Только правда и ничего кроме правды. Клянусь своей треуголкой

Владимир Копылов, esq

Только правда и ничего кроме правды. Клянусь своей треуголкой

Глава 1

Ну, здравствуй мытая Россия!

Где-то на просторах Великой Российской империи, в лесах, не доезжая древнего города Изборска, в конце декабря 1737 года замерзал молодой немецкий дворянин. В первый день своего путешествия, санный обоз из нескольких саней и пары всадников, выехал из славного города Риги в сторону старинного города Изборска. Ничто не предвещало, что буквально через пару дней ударит лютый мороз. От этого мороза на лету замерзали птицы, звери попрятались по норам и берлогам, а деревья в лесу трещали как сломанные деревянные заборы. Голодные волки, в свою очередь устроили такой хоровой концерт, что даже бывалые охотники крестились и поминали всех святых, понимая, что при первой же атаки серых хищников на маленький обоз, вряд ли кто выживет.

Бедный немецкий дворянин Карл, несмотря на то, что он был заботливо укутан в какой-то странный тулуп, купленный им в Риге по совету попутчиков из числа местных жителей, не мог более сидеть в седле. Его руки в шерстяных перчатках уже давно замерзли, пальцы скрючились как куриные лапы и не разжимались, намертво держась за поводья. Про ноги вообще речи не шло, добротные кожаные ботфорты уже давно превратились в колодки для ног. Всё, Карл ждал своей смерти от холода, а дворянская гордость и честь, вбитые ему в голову с детства, не давали ему возможности обратиться за помощью к старшему их небольшой кавалькады.

- Барин, а барин, ты там как, жив ещё? – услышал Карл голос одного из возниц. Произнесено всё было на русском языке, который Карл вообще не знал, за исключением нескольких слов и парочки ругательств, подслушанных им в одном постоялом дворе.

- Verdammt, ich friere ein. – И это всё что мог сказать молодой человек, одетый в кургузый тулуп, надвинутую на уши треуголку, из-под полей которой, торчал белый длинный нос, покрытый инеем.

- Братцы, помогите барина с седла снять, а то замерзнет насмерть, - раздался тот же голос, что и интересовался состоянием Карла.

Обоз остановился посередине лесной дороги, крепкие мужские руки, выдернули ноги из стремян и в считанные секунды Карл оказался на руках крепкого русского мужика, держащего молодого человека, как мать дитя во время кормления. Еще через некоторое время, Карл был уложен в сани с провиантом, накрыт очередными тулупами и войлочными рогожами. Принявшие дельное участие в судьбе попутчика возницы, сняли с его ног щегольские ботфорты, ступни ног размяли как тесто и растерли меховыми варежками, после чего обули в безразмерные валенки. Меховыми варежками растерли за одно лицо и баронский нос, после чего из фляги влили в рот отвратного пойла, крепостью как Кёнигсбергская крепость, от которого у молодого дворянина обожгло губы и горло. Воздуха в лёгких не хватало, но Карл прокашлялся и впервые почувствовал, как его глаза вылезли из орбит, а когда он непроизвольно открыл рот вдохнуть воздуха, то тут же получил вторую порцию пойла, которую организм заглотил машинально, обжигая весь пищевод и нутро живота. Однако после второго глотка последовал третий глоток, и горло обожгло ещё раз, но уже не так сильно, а по телу разлилось лёгкое тепло пробираясь в конечности, задубевшими от непривычного мороза. Карл разомлел от выпитого, а крепкие мужские руки уложили Карла на пахнущую лошадином потом попону, сверху навалили тулупов и дерюг. Молодой человек впал в благостное забытьё, плавно перешедшее в здоровый сон, на холодке. Так верста за верстой, в относительной теплоте, Карл двигался в сторону постоялого двора в Изборске, где обозу надо было поменять лошадей, отогреться, выспаться и в дальнейшем выдвинуться в сторону Пскова, а там и в Санкт Петербург.

Сопроводительные документы на Карла и рекомендательные письма от его герцога Карла первого Бранушвейгского, лежали запечатанные в его дорожной сумке, намертво прикрепленной к его кожаному поясу. У молодого Карла Мюнхгаузена начиналась новая жизнь, возможно при дворе. Возможно, он сделает хорошую военную карьеру и вернётся в свой родной город Боденвердер богатым и знаменитым. Вполне возможно, женится на богатой дворянке с солидным приданным, и у него будет много детей и внуков, которым он будет по вечерам сидя у камина, рассказывать о своих военных подвигах. Обыкновенные планы на жизнь, как у всех молодых, не познавших жизнь небогатых дворян.

