Только правда и ничего кроме правды. Клянусь своей треуголкой

Вот в этот кровавый бой и влетел на всём скаку, разделённый надвое, отряд Андреаса, ударив турок одной частью во фланг, обойдя позиции пушкарей справа. И понеслась сеча, кровавая и беспощадная. С левого фланга позиции, кирасиры Антона Ульриха, сомкнув ряды рубили палашами турок, пробиваясь к центру турецкого воинства. А турки и не думали отступать, огрызаясь ружейными выстрелами, и выпустив навстречу кирасирам, в поддержку турецкой пехоты свою лёгкую конницу. В центральную часть позиции, где отбивалась батарея. Вторая часть отряда Андреаса, ведомая Кольцом, перепрыгнув на лошадях через габионы, — корзины с землёй и камнями, за которыми держали оборону пушкари, вступила в бой давая возможность пушкарям передохнуть. Карл, определив себе небольшой участок, выстрелил с двух рук в толпу наседающих янычар, вероятно даже попав в кого-то. В такой свалке, использовать штуцер он уже не мог. Крепко сидя в седле, сильно сжимая бока Графа, и немного поддав каблуками в бока, Карл послал коня брать препятствие. Привстав в стременах, во время прыжка Графа, через габион, прижался к мощной шее коня, а затем, Карл откинулся назад, как только Граф перелетел корзины, и передние ноги коня ударили копытами о землю. В этот же момент, в момент приземления коня, перед элегантным носом барона, стальной молнией и тихим свистом, пролетел ятаган янычара, пытавшегося подловить Карла при выходе из прыжка лошади. Не успев испугаться и осознать, что смерть его просвистела в дюйме от лица, барон правой рукой, прямо от своей ноги нанёс неизвестно кому удар снизу вверх, рассекая турецкую плоть. Тут же, раздался дикий крик боли, потонувший в общем грохоте боя. Звук войны, звук битвы, в которой бился барон, состоял из криков боли раненых и предсмертных хрипов людей, рубящих друг друга остро заточенным оружием, колющих врага штыками в мягкие податливые животы, отсекались конечности и рубились головы в чалмах. Люди, обезумев от боли, в желании выжить любой ценой, или хотя бы взять с собой врага, валяясь в обнимку с врагом, грызли горло зубами, вырывая плоть и обливаясь теплой кровью, так и умирали в объятиях с врагом, оба истекая кровью. Выстрелы, всадников Андреаса, посеяли смятение в турецком отряде, но не повернули его вспять, ведь перед турецкими янычарами, была практически пядь земли отделяющих их от очень дорогого трофея. Карл, встав в стременах, как учил его поручик Павленков, как тренировал Кольцо, и как учил его с детства старый вояка Фриц и, свешиваясь то с правого бока, то с левого, разгоряченного боем коня, принялся рубить по чалмам, лысым загорелым головам, красным фескам, по подставленным рукам, отбивая ятаганы, кривые сабли и каким-то образом, оказавшиеся в руках турок пики, с конскими хвостами. Граф не отставал от хозяина, заразившись от всадника азартом боя, конь пробивая себе дорогу грудью, вставая на дыбы и молотя врагов копытами и расплёскивая на них, срывающуюся с губ пену. В самый разгар сечи, над полем боя раздался за спиной одинокий волчий вой, долгий, протяжный и очень громкий. Турки вздрогнули, и с криками «Урус Шайтан», предались панике и отступлению, сминая своих командиров, смело руководящих боем, согласно древней османской науке, стоя позади своих отрядов.

Сквозь звон металла, крики людей и ржание лошадей, послышалось знаменитое русское — «Урааааа!!!», «Бей, басурман» и ядрёные русские словца. Произошёл перелом битвы, турки по своей старой традиции, не выдержав лобового удара, пустились на утёк.

Заразившись победным кличем, русская конница, развернувшись широким крылом, погнала турок к своему лагерю, рубя их направо и налево. Что их супостатов жалеть-то.

