Высотки, построенные по сторонам улицы напротив друг друга, словно Оракулы указывали направление неизвестным путешественникам. Высотки стоят пределом, оттеснив панельные девятиэтажки от короткой, широкой улицы, указывающей направление к летнему Солнцу. Высотки, построенные при Советом Союзе по технологии братской ГДР, по технологии, подогнанной под ГОСТы, высотки, в которых были реализованы передовые архитектурные и дизайнерские идеи предпоследнего десятилетия ХХ века, с лучшими лифтами, улучшенной планировкой квартир, высотки простояли четверть отпущенного срока. Голубая облицовка восьми двадцатиэтажных башен и белый цвет рёбер первого этажа, белый цвет балконов, создают иллюзию лёгкости зданий.

Две дороги, - проезжая часть по сторонам бульвара и тротуары, - асфальтированное дно зелёного бульвара, отхлынувшего от высоток, от железного забора перед гаражами. Дорожки, - тропинки, залитые асфальтом, пересекают бульвар. Деревья, выросшие на бульваре, на месте засыпанного, глубокого оврага, серебристы, густы, самоуглубленны и не выдают мальчишеских тайн. Железный забор, поставленный вокруг затопленного котлована, выкопанного лет шесть назад в начале бульвара, за автомобильной стоянкой, отремонтирован.

Живой уличный гул, живой ветер, живые кусты и деревья накатываются к подножию высоток и застывают зелёной, металлической пеной. Зелёные гаражи, стоящие вдоль тротуара за зелёным сетчатым забором, перед одинаковыми зданиями, невидны за кустами боярышника и черноплодной рябины.

Играют на детской площадке дети. Крокодил, потерявший вечность, вынесенный волной к подножию высоток и брошенный на мели, замер с глупым выражением морды, прижатой к земле, к густой траве, за автобусной остановкой на газоне перед клумбой.

Короткая улица, метров пятьсот, широкая, словно проспект столичного города, глубокая, верхушки двадцатиметровых берёз тянулись вверх из оврага, когда засыпали овраг строительным мусором и глиной из котлованов, улица, построена на остатках сломанных чуланчиков.

Левый поворот, объезд разрисованной трансформаторной будки, поворот направо, мимо цветочных клуб, разбитых под зеркальными, витринными стёклами окон первого этажа. Номер домофона забыл. Около подъездной двери простоял минуты две. Покрашены лаком выцветшие от дождя под Солнцем, изрезанные перочинными ножами рейки на сидении и на спинке лавочки с литым, витым чугунным каркасом, стоящей справа от подъездной двери. Писклявый замок щелкнул, и из-за края приоткрытой двери выглянула девчёнка в шортах, в майке, в кроссовках, с полупрофессиональным цифровым фотоаппаратом, висящем на девчёночьей шее. Руки толкали подъездную дверь, руки тянулись к фотоаппарату, руки подталкивали девчёнку в спину. Разноцветные майки, разноцветные легинсы, разноцветные кроссовки, распущенные, русые, чёрные волосы, голубые и карие раскрытые глаза. Семь рук, одна рука на фотоаппарате, вытолкнули подъездную дверь. Туга пружина подъездной двери.

- Здравствуйте! Одна из девчёнок смотрела Прокопу в лицо.

- Здравствуйте.

Три подруги окружили девчёнку, отнимали друг у друга фотоаппарат, висящий на ремешке, впившемся в тонкую шею.

- Сразу покажи! Ну и что, что не получились!

- Сейчас ещё сфотографирую! Девчёнка прижимала фотоаппарат к груди, отталкивала руки.

Прохладный воздух подъезда, - продолжение прохладного ветра, дующего вдоль улицы, словно для ветра в пространстве этой улицы существовало только одно направление, словно ветер летел внутри полуоткрытого множества, словно где-то, не то на севере, есть выход сквозь невидимые пределы.

Прохладный воздух подъезда, словно истинный вакуум, медленно втягивал дверь. Прохладный воздух подъезда замер, перемешанный людьми, дверьми, лифтами. Прохладный воздух подъезда, отделённый от уличного ветра бетонными стенами, со стоическим терпением возвращался к начальной структуре. Воздух, согретый в лифте до температуры тела, незаметен. Внутри скоростного лифта закладывает уши и желудок, сохраняя координаты своих точек, давит на кишечник.