Под такие приятные размышления Карл потихоньку, под скрип снега, под волчий вой и ласковое укачивание в санях, потихоньку дремал, отдав свою душу и тело на волю Божью.

В этот морозный день, убаюканный и отогретый, слегка покрытый, непонятными ему русскими словами и теплыми тулупами, насильно напоенный страшным лекарством под названием «Первач», пересек старую границу России, молодой Ганноверский дворянин Карл Фридрих Иероним фон Мюнхгаузен, направленный на службу в Российскому Империю.

Его неблизкий путь лежал прямо в Санкт Петербург, в свиту герцога Антона Ульриха, которого он знал ещё с детства. Хоть герцог и был немного старше Карла, но повзрослев, они стали хорошими приятелями и вот теперь Антону потребовалась помощь именно Карла. Антон Ульрих, написал своему брату Карлу первому, заменившего почившего отца - герцога Фердинанда на герцогском престоле письмо, где указал, что нуждается в паже, желательно старым знакомым, которого юный герцог хорошо бы знал. Так как других кандидатур с такими требованиями при дворе Карла первого не было, то вскоре молодой паж, возрастом давно за восемнадцать лет, был незамедлительно снабжён соответствующими грамотами, средствами на дорогу и отправлен в Российскую империю в свиту герцога Антона Ульриха.

Так посапывая и греясь под слоем рогож и тулупов, уже более или менее отогретый, Карл въехал в старинный город Изборск в санях небольшого обоза, а его лошадь бодро перебирала копытами свежевыпавший снег, гарцуя за своим седоком. Первое что увидел Карл в Изборске, были снежные горы, высившиеся вдоль дороги. В этих снежных горах имелись прорехи, выкопанные жителями города к своим калиткам, за которыми виднелись деревянные дома, занесенные снегом аж, почти под самую крышу. Глядя снизу, лежа в санях, у Карла складывалось впечатление, что жизнь в домах определяется наличием дыма из трубы, что говорило о том, что в доме кто-то ещё жив и этот кто-то борется как со снегом, так и с холодом. Мороз немного спал, но Карлу всё равно было очень холодно. Хотя его руки немного отогрелись, а ноги, так и вообще чувствовали себя более или менее комфортно, время от времени его пробирала холодная дрожь по всему телу.

Единственное место в городе, где снег расчистили по оконные проёмы, был как раз постоялый двор, куда обоз и завернул после долгой дороги. Ворота постоялого двора, были гостеприимно раскрыты настежь, а снежный покров внутри двора, был усыпан опилками и соломой и, эта дорога вела как раз к коновязи и далее в конюшню. Свирепая псина, размером с зайца, проворно вылезла из какой-то снежной пещеры, вероятно собачей будки, полностью засыпанной снегом, официально облаяла вновь прибывший обоз и так же проворно спряталась от греха подальше в свой сугроб.

Заботливые руки здоровенного мужика, с черною бородой, росшей прямо от хитроватых глаз, бережно извлекли Карла из теплых объятий дерюг и тулупов на холодок, приняли его на руки и, перенесли в теплое помещение постоялого двора. Сопровождался перенос тела криками этого самого мужика, – Посторонись, барин замерзает, готовьте баню ироды, да шевелитесь вы, бестолочи.

- Что орешь, горластый. Баня давно готова, и парок наведен, и венички пропарены, знай, ложись на полок и молись всем святым, - произнёс из чрева постоялого двора грубый женский голос. - Давай горластый, тащи его в баню на задки, а я вам пока стол соберу и девку с отваром и мёдом пришлю, - пробасил тот же голос.

Так, на руках рослого мужика, Карл оказался в теплом помещении предбанника. Этим же мужиком, он был полностью раздет и разут, вытряхнут из мундира и лосин, полностью лишен нижнего белья и водворен в соседнее помещение. Вот где был самый настоящий, горячий ад, только без чертей со сковородками, но с одним окошком на стене и большим чаном с кипящей водой, обложенный камнями, стоявший посередине помещения, от которых и исходил этот адовый жар.