Однако, не дав развернуться в общую конскую лаву, Андреас, повернул своих, в сторону тыла, с криками, — «Братцы!! Турки наш обоз грабят». Весь отряд прекратил преследовать турок, отдав их на растерзание кирасир и запорожских казаков. Развернувшись на восток, отряд проскакал около мили и обнаружил вагенбург, составленный из телег обоза, вокруг которого, кружились конные янычары в надежде разорвать телеги, и поживится русским провиантом. К отряду разведчиков с левого фланга присоединились кавалеристы ведомые Бироном, создавая массовость атаки, пугая неприятеля.

Впереди отряда, летел Хайман, лошади в галопе догоняли волка и ему пришлось лавировать между лошадей, но когда отряд доскакал до телег, он первым вскочил на телегу с мешками и бочками и опять как в тот раз, завыл, высоко задрав свою морду, удивив своим появлением солдат обоза. Они-то не знали в отличии от всей армии, что у разведчиков живёт боевой волк. Отряд врубился в кружащую вокруг телег турецкую конницу, не дав тем, поживится припасами. Со свистом рубанув саблями воздух, разведка попыталась навязать туркам сабельный бой, но враги, вероятно зная, о русской победе, пытались, таким образом, хоть как-то нивелировать победу русских, но и тут им пришлось отступать. Что-то туркам резко расхотелось вступать в сабельный бой, с отрядом с ног до головы облитый кровью, со сверкающими глазами всадников, почувствовавших вкус победы и готовых довести дело до логического конца. Янычары прыснули в разные стороны, настегивая своих лошадей плетками и с криками, не приняв боя, на всех возможных лошадиных скоростях поскакали в сторону турецкого лагеря.

Карл Бирон, подскакав к остановившимся возле телег разведчикам, узнав в окровавленном Андреасе командира, подъехал к нему на коне и, похлопав сидевшего в седле уставшего Андреаса по плечу, радостно произнёс, — Молодец, хорошая работа.

— Рад стараться, ваша светлость, — Ответил Андреас, подняв Бирона в «Светлости» из «Высокоблагородия», чем ему и потрафил. А Бирон недобро стрельнул глазами в сторону, где находился Мюнхгаузен.

— Какой пёсик у вас боевой, — обратился начальник обоза, полковник Данилов, к уставшему Андреасу, сидевшего перед старшим по званию в седле и не думая даже слезать с коня для доклада.

— Это не пёсик гер полковник, это настоящий вольф, правда, ещё щенок.

— Ваш пёсик волк? Вы, наверное, шутите?

— Ваше благородие, это настоящий волк, а вот и его хозяин, барон Мюнхгаузен, тот, который весь в крови, он как раз ему что-то вкусненькое даёт, он у нас сегодня два раза отряд в атаку водил.

— Смелый у вас барон, а почему он вас в атаку водил?

— Гер полковник, барон никого в атаку не водил, Хайман нас в атаку позвал.

— А кто такой Хайман? Он немец из вашего отряда? — Не унимался любопытный полковник.

— Хайман, это и есть наш волк, зовут его так, ваше благородие, — разъяснил удивлённому полковнику Андреас. — Он как завоет, так хочешь не хочешь, сам в атаку поскачешь.

Поцокав языком, полковник Данилов, отойдя в сторону, позвал к себе фельдфебеля и тихо ему на ухо отдал распоряжение: — Вечером, прояви уважение, от меня лично, бочонком вина и окороком в этот отряд. Скажешь для Хаймана, они поймут.

— А не жирно им будет, вашблагородь?

— Дурень, ты Архипыч, час назад могли мы с тобой и без обоза остаться, али без башки, но Бог берёг, так что не жмотись.