Прокоп позвонил в дверь, закрывающую вход на половину этажа. Позвонил второй раз. Рифленое дверное стекло перемешивает свет и превращает в расплывшиеся пятна коробки и предметы, выставленные соседями у дверей квартир. Дверь квартиры открылась, и расплывшееся, расплывающееся по неровной поверхности рифленого стекла, заслоняя светлое пятно окна, пятно тёплого оттенка зашаркала подошвами тапок по кафельной плитке пола длинного коридора.

Бабуля открыла, распахнула дверь.

- Здравствуй, Бабуля! Прокоп вошёл в коридор.

Бабулин букет цеплялся листьями и колючками за второй букет и колючки рвали листья на букете, когда доставал букет из пакета.

Бабуля отпустила дверь, дверь хлопнула, замок щёлкнул.

- Здравствуй, родный мой.

- Бабуля, это тебе. Прокоп протянул к Бабуле букет.

- Проша, я же просила, чтобы ничего мне не покупал! Бабуля смотрела на розы, взяла двумя руками букет. - Чтобы не тратил на меня свои деньги! Бабуля поднесла розы к лицу, понюхала, взглянула на Прокопа поверх букета. - Лучше килограмм яблок купи, или апельсинов.

- А ты бодрая, живая, в новом халате. И новая причёска.

Прокоп обнял Бабулю, поцеловал в щёку.

Бабуля прижалась щекой к щеке Прокопа, обняла Прокопа за талию.

Обнявшись, Бабуля и Прокоп, шли по коридору к квартире.

В торце коридора, под окном, вокруг старого стола и двух старых кресел, стояли горшки и кадки с цветами. Эхо шагов летало по коридору, подлетало к окну, выглядывало на улицу, наступала на землю в горшках, возвращалось, любуясь своими пальцами на ступнях ног, к которым прилипла мокрая земля, нюхала розы и летело к входной двери, вылетало сквозь рифленые стёкла, расплываясь на неровностях безформенными пятнами.

- Халат старый, давно не надевала, и причёску на прошлой неделе сделала. Бабуля прижала ладонь к волосам.

- Как поживаете? Как твоё здоровье? Дедуля где?

- У машины с утра. Ты его встретил?

- Я же с другой стороны дома шёл.

Бабуля и Прокоп подошли к квартире. У двери квартиры, поставленные одна на другую, стояли картонные коробки, приготовленные для дачи. Прокоп толкнул дверь, Бабуля вошла в квартиру, повернулась за порогом.

- Заходи. Бабуля ушла на кухню.

Прокоп вошёл в квартиру, поставил за дверью свою сумку, снял кроссовки.

- Ольга дома?

- В магазин ушла.

Прокоп вымыл руки, умылся, прошёл в комнату.

Кошка лежала на диване, на бабулином месте.

Бабуля поставила розы в вазу, поставила вазу на кухонный стол, сидела на кухне.

Прокоп прошёл на лоджию, выглянул на улицу.

Дед копался в двигателе автомобиля.

Прокоп прошёл на кухню, сел на ольгин стул.

- Пока Дед у машины, давай, перекуси. В холодильнике творог, рис на плите в кастрюле. Накладывай, сколько хочешь. Чай сам заваривай.

Прокоп встал со стула, подошёл к полке над раковиной, взял миску с ложкой, кружку, поставил на стол, пошел к холодильнику, достал из холодильника полиэтиленовый пакет с развесным творогом, положил творог в миску, подошёл к холодильнику, положил пакет с творогом в холодильник, подошёл к плите, снял крышку с пятилитровой кастрюли, взял кастрюлю, подошёл к столу, положил в миску риса, поставил кастрюлю на плиту, сел за стол.

- Пироги бери, сзади тебя, на серванте. Оля пекла.

Прокоп привстал, обернулся, достал из-под полотенца, укрывавшего блюдо с пирожками, два пирожка с картошкой.

- Дед странный стал. Бабуля смотрела на Прокопа.

Прокоп перемешивал в миске рис с творогом, долил молока из пакета, стоявшего на столе, насыпал сахара их сахарницы.

- Да, ну, нормальный.

- То одно, забудет, то другое. Ничего не записывает, выпендривается, словно ему тридцать лет.

Прокоп ел рис с творогом.

- То несёт ерунду какую-то.

- Телевизор, наверное, смотрит. Я же вам говорил, что смотрите только фильмы про любовь и спортивные передачи, а он, наверное, про историю страны, да новости.

Кошка спрыгнула с дивана, вышла на лоджию, потянулась, царапала когтями раму балконной двери, запрыгнула на подоконник, легла у раскрытого окна, у сетки, натянутой на раму.