Что происходило с Карлом потом, он вспоминал всю оставшуюся жизнь. «Я прошел через все муки ада. Меня хлестали ветками с листьями, поливали водой, чем то обмазывали, а потом поливали водой. А затем повторяли всё то же самое во второй раз. Третий раз я помню плохо, пот заливал мне лицо, крепкие руки русских мужиков, меня мяли как тесто, возвращая мою немецкую кровь и плоть к жизни, не только в конечностях. Наверное, когда я молился Всевышнему о прекращении адовых мук, он меня слышал. Меня бесцеремонно, под руки, совсем голого, мужики перенесли в прохладную комнату и усадили на прохладную скамью, сидя на которой я почувствовал себя как в раю. Сами же возчики, с криками и гиканьем, никого не стесняясь, полностью голые, с раскрасневшимися от адова жара телами, выскакивали на улицу, на самый мороз, и с разбега прыгали в высокие сугробы. Мало того, при этом они ещё и обтирались снегом, нисколько не страдая от этого, а я в очередной раз падал в обморок от этого веселого зрелища».

Однако, когда уже слабо сопротивлявшегося Карла ввергли в очередной раз в парилку, то его больше никто не бил ветками, не обливал водой, его просто положили на средний полок и оставили в покое и неге, которые он впитывал в себя как морская губка. Карл расслабился, вдыхая ароматы хвои и лиственницы, которые затем сменили запахи каких-то трав и он, отогретый и расслабленный, немного вздремнул.

- Барин, а барин, пора вылезать. Хорошего то понемножку, мы и так тут немного запарились лишку, - пробасил здоровенный мужик, поднимая Карла и ведя его в предбанник, где уже висела его форма, вычищенная и опрятная, а его нижнее бельё было отстирано и сохло на веревке под низким потолком. - Да они тут помешаны на чистоте, постоянно моются в бане, вон и сидят все лица красные и довольные, бороды черные и пышные. Сами мужики здоровые и жилистые, потные, с отметинами на спинах и боках, то ли от порки, то ли от сабель. С такими бывалыми мужиками и волков в лесу не страшно, да вообще можно никого не бояться – рассуждал разомлетый Карл.

- Угощайся любезный, - с этими словами, Иван поднес Карлу глиняную кружку с горячим отваром и, как маленькому мальчику вложили в рот ложку с ароматным луговым мёдом.

После чаепития, почувствовав себя заново рожденным, Карл оделся в свою форму, сунул ноги в валенки, накинул на плечи овчинный тулуп, надвинул на лоб свою треуголку и как малое дитя, был за ручку отведен на постоялый двор к столу, ломившегося от обильной русской еды.

Карл, сам себе честно признался, что такого обилия еды он не видел никогда. Скупая немецкая щедрость, к которой он привык с детства, казалась ему просто стороной жизни в германских землях. Но здесь в России, он впервые был накормлен как породистый жеребец, добрым хозяином. После первой плошки капустного супа с мясом и сметаной, с коротким названием – Щи, которые он смолотил, ловко махая деревянной ложкой, он по традиции немного отпрянул от стола, ибо почувствовал, что первый голод был утолён. Один из сопровождающих обоз Рижских купцов по имени Альберт, на немецком языке объяснил ему, что это только начало трапезы, так, для затравки желудка. Основная же трапеза ещё впереди и ему надо быть готовым по возможности съесть, всё то, что перед ним поставят. А если он не съест, то это будет кровная обида хозяевам дома. - Привыкайте господин барон вкушать простые и вкусные блюда, тут вам не Германия. Тут еда дает силы бороться с теми же морозами, от коих вы чуть не отдали Богу душу – поучал Карла Рижский купец Альберт.