Телеги расцеплялись, выстраивались в колонну, солдаты успокаивали лошадей, обратно впрягая их в телеги, обоз в сопровождении отряда Андреаса, выдвинулся в сторону русского лагеря, поднимая пыль по дороге, обозначая свое положение на местности. Отряд Андреаса, ещё раз убедившись в безопасности обоза, направил своих лошадей в лагерь, начинавшего праздновать победу, правда с отпевания погибших на поле боя солдат и офицеров, разложенных рядком, вдоль уже почти выкопанной братской могилы.

Братскую могилу, разместили у подножья невысокой и плоской возвышенности, растянувшийся, чуть ли не на пол версты, примыкавшей к левому флангу лагеря, являющейся природным препятствием для турок, и опорным пунктом армии, в случае нападения. Хоть хоронят православных на третий день, но в таких условиях, когда в любом колодце ждёт холера или чума, доктор Чистяков настоял на немедленном захоронении погибших, чтобы не подцепить солдатам какую-либо заразу. Учитывая опыт прошлогодней кампании, Миних распорядился провести отпевание как можно быстрее, построив почётный караул вдоль траншеи.

Всадники, возвратившиеся в лагерь, не доезжая до похоронной процессии, слезли с лошадей, и, проходя мимо, сняли головные уборы, крестились, каждый на свой лад, православные справа налево, а лютеране и католики с лева на право. Похороны с воинскими почестями, почётным караулом и суровыми лицами командования, обратная сторона медали войны. Вечером, отряд распряг своих коней, принялся зализывать раны. Убитых в отряде не было, но ранены были практически все. Самая тяжелая рана была у Мелихова. Ему полоснули в стычке по ноге, разрубив его сапог, но, слава Богу, станичники держали под присмотром своего новика, и быстро организовали ему эвакуацию за габионы, передав в руки санитаров.

Доктор Чистяков, вспотев от напряжения, чистил и зашивал раны, ампутировал то, что уже невозможно было спасти, накладывал на поломанные конечности лубки, в общем занимался тем, чему он долго учился в своих университетах.

Когда Мелихова вернули в палатку с перевязанной ногой, он за одно, передал Карлу записку от доктора, написанную на клочке бумаги, и на немецком языке.

Развернув бумажку, Карл прочитал: — «Карл, выручай, много дел. Помоги своим, обработай раны, перевяжи, вспомни всё, чему я тебя учил, потом разберусь. Твой доктор».

— Ты её читал станичник? — Поинтересовался Карл у Мелихова.

— Нет Карл не читал, я неграмотный ешшо в немецком, — улыбнулся своей широкой казачьей улыбкой Андрий.

— Господа раненные, увечные и покушанные, прошу всех ко мне. С разрешения доктора я сегодня буду вас обрабатывать и перевязывать. — Крикнул по лагерю клич барон.

— Первым делом, необходимо обеззаразить рану, — приговаривал Карл, поливая раны и царапины, на телах и конечностях своих сослуживцев, так хорошо ему знакомым самогоном. — Если вам немного больно, от моих манипуляций, — блеснул медицинской терминологией Карл, — то неплохо принять стаканчик обезболивающего эликсира, — протягивая стакан с самогоном страждущим, — продолжал колдовать с ранами новоиспечённый доктор. — А теперь, надо рану прочистить, кипяченой водой и убрать из неё всякую дрянь, — с этими словами Карл, промывал рану кипяченой водой и осторожно прочищал от остатков одежды, земли и травы, с помощью, прокаленной на огне, а потом охлажденной иголкой. Далее ещё раз промывал самогоном и накладывал тугую повязку. Кому было необходимо, при наличии глубокой раны, он её зашивал, вспоминая дорожные лекции доктора. Работы было не много, и через два часа, Карл закончил свой первый в жизни медицинский приём.

— Карл, да у тебя самого, кафтан кровью пропитался, — указали на кровавые пятна Герст и Кольцо.

— А, да это чужая кровь, мне ещё сегодня стираться у маркитанток. — Ответил беззаботно барон Мюнхгаузен.