Бабуля встала, подошла к кухонному шкафу, открыла, достала пачку растворимого кофейного напитка, вернулась к столу, насыпала в свою кружку две столовую ложки кофейного напитка.

- Глядя на тебя. С пирогами выпью. Бабуля поставил коробку с кофейным напитком на стол. - Насыпай себе.

Прокоп насыпал в свою кружку кофейного напитка, принёс чайник с плиты, налил в кружки кипятка, поставил чайник на плиту, взял с серванта блюдо с пирожками, поднёс Бабуле. Бабуля выбрала три пирожка с мясом.

- Дед руки уже не поднимает. У него всё тело болит. Помог бы ему, подольше бы на даче пожил.

- Бабуль, я работаю. Не могу.

- Ты уже третий год без отпуска, отпуск бы взял, всех денег не заработаешь, а мы с Дедом не вечные.

- Да, ну, Бабуль, вам долго жить.

- Ну, дай то Бог.

- Ты почему на дачу не поехала?

- Прихватит, вот так, так, «скорую» не вызвать. В прошлом году всю неделю пролежала, а «скорая» приехала только на следующий день, сделали укол, измерили давление и уехали. Дед отвозил меня в Москву.

- В этом году ты выглядишь лучше, чем в прошлом.

- Так по телевизору с Ольгой смотрю только одни фитнесс-бикини. Жопки бразильские, жопки азиатские, жопки Ольгиных учениц. Дед, тот вообще, краснеет на первой минуте. Вот и я туда же. Ежедневно тренируюсь. На, - Бабуля положила на угол стола, у локтя Прокопа, телевизионный пульт. – включай.

- Не хочу. Ольга замуж собирается?

- Встречается с одним. Договорились, что приведёт, когда вы с Дедом вернётесь.

- Кто он?

- Говорит, что в какой-то редакции работает, тренируется вместе с ней.

- Семён приезжает?

- Его, как и тебя, не дозовёшься. А сейчас они участок купили, так и вообще, только на день рождения.

Замок входной двери щёлкнул, кошка спрыгнула с подоконника, пролетела через комнату в коридор.

- Дед пришёл. Бабуля развернулась на стуле к двери.

Дед топтался в прихожей, что-то бубнил ласковым голосом, прошёл в ванную.

- На прошлой неделе Дед чуть с ума не сошёл. Бабуля замолчала, смотрела в лицо.

- Что случилось?

- Сначала пропала кошка. Проискали весь день. И в квартире, и в коридоре. Думали, что всё, убежала. Утром Ольга выносила мусор, слышит, за цветами кто-то возиться, отодвинула стол от батареи, а она там! Сутки просидела за столом! Вся в паутине, в земле! Дед её вымыл, чуть в задницу не целовал. А вечером Деду звонят из ГАИ: «Ваше фамилия, имя отчество такие-то? Дед говорит, что такие. Номер Вашей машины такой-то? Дед говорит, что такой-то. Вы нарушили правила уличного движения. Где!? Сегодня днём на Каширском шоссе. Совершили столкновение на иномарке. За рулём сидела Ваша дочь. Дед говорит, да вы что!? У меня ГАЗ-24! У моей дочери мотоцикл, и она весь день стирала вместе женой!» ГАИшники извинились, сказали, что проверят данные и перезвонят. Перезвонили, извинились, а Дед весь день не знал куда деться. Кошка пропала, из ГАИ позвонили, он вечером наглотался своих таблеток, а в пять утра уже проснулся.

Дед выключил в ванной воду.

Бабуля встала из-за стола, поставила на стол тарелку, блюдо с пирожками, включила плиту, достала из холодильника сковороду, поставила на конфорку.

Дед вышел из ванной, хромая на правую ногу, выставив вперёд левое плечо, вошёл на кухню, наклонив голову, губы растянуты, белый лоб собран в морщины, смотрел сквозь стёкла очков горячечными, колючими синими глазами.

Прокоп встал со стула.

Дед притормозил, подшагнул, остановился в полушаге от Прокопа, протянул дрожащую, холодную, большую кисть, пальцы с распухшими суставами.

- Здорово.

- Здравствуй, Дедуля.

Дед отпустил мою руку, обошёл стол, сел на свой стул, поправил очки, положил перед собой на стол руки, сплёл пальцы.

- Сейчас погрузим коробки и, я там приготовил, и поедем. Проговорил Дед хриплым, плоским голосом.

- Есть будешь?