Карл перекрестился по лютерански на православные образа в углу трапезной, про себя прочитал молитву, и с Божьей помощью принялся поглощать куриную ногу, с хрустящей корочкой, запечённую с луком, чесноком и сметаной в большой русской печи. Расправившись с ножкой, Карл элегантно поддев кусок жареной баранины из общего блюда своим кинжалом, положил его себе на деревянную тарелку и, делая вид, что не особо то и голоден, не торопясь принялся его по кусочкам резать и класть себе в рот. Надо отметить, что кроме ложек и ножей никаких приборов на столе не было. Душистый каравай серого хлеба, его попутчики отрезали крупными ломтями, прижимая каравай рукой к груди. Приготовленное мясо, мужики брали прямо с блюда, кто-то управлялся ножом, а кто-то и голыми руками. Пили гости в основном пиво или «Первач» громко чокаясь глиняными кружками. Карлу как самому молодому налили изумительного вишневого компота, который он еле-еле вливал в себя из-за забитого под завязку жующего рта. Рижский купец, поняв страдания Карла, лично налил ему кружку пива, к которому Карл уже успел привыкнуть на родине. Пиво было неплохим, но в сравнении с пивом в пивной его родного города или пива с Рижского рынка, местное пиво явно проигрывало своей слабостью и немного горчило.

Стол был уставлен простыми блюдами с простой крестьянской едой. Прикинув в уме приблизительную стоимость всех этих яств у себя в Германии, Карл пришёл к выводу, что это будет не так уж и дорого, а учитывая, что он находился на окраине империи, то и вообще сущие пустяки или пфенниги. И экономное начало его сущности отступило на второй план, предоставив место чревоугодию. В середине стола дымились только что вынутые из печи с румяными боками, вкусно пахнущие белым хлебом пироги с мясом и расстегаи с рыбой. Мясо дикого кабана, молодого барашка на ребрах с запечённым жирком, а так же печёная в печи курица, были распределены крупными нарубленными кусками по всей площади стола в деревянных или глиняных плошках, чтобы все присутствующие не тянулись через весь стол за понравившимся куском. С хорошо приготовленного мяса, стекал жир на дно этих плошек, и опытные чревоугодники макали в этот жир толстые куски пахучего серого хлеба с ароматной корочкой, и с причмокиванием отправляя этот немудрённый деликатес себе в рот. Но больше его поразило разнообразие различных солений выставленных на столе в высоких мисках. Огурцы и капуста, чеснок и какая-то душистая трава, торчали из глиняных мисок, иногда перевешиваясь через край и, уже из них, мужчины извлекали соленья просто пальцами и, либо сразу отправлялись по назначению в рот, либо аккуратно укладывались в тарелки к остальной еде. Наверное, это был такой небольшой пир местного значения, но тот же купец ему разъяснил, что сегодня суббота, банный день, а после бани в России как следует выпить и закусить – святое дело. Наверное, из экономии, но бутыли и кувшины с алкоголем на столе не стояли, просто две подавальщицы смотрели, у кого из мужиков заканчивался напиток, тому и подливали по самые края, иногда разбрызгивая на стол или на руки пьющего. Это не вызывало какой либо неприязни к девицам, а даже наоборот, мужики как дети радовались и что-то там говорили про «полную чашу в доме». Две девицы старались, как могли угодить гостям, подмигивали, улыбались и смеялись скабрезным шуточкам, получали шлепки по округлым задницам, спрятанным под кучей юбок, и от этого ещё больше громко хихикали. Ничего нового, в Германии, в славном городе Ганновере в пивных и трактирах всё то же самое, к чему Карл успел привыкнуть на службе у герцога.

Карл был юношей наблюдательным и запоминал, как русские мужики пили «Первач», смачно вливая его в себя одним махом, а потом закусывали солеными огурцами или квашеной капустой. Странно, но за столом он провёл уже довольно длительное время, при этом он поглощал еду, особо и не отставая от товарищей по дальней дороге, а чувства насыщения он как-то и не замечал, оно просто не приходило. – Наверное, это и есть русский дух и русская традиция, которые в него вбили в бане ветками с листьями. Отпишу родным письмо, они и не поверят. Чтобы стать в России своим человеком и не пропасть на её просторах, надо быть избитым ветками, пропариться в бане, а потом сесть за стол с теми, кто тебя нещадно колошматил, выпить с ними «Первача» и петь песни после трёх кружек. Чудеса, да и только, - рассуждал Карл, запивая пивом очередной кусок мяса, вставший поперек горла.

Конечно у себя на родине, он ни в жизнь никогда бы не сел за один стол с кучерами, возчиками, приказчиками и купцами. Потребовал бы себе отдельный чистый стол и попивал бы себе пиво со свиной рулькой и тушёной капустой. Но сейчас другой случай. Эти бородатые мужики, спасли его от неминуемой смерти от холода, согрели и довезли до города Изборска, отогрели в бане, как он потом узнал, топившейся «по-чёрному». А теперь его обильно кормят, и никто не требует с него платы за еду, которую он поглощает с ними с одного стола.