— Да нет, братец, скидавай свои лохмотья, вон дырка и вона дырка, — ткнул пальцем в кровавые пятна Кольцо.

Раздевшись, Карл предстал перед сослуживцами, с ранами на своем молодом и мускулистом теле. Лёгкий порез на левом бедре, один порез на спине и один порез на правом боку. Всего три отметины за один кровавый бой. Хорошо отделался господин барон.

— Ну а теперяча и я покажу, как мы в походах раны врачевали. Надеюсь, выдюжишь казачью ворожбу. — Принялся за дело Кольцо.

— Попробую, конечно, но только позволь мне самому, раны поливать, — попытался помочь сам себе Карл.

— Не дотянешься, места уж больно неудобные.

Кольцо положил Карла на кафтан, и обильно полил самогоном все его раны. Раны были чистые, но с запёкшейся кровью. Карлу пришлось терпеть, шипя сквозь зубы и покрывая своего командира различными ругательствами. Кольцо, промывал Карлу не только раны, но и вокруг них. После чего, вышел из палатки и вскоре вернулся, держа в руках большие зеленые листы, обильно растущие вокруг палаток. Прополоскав эти листики в самогонке, и немного потерев их пальцами, он приложил листки на раны и забинтовал остатками материи, выданной доктором Чистяковым из недр лазарета. — Всё Карлуша, через три дня будешь как новенький.

— Ты часом не колдун, Кольцо? Что это за травы такие. — Поинтересовался Карл.

— Травы как травы, подорожник это. Мы им с детства раны лечим. Порежешь чего, сорвал подорожник, потеребил его в руках, плюнул, приложил, а по утру, и раны нет. — Объяснил Карлу азы деревенской медицины Кольцо.

А присутствующие станичники, подтвердили этот рабочий народный рецепт, поддакиванием и покачиванием головы.

— Солдатики, есть что постирать, поди все в крови басурманской. Зашьём, заштопаем будет ваша одёжа новая с иголочки. — Пошли по лагерю маркитантки с корзинами, обеспечивая себя работой на ночь. — Всего копейка, постирать заштопать, погладить, утром будет всё готово.

— Поди сюды, красотка, есть тут что постирать, — откликнулся Кольцо.

Красотка, вошла в палатку, чуть пригнувшись, и увидев в одних панталонах молодого и красивого как Аполлон, Карла, слегка зарделась, притворно прикрыв глаза ладошкой. «А кто тут у нас такой молодой и красивый, весь пораненный? Прям Геракл». — Со смешками произнесла маркитантка, назвав единственного, кого она знала из Античных богов Олимпа.

— Хватит мне тут парня смущать, вон его одежда, собирай, утром принесёшь, вот тебе копейка, да погладь за одно, он же у нас всё-таки офицер. — Выдал девушке из своих запасов копейку, Кольцо.

— Если господа военные, захотят ещё чего, то у нас всё есть, даже для таких молоденьких офицеров, — Выходя из палатки и повернувшись через плечо, сделала намёк сударыня прачка.

Карл лежал на своём месте, укрытый своим старым синим кафтаном и и пытался почесать свои раны. Видя мучения хозяина, Хаймуля, прилёг под бок к Карлу, согревая его своим теплым и лохматым телом. Почёсывая волчье пузико, Карл постепенно закрывал глаза, а потом и вовсе заснул, не смотря на храп Герста, да и вообще на шум военного лагеря. Армия, согласно уставу, отходила ко сну. Усиленные караулы и секреты тайно окружили лагерь, готовые в любой момент поднять тревогу.

