Ересь Песков Времён: Сломанный Круг

— Гномы — мастера рун, — сказал Бараздар, заметив её взгляд. — Это наша сталь и наша воля. Они эффективно превращают жар угля в чистую магическую энергию, питающую сложный мотор — гибрид механики и чар. Без них состав был бы просто кучей железа, а так он мчится быстрее ветра, не тратя ни куска угля впустую.

Тряска усилилась. Поезд вырвался из туннеля и влетел в крутой поворот. Вагоны качнулись, Арани ахнула и вцепилась в край стола — сердце заколотилось. А если обвал? Или рельсы сломаются? Она всегда мечтала о поезде, но реальность пугала: шум, вибрация, ощущение, что весь мир несётся в пропасть. Бараздар только рассмеялся:

— Руны не подведут!

В вагон вошёл другой гном — коренастый, с масляными руками и угольной пылью на бороде. Машинист или его помощник, — взглянув на него, подумала Арани. Он зыркнул неприветливо, но для Арани оказался почти спасителем: с его приходом «пир» наконец закончился.

— Ладно, иди отдохни, — проворчал Бараздар, кивая на койки в конце вагона.

— Спасибо... г-господин, за угощение, — выдавила она.

Господин — непривычное обращение, но в королевстве гномов Беланкор оно требовалось. Люди вроде неё не были гражданами и не имели полных прав — лишь наёмная рабочая сила, которую могли выгнать в любой миг. Бараздар в Ржавой Кирке был их господином, отвечал за судьбы. Ей казалось это несправедливым, но отец строго наказал: «Веди себя почтительно, слушайся».

Арани, переваливаясь с боку на бок — живот был набит под завязку, — доковыляла до койки. Матрас был жёстким, набитым сеном, но выбирать не приходилось. Гномы зашептались, посмеиваясь.

За окном уже темнело. Леса сменились скалами, а небо усыпали звёзды. Она пыталась вслушиваться в их разговор — гномий язык она зубрила годами, Бараздар хвалил за старания, — но шум поезда мешал. Уловить удалось обрывки: о погоде, рунах, ремонте, поставках угля. Вскоре наскучило.

Поезд снова тряхнуло — сильнее прежнего. Арани сжалась, пока толчки не улеглись, и сама себе фыркнула: Хотела ехать — вот и ехай. Постепенно шум колёс стал убаюкивать.

Лёжа на койке, Арани уставилась в потолок, а потом — в окно. Звёзды мерцали холодно, как далёкие огни. Она думала: Что они такое? Бараздар рассказывал: «Гномы верят: звёзды — души великих мастеров, вознёсшиеся на небеса; их свет — вечные руны в небе». Но могут ли они двигаться? Гаснуть, как свечи? Умирать, как люди?

Поезд мчался в ночь, мысли кружили. Арани вспомнился разговор с отцом пару дней назад — о прошлом, о матери, о побеге из Алийской империи, о том, как они, измученные, переходили заснеженные Уфальские горы и наконец достигли границ Беланкора. «Мы не просто беженцы, дочка. У нас тайна, которая может нас уничтожить...»

1.9 Восемь лет назад: Дорога беженцев

Поезд гудел в ночи, руны на перегородке ровно светились голубым. Арани закрыла глаза — и воспоминание ожило. Два дня назад, в их доме в Ржавой Кирке. Вечер. На потрескивающей печи закипал чайник. На улице стоял июнь, но было не жарко: через открытую дверь в дом тянуло прохладным горным воздухом.

Вся семья собралась за столом: Арани, Оскар, Густав и Уинстон. Почти месяц назад, 23 мая, ей исполнилось уже 14 лет. Через два дня она отправится с Бараздаром в столицу на экзамен в Техническую Академию гномов. Отец собрал их на важный разговор.

Уинстон положил на стол чёрный хлеб, поставил кувшин с ароматным мёдом. Вскоре чайник засвистел. По кружкам разлили кипяток. Густав заговорил, Арани слышала только отца — его ровный, тихий голос.