Дед внешней стороной кисти отодвинул к окну вазу с розами.

- Я поел, спасибо.

- Поешь сначала и ляг, отдохни, всё утро с машиной провозился. Бабуля сняла с конфорки сковороду. - Подливки сколько лить?

- Всё! Всё! Дед оттолкнул от себя сковороду.

- Суп постный. На, сам наливай. Бабуля поставила на стол перед тарелкой Деда кастрюлю, села к столу на свой стул, внимательно осмотрела вазу с цветами.

Дед, привстав над стулом, спина прямая, навалившись грудью на руки, лежавшие на столе, Дед смотрел куда-то в стену.

- Чай завари. Дед медленно садился на стул, взглянул на меня.

- Заварил уже.

- Кипятку долей.

Прокоп встал, подошёл к плите, включил под чайником конфорку, встал у плиты.

- Телевизор включи. Кончиками пальцев Бабуля подтолкнула пульт к половине стола Прокопа, положила руки перед собой, правую ладонь на левую кисть, смотрела туда же, куда и Дед, куда-то в стену.

- Там смотреть нечего.

Дед наливал в тарелку суп.

- Дай, дай сюда. Дед накрыл кастрюлю крышкой, поставил кастрюлю Бабуле под локоть.

- Кастрюлю куда поставил! Хочешь суп с пола хлебать!?

- Дай мне пульт! Дед протянул над кастрюлей руку с дрожащей кистью.

Бабуля встала, переставила кастрюлю на плиту.

Дед, губы растянуты, побелевший лоб собрался в складки, привстал, навалившись телом на левую руку, дотянулся до пульта, пальцами подтянул пульт, схватил, медленно сел на стул.

Прокоп выключил конфорку под чайником.

Бабуля села на свой стул.

Дед включил телевизор.

Прокоп наливал в заварной чайник кипяток.

Кто-то вошёл в квартиру.

Бабуля развернулась на своём стуле лицом к двери.

- Оля пришла.

Прокоп поставил чайник на плиту.

Ольга вошла на кухню, несла в руках два пакета, набитых продуктами.

- Здорово, племянник!

- Здравствуй, Оленька!

Ольга поставила пакеты на кухонный стол.

Мы с Ольгой обнялись, Прокоп поцеловал Ольгу в щёку, Ольга погладила Прокопа по бритой голове, словно ерошила волосы.

- А ты вырос! Ольга осмотрела Прокопа с головы до ног.

- Масса форева. От тебя глаз не отвести.

- Оля, садись, поешь с отцом!

Ольга открыла холодильник.

Прокоп вышел в прихожую.

- Кто же такие цветы купил?

- Прокоп. Я ему говорила, чтобы не тратил на меня деньги, а он цветы подарил.

- Корм купила? Дед переключал каналы, но на экране телевизора включалась одна и та же картинка с соревнованиями по фитнесс-бикини.

- Две коробки, вот, кладу на обычное место.

- Не отключу никак! На, отключи! Оль, отключи свои соревнования!

- Давай. Бабуля взяла у Деда пульт, выключила видеомагнитофон, отдала Деду пульт.

Дед переключил телевизор на новости.

Прокоп ждал Ольгу в прихожей. Прокоп держал в руке букет роз.

Вещь, без которой жизнь на даче превращается в настоящую катастрофу лежала в третьем ящике кухонной тумбы, тумба, на которой стояла хлебница, стояла справа от плиты.

Дед достал из хлебницы пакет с хлебом, развернул пакет, медленно вынимал из пакета отрезанные куски, рассматривал каждый кусок, складывал отрезанные куски хлеба на стол у своей тарелки.

- Мать, будешь хлеб?

- Я с пирогами. Ты куда столько накромсал!? Ольга же пирогов напекла!

- Как же хлеб не есть!? Это же хлеб! Хле-еб! Дед потряс над столом куском хлеба. - Оль, ты будешь хлеб?

Ольга хлопнула дверцей холодильника.

- Она на «сушке».

- Дочь, ты на «сушке»?

- Я всегда на «сушке».

- Как же хлеб не есть!? Дед положил пакет с буханками в хлебницу. – Что, на твоей «сушке» можно? Мать без «сушек» была, глаз не отвести. Дочь, ты куда?

- Руки мыть.

Ольга вышла в прихожую, увидела меня с букетом роз, остановилась у дверей ванной, включила в ванной свет.

Ольга пахла холодной сосновой смолой и ещё чем-то, чего хотелось. Ольга пахла холодным ручьём.