Карлу снились, тела русских солдат, готовые к погребению, батюшка с кадилом поющий какой-то псалом. Потом ему снилась сеча, но он был в рыцарских доспехах, на коне, и без пистолетов. А вот турки, были всамделишнее, сегодняшние, с огнестрельным оружием, они всё время пытались его застрелить, а он рубил их мечом, длинным и блестящим, но турки не кончались, их становилось всё больше и больше. Карл кричал, пытался конём задавить их строй, прорваться через них, но ничего не получалось, ему стало досадно, что он вот так просто умрёт, окруженный врагами. В разгар боя к нему на помощь прискакал Хайман, и принялся кусать и грызть врагов. Карл обрадовался, радостно закричал и …. Проснулся.

Рядом с ним сидел Герст и Хайман и смотрели на него оба, во все глаза.

— Вы чего уставились то?

— Карл ты кричал во сне, то «ура», то ругался на немецком, вон и Хаймулю разбудил.

— А на русском я не ругался?

— Нет, на русском ты не ругался.

— Сон мне приснился, но если я на русском не ругался, то будем считать, что сон не был страшным.

Хаймуля посмотрел на Карла и, сделав серьёзную морду, собрав на своём уже лобастом лбу морщины, внимательно разглядывал Карла, смотря ему прямо в глаза.

— А ты мне приснился дружище, — к удивлению Андрея, Карл обратился к волку.

Хайман изменил свою волчью гримасу, на другую, — подняв уголки своей пасти, растянув их в подобие улыбки, ухмыльнулся одними глазами, и зевнул, очень широко раскрыв свою пасть, показывая в свете свечи, своё чёрное, ребристое нёбо. Потом бесцеремонно, улегся на топчан, подвинувшись немного в сторону, уступая место своему товарищу. После такого боя, они теперь боевые товарищи, только в разных природных ипостасях.

Глава 12

12. В списках не значится, довольствия не положено.

Господин барон, проснулся утром не от того, что лагерь уже зашевелил своими скрипучими военными шестеренками, и не от приказов и команд, раздававшихся со всех концов лагеря, Карл проснулся от того, что его нос лизал Хайман, стоявший прямо над лицом. Не каждый человек на планете, удостаивается чести, проснутся утром, потянуться, протереть глаза и увидеть, прямо перед своим лицом волчью морду. Хаймуля высунув свой розовый и шершавый язык, убедившись, что хозяин проснулся, облизал свои чёрные губы и, отступив на шаг, сел напротив лежанки, удивлённого Карла.

«Ну что дружище, разбудил-таки? И что тебе не спиться-то? Все волки как волки, с утра по лесу бегают, зайцев ловят, только ты один, спишь в палатке, ешь со мной из одного котла. Вот и воюешь со мной, службу несёшь, так нет же, ещё и мне нос лижешь по утрам. Тебе не стыдно?»

Герста в палатке уже не было, он с первыми петухами проснулся и, не тревожа Карла, потихоньку оделся, и пока друг спал, пошёл проведать тех, кто попал под горячую руку новоиспечённого лекаря самоучки. Оставив Хаймана и Карла наедине, досыпать одного и охранять спящего, другого.

Волку стыдно не бывает, но как ещё ему надо было разбудить Карла? Не кусать же его за пятки или за руки. Сегодня утром, после тихого ухода Герста, возле входа в палатку, был оставлен бочонок вина и окорок, завернутый в мешковину. Вот запах этого окорока и не давал покоя Хаймуле, уж больно у него был вкусный запах, такой насыщенный, что у волка потекли слюни. Наверное, этот окорок пролежал у входа на бочонке, не менее часа, ибо и Карл, встав на четвереньки со своей лежанки, стал втягивать в себя через нос окружающие умопомрачительные запахи копчёной свинины. Хаймуля, пристроился к барону с правого бока и тоже потянул своим волчьим носом запах копчёности. Если бы кто-то, ненароком, случайно бы, заглянул в палатку, то был бы крайне удивлён виду стоявшего на четвереньках полуголого молодого парня, принюхивающегося к запахам, витающим в воздухе, в компании молодого волка, так же немного задравшего свой мокрый нос и так же как и человек нюхавшего витающие в пространстве запахи.