— Ты спрашивала, почему мы не возвращаемся. Пора рассказать всё, как было, — начал он негромко. — Тогда, после Тоэльсгарда… мы поняли: нас гонят, как зверей. За нами шли не солдаты, а те, кто собирает жертвы, хладнокровные убийцы, одни из лучших в империи.

Он перевёл взгляд к окну, за которым темнели горы. Вот что он им рассказал, слово в слово:

***

Наша поимка и убийство перестали быть тайной — стало только сложнее. Розыскные листы с нашими описаниями и наградой — как те, что на заставе — разлетелись, словно вороны. Оскар шептал по ночам: «Они найдут нас, папа». Иветта сжимала Ани крепче, а Уинстон только качал головой: «Движемся быстрее. Но незаметно».

Пару дней мы двигались на северо-восток, в сторону главной дороги к перевалам. Мы петляли просёлками, избегая деревень. Ночи были холодными; мы жались в куче под плащами, Ани спала на груди Иветты, Оскар дежурил с деревянной палкой в руке, пока не засыпал — мальчишка, а уже воин.

На закате второго дня показался тракт — и наши сердца сразу замерли. От весенней слякоти и недавних дождей дорога превратилась в жидкую грязь, которую месили тысячи ног и колёс. Не мы одни решили, что Беланкор безопаснее. Тракт к перевалу был забит. Тысячи беженцев тащились на восток — грязные, голодные, отчаянные.

У самого тракта, чуть в стороне от колеи, сидела женщина в разорванном синем платке. Перед ней на расстеленной тряпице лежали две серебряные ложки, детский шерстяной чулок и медный образок без цепочки. Рядом стоял мальчик 7 лет, босой, с опухшими от грязи ногами, и держал на руках девочку, совсем маленькую, почти кукольную. Она не плакала — только смотрела мутными глазами в пустоту.

К женщине подошёл торговец с осликом. Присел, повертел в пальцах одну ложку, попробовал зубом край и поморщился.

— За всё — полкаравая, — сказал он.

Женщина глядела на него так, будто не поняла слов.

— Это серебро, — вздохнула она, — настоящее. От матери осталось.

— Тогда и жри серебро, — пожал плечами торговец. — Хлеб дорожает каждый час.

Мальчик не вмешивался. Только крепче прижал сестру и смотрел не на торговца, а на каравай в его сумке. Так смотрят собаки, которых давно не кормили. Женщина опустила голову и кивнула. Торговец бросил ей половину чёрствого каравая, собрал ложки и ушёл. Она долго не двигалась. Потом отломила крошечный кусок, вложила девочке в рот, второй — мальчику. Себе не взяла ничего.

Иветта отвернулась. Я видел, как у неё дрогнули губы.

— Не смотри, — сказал я.

Она ответила не сразу:

— Тут слишком много горя. Я не могу не смотреть.

У кого ещё оставалось золото, выменивали его за скудную еду у торговцев, что слонялись по обочине. Большинство, скорее всего, так и останутся в лагерях перед южным перевалом — их не пропустят — они будут там умирать.

По краям валялись те, кто уже не дошёл — их оттаскивали, чтобы не мешались. Над дорогой кружили стервятники. Стаи диких псов потеряли страх — рычали, вырывали мешки из рук ослабевших. То и дело двигались конвои — телеги с припасами. Однажды мы встретили армейскую часть, быстрым темпом обгонявшую всех волочащихся. Солдаты в кольчугах сидели верхом, лица каменные, копья наготове; они не смотрели на нас, но их присутствие висело, как занесённый топор.

Но самое ужасное в этой процессии было не движение, а воздух. Антисанитария жила в каждой луже. Запах испражнений, разложения и смерти — густой, как туман, обволакивал нас. Я видел, как один пёс оторвал и утащил руку от мертвеца — и никто не остановился, только Иветта отвернулась, прижимая Ани к груди. Каждые десять шагов слышался кашель — глубокий, рвущий грудь. Это было вопросом времени, когда вспыхнет зараза.