Рижский купец Альберт, пока Карл допивал своё пиво, договорился с хозяйкой постоялого двора о ночлеге молодого господина. Немного погодя, сидя на лавке, Карл стал клевать носом, а две дородные белокурые девицы с выдающимися формами, просто кровь с молоком, взяли его под белы рученьки, и подняли полусонного Карла из-за стола и, практически отнесли его на второй этаж в комнату, где в углу уже было сложено походное имущество Карла, его оружие и дорожные сумки.

В этот раз, под шутки и смешки двух девиц, он во второй раз за день, был бережно извлечён из своей формы, вынут из валенок и так же бережно уложен на топчан с матрасом, пуховой подушкой и постельным бельём. Пуховое одеяло приняло молодого дворянина в свои мягкие объятия, Карл почмокав во сне губами, повернулся на бок и блаженно засопел. Одна из девиц, самая боевая, выпроводила свою подружку за дверь. Закрыла дверь на засов и, потушив свечу, скинула с себя ночную рубашку, быстро запрыгнула под одеяло, крепко прижимаясь к теплому телу Карла. Старый проверенный способ и замечательный повод. Что бы окончательно отогреть человека к нему необходимо прижаться нагой женщине, и тогда он точно не заболеет, а холод покинет самые глубокие закоулки тела мужчины.

Карл проснулся утром, прижатый к бревенчатой стене своего номера тёплой спиной спящей белокурой девицы. Бывало, что он просыпался после бурной ноченьки, тогда девицы либо лежали на его плече, либо закинув ногу на ноги Карла, но вот чтобы его впечатали в бревенчатую стену, такое могло быть только в этой стране. Наверное это очередная русская традиция.

В этот предрассветный ночной час, где-то в сарае дико закукарекал петух, и ему сразу ответили его собратья по перу и кукареканью из соседних домов. Утро то оно и есть утро, только вот на дворе ночь непроглядная, а обоз раньше, чем засветло, в дорогу не соберётся. Девица, разменяв третий десяток своей жизни, и будучи опытной работницей придорожного заведения, обнаружив шевеление молодого человека, повернувшись к Карлу своими очень даже приличными формами, обхватила несчастного барона руками за плечи, запечатала его рот сочным и жарким поцелуем. Крепкими руками притянула к себе Карла, который и не думал сопротивляться, при этом жарко шептала ему на ухо такое знакомое ему родное слово – «komm schnell, mein lieber».

Через некоторое время, уставшие они отвалились друг от друга. Девушка, даже не отдохнув, натянула на себя свою ночную рубашку, сочно чмокнула Карла в губы и одев короткие валенки, испарилась за дверью, оставив Карла одного в блаженной неге и мыслях которые роились у него в голове.

А мыслей у него накопилось немало, и пока есть время, он решил немного подумать, вспомнить недавно прошедшие дни, сделать выводы и построить планы на ближайшее время.

Примерно месяц назад, судьба решила, что его вольготная жизнь у престола герцога Карла (1) слишком уж расслабляет молодого барона, которому на роду написано проявлять героизм и плодить подвиги во славу отечества. Судьба, в виде письма из России резко изменила свое благодушное направление, и в приказном порядке отправила его в страну, где находился его старый друг детства Антон Ульрих, в Россию. Антон находился в России в качестве супруга одной важной особы, и правящий дом имел на него свои грандиозные планы.

Замок Мюнхгаузенов и замок герцога Фердинанда, находились недалеко друг от друга в окрестностях Ганновера, и когда отец Карла умер, герцог учредил опеку над мальчиком и как добрый сосед взялся за его воспитание, а за одно и за воспитание своего сына Антона, который был старше Карла на пять лет. Поначалу мальчишки сторонились друг друга, но как-то набедокурив, разбив горшки с цветами, они оба оказались на скамье с голыми задницами и каждый получил по пять ударов розгами в качестве наказания и нравоучения. Вот с этих пор они ещё крепче сдружились, и до самого отъезда Антона в Россию. Юноши были - не разлей вода приятели. Несмотря на то, что Карл был младше, он уже к тринадцати годам был практически на голову выше Антона, шире в плечах и сообразительнее. Антон же был немного флегматичен и интересовался больше науками и книгами. А вот Карл больше уделял времени обучению воинским наукам, фехтованию, стрельбой, верховой ездой и всем тем необходимым, что должен знать будущий офицер. Карл и Антон получили домашнее образование, одно из лучших, ибо их учителями были преподаватели Ганноверского университета. Герцог не жалел средств на мальчуганов, по той простой причине, что на самом деле род герцога и род Мюнхгаузенов были дальней роднёй где то в восьмом колене по восходящей линии, а следовательно помогать родне, святой долг каждого немецкого дворянина.