«Так-так, турки вина не пьют и свинину не едят, значит, кто-то из своих принёс. Вероятнее всего, это от обоза благодарность за вчерашний день». — Пришел к выводу Карл.

Карл осмотрел свои перевязанные раны, нигде ничего не кровило и не мокло под бинтами, значит Кольцо со своими травами, лечит не хуже доктора Чистякова. Выйдя из палатки, поднявшись на ноги, он осмотрел бочонок и, развернув мешковину, обнаружил свиную копчёную ногу. Вернувшись в палатку с бочонком и окороком, он взял с лежанки свой кинжал, и принялся вырезать из окорока кость, намереваясь ей угостить своего волка.

— Ну как вашбродь, оклемались? Как раны то, не чешутся? — Раздался у входа в палатку голос Кольца.

— Да нет, братец, всё замечательно, ничего не болит, не чешется, кушать только охота, после вчерашнего дела. Да и бочонок вина нам обозники проставили.

Кольцо, выслушав ответ подчинённого, деликатно промолчал, про окорок, который Карл кромсал кинжалом, вырезая кость. И ещё деликатнее он промолчал про вино, сглотнув слюну. Окончив полезное дело, толстая кость с кусками мяса, тут же была подкинута Карлом вверх, а далее в тот же миг, возле уха Кольца щёлкнули волчьи зубы, как капкан схватившие кость.

— Всё Хаймуля, это тебе перекус, и на завтрак смотри не опоздай, а вот этот вкуснейший окорок, мы отдадим парням. Человеку нужно мясо, особенно военному. Волку кстати тоже. Да и вино хорошее человеку нужно, но только перед сном, для пищеварения и хорошего сна. А вот что волки пьют вино, я честно говоря, никогда не слышал.

— Благодарствуй Карл, всё приварок к котлу, мы хоть и не голодуем, но свининки копчёной ужо и не помню когда ел.

— А вот и вспомнишь. Кстати, когда там завтрак то?

— Так я за тобой, ужо все собрались.

— А как я пойду, то Кольцо? Где моя одежда?

— У маркитанток стирается и штопается, после завтрака будет готово, народ уже у них интересовался.

— Ладно, не будем строить из себя короля, и так пройдусь, надеюсь, начальство не увидит. — С этими словами, барон слез со своего топчана, натянул ботфорты на босу ногу и пошёл к выходу.

— Дай-то Бог, — произнёс Кольцо и, отодвинув в сторону полог палатки, пропустил вперёд себя своего подчинённого, в сопровождении верного Хаймана.

Начальство, конечно увидело, но сделало вид, что ничего не видело. Антон Ульрих, сидя в кресле в окружении офицеров, возле своей палатки, пил утренний кофе из трофеев турецких янычар. Обнаружив, на краю лагеря высокую фигуру своего пажа в ботфортах и кальсонах, он как настоящий друг, встал и, повернувшись спиной к недалёкой процессии, посмотрел в другую сторону лагеря и жмурясь на утреннем солнце произнёс — «Вот посмотрите господа, какой прекрасный восход, наверное, это знак свыше, что сегодня и в ближайшем будущем, всё у нас будет хорошо». Все тут же поддакнули принцу, его прозорливости и эпичности картины, разглядывая обыкновенный летний восход

Картина действительно была эпичная. В утренних лучах солнца, под дымок костров на которых готовилась солдатская каша, под ржание лошадей, и нескончаемый людской говор, лагерь пробудился. Многие батальоны уже принимали пищу, некоторые уже строились и проверяли амуницию, за этим и наблюдал Антон Ульрих со своими офицерами, ожидая с минуту на минуту вызова в штаб к Миниху. Только на другой стороне лагеря, где разместились конные разведчики, маркитанты и доктор с лазаретом, молодой корнет, паж принца, барон Мюнхгаузен, вышагивал в высоких ботфортах, и в одних кальсонах, с перевязанным торсом, с заботливо накинутым на голое тело Кольцом, зеленым кафтаном и надетой набекрень, треуголке. Карл в сопровождении свиты, состоящей из волка с костью в зубах и, своего командира с серьгой в ухе, шествовал на завтрак, неся под мышкой, пахнущий свиной окорок.