Периодически сновали проверяющие — люди в плащах с церковными инсигниями или просто разбойники под маской закона. Они то и дело выдергивали кого-то из толпы: по приказу, если замечали «еретика», или ради наживы, хватая за мешок. Хорошо, что мы, как могли, поменяли внешность. Я побрился налысо, надел старые очки Уинстона — теперь выглядел, как городской клерк. Иветта перекрасила волосы в каштановый цвет отваром из коры, убрала их под платок. Уинстон так вообще помолодел, сбрив бороду. Лица мы вымазали копотью и грязью, одежда — сплошные лохмотья. В толпе нас было не отличить — не от прежних, а от сотен таких же, серых от пути.

Проверяющие дважды цеплялись к нам. Первый раз я кивнул на Уинстона и на наши бумажки, загодя измазанные в грязи и пахнущие овечьим жиром. Второй проверяющий оказался более приставучим. Он был в сером плаще с нашитым знаком церкви — не инквизитор, но из тех, кто слишком любит власть, когда она чужая и безнаказанная. Нос длинный, глаза водянистые, пальцы в перстнях. Он шёл вдоль телег, заглядывал под пологи, щупал мешки носком сапога.

— Младенец есть? — спросил он резко, остановившись у нашей повозки.

Иветта прижала Ани к груди так, что та пискнула. Я уже открыл рот, но Уинстон кашлянул раньше — сухо, с надсадом, как старик на холоде.

— Нет младенец уже, милсударь, — буркнул он и плюнул в грязь. — Третий год уже пошёл. Только толку-то? Второй день жар. Вся в пятнах была ночью. Не знаем, что уже делать.

Человек в плаще брезгливо отшатнулся, но всё же шагнул ближе и дёрнул край одеяла. Иветта не вздрогнула — только опустила глаза и сипло прошептала:

— Святой милостью, не трогайте. С утра и у старшего горло свистит. Боимся и за него.

Оскар, смышлёный малый, закашлялся так, будто лёгкие выворачивало наизнанку. Согнулся, схватившись за грудь. Получилось у него страшно, слишком по-настоящему. Человек выругался, прикрыл нос рукавом и сделал шаг назад.

— Чтоб вас, — процедил он. — Езжайте. Мой вам совет: бросьте её в ров, а то туда всех закатают.

Он ушёл дальше, к другой повозке. Мы молчали, пока его спина не растворилась в толпе. Только тогда Иветта отняла ладонь от головы Ани — вся мокрая от пота. Его совет звучал ужасно.

— Молодец, — шепнул я Оскару.

На пятый день, к полудню, на горизонте показалась развилка. Узкая, почти чистая дорога уходила на север к перевалу — туда нам и надо. Там не было ни людей, ни псов.

— Наш поворот, — сказал Уинстон, не поднимая голоса.

Мы переглянулись. Толпа больше не будет прикрывать нас. На открытой дороге каждый взгляд — как стрела. Но там — Очаг у Гор. Там — Торк, если он ещё ждёт. Там — наш единственный шанс пройти.

Уинстон повёл лошадёнку с колеи. Колёса скрипнули, освобождаясь от вязкой грязи. Едва мы свернули, как сзади раздался крик — резкий, как удар хлыста:

— Стой!

Грудь стянуло железным обручем. Я замер, вцепившись в край борта. Разве это конец? Только-только вырвались из той трясины, и вот — уже петля. Шум толпы ещё гудел справа, а впереди, на чистой дороге, только ветер шуршал в кустах, да горы маячили, серые и равнодушные. Уинстон резко натянул вожжи, лошадёнка заржала, фыркая — и остановилась.

К нам подскакали двое. Всадники в потрёпанных кожанках, с копьями на перевес и мечами у пояса — не солдаты, но и не бродяги. Лица обветренные, бороды в пыли, глаза прищурены от солнца. Один — коренастый, с седой прядью через лоб, другой — помоложе, с кривым шрамом на щеке. Они осадили коней по бокам повозки, тень от древка копья упала на нас.