После отъезда Антона в Россию, чтобы Карл не скучал, новый герцог Карл 1, после смерти своего отца герцога Фердинанда, определил его в свою свиту пажом, чтобы этот подрастающий сорванец был при деле и на глазах. Даже десяток розог по баронской заднице, иногда не могли отбить у него охоту пошалить. А так при деле, всегда на глазах, ну и воспитание в духе немецкого рыцарства продолжалось с удвоенным натиском.

В один из вечеров, отдыхающий с друзьями и подружками в пивной «Старая Дева» в самом центре Ганновера, барон стал свидетелем, как младший офицер свиты герцога пытался пробиться к его столику сквозь толпу веселящихся жителей и туман табачного дыма. Веселые девицы потискали молоденького офицера, ухажёры девиц подтолкнули его в бока и силою законов физики, он наконец-то вылетел из толпы прямо к столу барона.

- Господин барон, вас срочно вызывает к себе его светлость, - быстро протараторил посланец Пауль и проглотил слюну, рассматривая расставленные по столу кружки и закуски.

- Пауль, дружище, переведите дух, выпейте с нами немного пива, закусите, чем Бог послал, расскажите по поподробнее, что за переполох, к чему такая спешка?

Посланец Пауль присел на край скамьи, получил из рук барона пивную кружку, сделал несколько больших глотков, удовлетворенно крякнул в кулак и начал свой короткий рассказ. – Карл, сегодня пришло письмо от его светлости Антона Ульриха, из России. Когда наш любимый герцог прочитал его, то тут же вызывал меня и срочно отправил искать тебя и срочно доставить тебя во дворец. Больше мне ничего не известно.

- Скажи Пауль, а сколько ты знаешь пивных в городе? – Поинтересовался Карл у Пауля, который присосался к кружке.

- Ну Карл, примерно с десяток точно знаю.

- А почему ты пошел в «Деву», а не в другие пивные?

- А где тебя ещё искать? Весь город знает, что ты тут любишь после занятий пить пиво и не только… - Пауль благоразумно отвернулся от девиц, сидящих за столом.

Карл ухмыльнулся отводу глаз Пауля от трех девушек, скрашивающих их вечер, и в полголоса произнес – Пауль, а начни меня искать с самой дальней пивной в городе, а потом через час, полтора, найди меня тут, за этим столом, скромно попивающим пиво в одиночестве, и за чтением «Истории Рима»? Как тебе такое предложение?

- Но Карл? Меня же их светлость на гауптвахту отправит.

- Не отправит, дружище, не отправит. Наш герцог, добрейшей души человек, как и его отец, так немного побурчит и всё. И да, присаживайся с нами, пей что хочешь, ешь не стесняйся, а ровно через час мы покинем это Богоугодное заведение.

Ровно через час, барон в сопровождении Пауля выдвинулся из пивной в сторону дворца герцога неся на плече бедного Пауля, который не сдержался на дармовщинку и только благостно пускал слюни, облокотившись на крепкое плечо Карла.

- Долго же ты шел к своему сюзерену, мой мальчик, - начал отчитывать добрейший герцог Карл 1, стоявшего перед ним навытяжку, Карла. – Где тебя носит, я уже два часа тебя ищу с собаками по всему Ганноверу и окрестностям.

- Ваша светлость, как только Пауль нашел меня, я сразу же предпринял меры к скорейшему прибытию во дворец. Я отказался от скромной кружки пива, быстренько доел вяленый свиной хвостик и вот я тут. Раз вы меня ищите, значит что-то срочное. – При этом Карл покосился на свору охотничьих собак, спокойно лежащих недалеко от камина и судя по сытым мордам, не покидавшим дворец и не искавших Карла по всей Германии.