После завтрака, поступил приказ собираться в путь дорогу. Армия меняла позиции, ища броды в реках, что бы занять выгодные позиции. Так как полевая форма Карла была ещё не готова, то ему пришлось одеться в свою старую форму корнета гвардии, выделяясь своим видом от всей массы армии облаченной в основном в зеленые кафтаны. Как говориться, один корнет по форме, а вся армии кто во что горазд.

В этот раз, Антон поручил Андреасу разведать броды в реках, так некстати протекающих поперек маршрута Миниха, а за одно и армии. Задание было не сложное, однако учитывая, что местность возле рек была заболочена, то отряду необходимо найти спуски к реке, чтобы ими могла воспользоваться артиллерия, перетянув пушки на другой берег и не утонув при этом в болотистой местности.

Разбившись как всегда на десятки, всадники разъехались вдоль русла реки, в поисках удобных спусков, а за одно и в поиске турецких разъездов. Война же, всё-таки с турками, и идёт не первый год. Карл сидя на коне, вместе с Хайманом, обследовали местность, осторожно ступая по вязкой почве. Граф, умное животное старался обходить топкие места, фыркая при приближении опасных мест. Карл, оглядывал живописные места, ища подходы к реке, вездесущие комары, проголодавшиеся с раннего утра, устроили комариный концерт, пищали возле самого лица намереваясь заживо закусать благородного человека. Компанию маленьким кровопийцам составили слепни, вылетая из ниоткуда и укусив за открытые участки тела как Карла, так и коня, улетали в никуда. Ругаясь на всех языках, которые он знал, Карл обмахивал своё лицо березовой веткой, пытаясь сбить напор комариной стаи. Граф не особо и страдал от комаров, а вот от слепней, настырно садящихся на лошадиную шею, и больно кусающих сквозь шкуру, конь сбросить не мог. Но ему на помощь пришёл всадник, отгоняя от своего лица комаров, да и слепней, от лошадиной шеи. Однако никакая березовая ветка не могла помочь коню согнать слепней с крупа. Подергивая мышцами задних ног, Граф отмахивался хвостом, успевая только к моменту укуса, но не как, не предотвращая его. Мучились они оба, только Хаймуля, умудрился каким-то образом, где-то окунуться в воду, а потом поваляться в какой-то траве, так что запах от него шёл такой, что комары просто брезговали не только кусать, но садиться на него.

Так, продвигаясь по подлеску и кустам, спускавшимся к реке, выполняя приказ начальства, Карл оказался в окружении камышей, острой осоки и квакающих лягушек.

«Граф, да мы забрели в какой-то змеиный угол, кругом тина и вон змеюка по воде шарахнулась от нас». В непосредственной близости от ног Графа, проскользнула в воде змея, длинной около трех футов, блестящая чернотой на фоне зеленой ряски. Граф — боевой конь, скакавший в атаку, и не боявшийся выстрелов, заржал испугавшись какого-то ужа, а потом, не слушаясь всадника, неожиданно принял в лево, и провалился в трясину по самое брюхо. Граф уже испуганно заржал, и попытался самостоятельно выбраться из трясины, но вес всадника не давал ему возможности активно выбираться. Он месил трясину своими копытами, потихоньку опускаясь в болото, почти по грудь. Карл сразу же сообразил, что надо спрыгивать с коня, и попытаться помочь боевому товарищу. Спрыгнув в то место, где они стояли раньше и, опустившись в чавкающую грязь, Карл, схватил поводья и потянул их на себя давая понять коню, куда надо выбираться. Конь, ощутив себя намного легче, смог повернуться в сторону берега, и активно работая ногами начал потихоньку двигаться на Карла.