— Кто такие? — рявкнул седой, наклоняясь в стременах. Голос хриплый. — Куда направляетесь?

Я открыл рот, но Уинстон опередил — спокойный, как всегда, только пальцы на вожжах побелели. Он не спешил, но и не дрожал: знал, что паника выдаст нас быстрее.

— Милсударь, Тошкины мы, — сказал Уинстон ровно. — Из-под Ржавой. В Очаг у Гор едем. Дядя-кузнец зовёт. Соль да верёвки везём.

Седой нахмурился, прикидывая. Его взгляд скользнул по нам: по моей лысине, очкам, грязным лицам; по платку Иветты, под которым прятались каштановые пряди; по Уинстону, теперь гладко выбритому, как городской купец. Оскар замер, затаив дыхание. Ани шевельнулась на руках Иветты, но та прижала её крепче, шепнув что-то успокаивающее — старые слова, наверное, про Живу и добрую дорогу.

— Тошкины? — переспросил седой, сплюнув в пыль. — Брат у меня там жил, мельник. Не припоминаю вас.

Уинстон кивнул, не моргнув:

— Может, и не встречались, милсударь. Мы с окраины, отец мой скотом торговал. А родственники — в Очаге, дядя пишет, работы полно после зимы. Припасы везём.

Седой помолчал, ковыряя копьём землю. В глазах мелькнуло что-то — не подозрение, а усталость. Он вздохнул, и грусть проступила на лице, как трещина в глине:

— Очаг у Гор... Нет его больше. Инквизиция сожгла неделю назад. Еретики, говорят, — шептали старые песни, молились не тому. Никого не пощадили. Только пепел да вороны. Если родственники ваши там были... ну, бог с ними.

Молодой всадник, что доселе молчал, кивнул, глядя в сторону гор:

— А я пару дней назад видел — проезжала телега в ту сторону. Двое, муж с женой, тоже на север. С припасами. Может, и ваши остались в живых.

Уинстон чуть заметно расслабил плечи — но я видел, как он сглотнул. Я тоже сглотнул и подумал: Пара? Торк с кем-то? Или просто совпадение? Седой помахал рукой, отгоняя мух, и заговорил:

— Ну, может, и повезёт. Ладно, проезжайте. Только осторожно — в горах сейчас волки и хуже.

Они развернули коней, и пыль взвилась, осыпав нас. Уинстон щёлкнул вожжами — тихо, без рывка. Повозка тронулась. Мы не оглядывались. Сердце всё ещё колотилось, но дорога впереди уже казалась чуточку шире. Очаг у Гор — ещё ближе. Торк ждёт. Или нет. Эта остановка напомнила: каждый вопрос теперь — как нож у горла. И такие деревни — не редкость.

После той остановки мы ехали молча — колёса повозки поскрипывали, лошадь фыркала. Солнце клонилось к горам, окрашивая небо в оранжевый. По карте Уинстона до Очага у Гор оставалась всего пара вёрст. Но когда деревня показалась, сердце сжалось: не очаг, а могила.

Пепелище ещё дымилось, как угли в остывшей печи. Дома — чёрные скелеты балок, провалившиеся крыши, сажа на всём, что осталось. Ветер подхватывал пепел, кружил его в вихре. Мы проезжали медленно, оглядываясь. Уинстон цокнул языком, правя лошадёнку мимо обугленной телеги.

В центре — обгоревший труп у колодца, скрюченный. Рядом валялась кукла, тоже чёрная. Я стиснул зубы. Ребёнок? Инквизиция не щадит. Всё сгорело в одном пламени: дома, жизни, надежды. На краю деревни, у свежего холмика земли, копал кто-то. Кто он? Выживший? Родственник? Или просто чужак, хоронящий чужих, потому что некому больше?

— Безумие, — проговорил Уинстон. — Империя жрёт сама себя.

Я кивнул, но слова застряли. Ужас был в этой обыденности: огонь прошёл, мир не остановился. Жертвы — просто зола на дороге. Оскар шепнул:

— Папа, а если нас тоже...?

Я сжал его плечо и ответил:

— Не сегодня.

Но в глазах у меня — та же грусть, что у седого всадника. Всё рушится. Слишком быстро. Мы могли ехать только вперёд, будто нас уже подхватило тем же вихрем.

Закат кровоточил над горами, алый и злой. Холм вздымался впереди — низкий, поросший кустами, — как сказал Торк в письме. И вот — поляна. Там стоял он. Одежда — потрёпанные штаны и куртка из оленьей кожи, на поясе нож. Оглядел нас цепким взглядом.

— Опоздали почти, — буркнул он голосом, похожим на скрежет камней. — Если б не явились до утра — тю-тю. Ушёл бы. Горы не ждут.

Я спустился с повозки, ноги онемели от дороги. Оправдался тихо:

— Застава, проверяющие. Дорога в кашу, конвой. Шли, как могли.

Торк хмыкнул, прищурив здоровый глаз. Шрам дёрнулся — как шов на лице.

— Ладно, понимаю. Времена такие. Инквизиция рыщет, как чума. Очаг сожгли на той неделе — еретики, мол. Я сам еле ушёл.

Он кивнул на повозку, на нас — оценивающе.

— Но с припасами, я гляжу у вас не густо. Хорошо, что прихватил резерв.

Вдруг он замер, поднял руку, указывая пальцем на закат. Мы повернулись все разом. На краю неба — точка. Маленькая, но растущая. Приближалась быстро.

1.10 Восемь лет назад: Лист и пепел

Поезд дёрнулся, руны мигнули — воспоминание Густава продолжилось, непрерывное, как нить. Его голос в голове Арани стал отчётливее, эхом той давней дороги, где каждый шаг мог стать последним. Он говорил, и она видела это снова: грязь, толпу, запахи...

Густав продолжил тихо, глядя в окно, где сгущались тени:

***

По алому небу, оставляя след искр, летел на длинном пылающем мече статный молодой человек в нашу сторону: фиолетовое одеяние, развевающийся на ветру плащ. Это был маг. Я слышал о них, но видеть — никогда. А этот... летающий на мече, как на крыльях бури, был сильный. Для таких, как он, прихлопнуть нас — раздавить муравьёв под сапогом. Надежда мелькнула: Может, пролетит мимо, по своим делам?

Но она тут же растаяла. Запахло озоном — резким, электрическим, как перед грозой. Точка выросла в фигуру; маг нырнул вниз — и, стоя на алом мече, завис над поляной. Холодный взгляд посмотрел на нас. Поднял руку — и фиолетовый дым сгустился вокруг него, формируясь в маски. Без слов, без угроз. Просто работа, как по уборке пыли.

Я хотел шагнуть вперёд, но Иветта остановила меня и сказала:

— Если я использую технику рода, я сгорю. Обещай, что уведёшь детей.

Иветта могла призвать силу природы, но цена была одна — жизнь. Эта магия выжигала разом. Тайная техника её рода для крайнего случая. Но сейчас выбора не было. На её лице, как от огня, проступили тёмно-оранжевые узоры — веточки и жилки листа вдоль скул и лба. Изумрудные глаза — твёрдые, решительные — задержались на мне и детях. Последний взгляд? — страшная мысль всплыла в голове.

Под её ногами вспыхнул знак — кленовый лист, широкий, с крошечными прожилками. Он постепенно разрастался в светящуюся печать. По коже рук и шеи побежали огоньки. Воздух запах смолой и свежесрубленным лесом. Маг перестал улыбаться, на лице появилось напряжение.

— Хмм… — произнёс он, и брови сошлись, — интересно.

Иветта ударила ладонью по земле. Корни вырвались из почвы, зелёные, светящиеся — и рванули к магу, как щупальца. Он взмахнул рукой, и фиолетовый дым сгустился в щит. Корни ударили — и рассыпались искрами.

Я держал Ани, прижимая к груди. Оскар вцепился мне в рукав. Воздух пах озоном и горящей смолой. Мы не могли ничего сделать. Только смотреть. В ту же секунду вокруг Иветты поднялся вихрь листьев — не настоящих, световых, но каждый резал воздух, свистя. Листья сложились в клинки и понеслись вверх.

— Играем, — скривился маг.

Он бросил вниз цепи — световые, с шипами, и маски рванули вперёд, раскрывая рты. Цепи звякнули о кромку вихря и распались на искры. Маски встретили зелёные клинки — те хрустнули, как лёд весной. На масках появились повреждения, они отлетели назад, слипаясь снова в лица. Фиолетовый меч под ногами мага наклонился, и он сместился в сторону, как будто вращаясь по невидимой оси — зелёный клинок пронесся мимо, срезав край плаща.

Иветта не дала ему времени. Вокруг её рук выросли две ветви — гладкие, будто отполированные. Она взмахнула — и ветви хлестнули по небу, превращаясь в плети с шипами-бутонами. Удар — и фиолетовый щит застонал, пошёл трещинами. Десяток мечей выстрелили вниз, как град. Иветта прикрылась куполом — прозрачная крона дерева развернулась над ней, удары зашуршали по листве, оставляя чёрные прожоги.

Кленовая печать под Иветтой раскалилась бело-зелёным. Я не мог отвести глаз: она пылала.

— Ты совсем сдурела, — крикнул маг сверху. — Ты сжигаешь свою жизнь!

Он попытался отступить. Фиолетовый меч развернулся под ним. Но Иветта была быстрее. Она раскрыла ладони. Между ними сформировался тонкий зелёный серп — прозрачный, как стекло, и такой же острый. Она взмахнула — раздался гул. Серп рванул вперёд. Маг замер. Его фиолетовые маски ухмыльнулись шире — он ещё не понял.

Потом алый меч качнулся. Маг хрипло выдохнул, кровь хлынула изо рта. Он попытался что-то сказать:

— Вы... всё равно... в клетке... Найдут...

Но его слова утонули в бульканье. Тело обмякло и рухнуло в кусты, ломая ветки. Воздух дрогнул, освобождаясь от невидимой хватки. Иветта опустила руки. Зелёное пламя побежало по её коже — сначала по пальцам, затем по запястьям, поднимаясь выше. Она повернулась к нам. Лицо ещё было её, но глаза… глаза уже горели.

— Густав, — прошептала она, и голос задрожал, — скажи Ани… скажи, что я любила её. Что я всегда буду рядом. Мне шепчут: у вас есть шанс.

Я шагнул вперёд, но Уинстон схватил меня за плечо.

— Нет! — закричал я. — Иви, нет!

Она улыбнулась — последняя, полная боли улыбка. Пламя взметнулось. Я закрыл глаза Ани ладонью, но звук… звук треска, как у сырых дров в костре. Запах — сладковатый, тошнотворный. Я зажмурился, но звук и запах всё равно врезались в память. Когда я открыл глаза, её уже не было. Только пепел на траве, и ветер, разносящий его по поляне.

Оскар ахнул. Ани закричала — пронзительно, впервые за дни. Я упал на колени. Мир сузился до этой пустоты. Я оцепенел. Я не слышал ветра. Не чувствовал рук. Только пепел. Мысли крутились тугим, бессмысленным клубком: За что нам это? Клетка... Если они нашли нас здесь, то смогут найти где угодно.

Я пришёл в себя не сразу. Обернулся. Торк уже был у края поляны — он бежал к лесу. За ним гнался Уинстон, догоняя. У первых деревьев они повалились в траву и сцепились. Я вскочил и побежал к ним, оставив Ани с Оскаром. Раздалось несколько криков.

— Не дёргайся! — прорычал Уинстон, кинжал блеснул у горла Торка. Царапина на коже, где пульсировала вена. Показалась кровь.

— Я на такое не подписывался! Маги, мать вашу! Вы не сказали про магов!

Я подошёл и посмотрел на него сверху вниз. Пепел Иветты ещё лежал на траве позади.

— Ты взял деньги, — сказал я тихо. — Ты обещал провести. Если сбежишь — мы тебя найдём. И сами прирежем. Не сейчас, так потом. Но обязательно убьём.

Торк глянул в мои глаза — и что-то увидел там. Может, отчаяние. Может, готовность пойти до конца.

— Ладно, — хрипло сказал он. — Пойдёмте. Но после перевала — мы друг друга не знали.

Я тяжело выдохнул. А Уинстон, поднявшись, произнёс:

— Надо идти. А их ритуал... фон Эрнер и его маги. Они не простят, но мы спрячемся. Возможно, в Беланкоре нас не смогут отыскать, даже если это магия поиска по кровавой метке. У нас ещё есть шанс, как сказала Иветта

— Да, она ушла, чтобы мы жили, — лишь сказал я.

Дальше были горные тропы — узкие, едва приметные. Торк связал нас верёвкой: он — первым, за ним я с Ани на руках, Уинстон с Оскаром — замыкали.

— Если один полетит — вытащим, — буркнул Торк.

Мы шли молча. Под ногами — камни, скользкие от мха. Под мхом — лёд. На одном карнизе я оступился, еле устоял. Торк и Уинстон могли не удержать, всех нас бы уже не было. Я стал ещё осторожнее, молил всех… и богов тоже. Я прижал Ани к груди. Она не плакала — только смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Тише, — прошептал я. — Мама с нами. Она нас ведёт.

Ложь. Но ложь, в которую я сам хотел верить.

На перевале, у седловины, ветер выл, как зверь. Снег скрипел под ногами, как стекло. Ани дрожала на моих руках, губы посинели. Я прижал её к груди, но холод пробирал насквозь.

— Здесь, — Торк указал на нишу под нависающей плитой, — ветра меньше.

Мы втиснулись внутрь. Уинстон растёр Оскару руки, пока он не захныкал от боли. Я укутал Ани в оставшиеся тряпки, но она всё равно плакала — тихо, надрывно.

— Прости, дочка, — прошептал я. — Прости, что не могу тебя согреть.

Иветта бы знала, как. Иветта бы спела песню, и Ани бы уснула. Но Иветты больше нет. Есть только холод, ветер и моя беспомощность.

На третьи сутки мы спустились к чёрному потоку — ледяная вода. Торк переходил брод первым, осторожно, проверяя дно шестом. Затем протянул верёвку, закрепил на валуне.

— Держись крепко, — сказал он. — Не отпускай.

Я пошёл с Ани на руках. Вода обожгла ноги холодом — ступни сразу онемели. Течение било в бок, пыталось сбить. Я сжал верёвку так, что костяшки побелели. Ани на моих руках всхлипнула от холода. Вода доходила до груди.

— Терпи, милая. Мама… мама хотела бы, чтобы ты была сильной.

Когда выбрались, Торк сказал:

— Ещё полдня — и граница.

В тот же вечер мы наткнулись на пастуший стан. Пастухи испугались, но узнали его. Дали нам тёплого молока. Один мальчишка посмотрел на Ани и сказал:

— Не плачь, малая.

Я тогда едва не разревелся. Он улыбнулся, пряча смущение. На рассвете вышли к Седлу Ворона. Там росла старая сосна, крючком. На ней сидела ворона. Глянула — и улетела к пикам. Торк сказал: «Хозяйка перевала проводила». Я не поверил, но спасибо ей всё равно сказал, на всякий случай.

На самой границе нас встретили не люди. Камни. Стоят два одинаковых камня, и между ними — низкий валун с резью. Торк сказал: «Подойди один, положи ладонь». Я положил, и руны вспыхнули, как уголь в горне. Потом вышли гномы — низкие, в серых плащах, с коваными перчатками. Старший спросил: «Откуда? Зачем?» Я сказал правду, что бежим от церкви. Он ответил: «Граница — не приют. Но и не ловушка. Пройдёте под нашим законом. Людей назад не отдаём». Мы заплатили сбор, Торк забрал оставшуюся долю — и исчез. Я был ему благодарен в любом случае.

***

Густав немного помолчал, глядя в окно и продолжил: