Ересь Песков Времён: Сломанный Круг

На мучительный вопрос Иветты повисла тишина, тяжёлая, как могильная плита. Я подошёл и крепко обнял её, вглядываясь в стену за плечом, и тихо произнёс:

— Я отправил ему весточку, Иви, зашифрованную, через купеческую артель под видом ценового листа. Книжный шифр, который он знает по Торговому Кодексу, пятому изданию. Но… не знаю, доберётся ли. В этом хаосе ни в чём нельзя быть уверенным.

Я сделал паузу, подбирая слова, которые обжигали язык:

— Мы сделали всё, что могли. Сейчас его жизнь в руках судьбы. Это жестоко, но это факт. Наша первая задача — выжить самим. Ради него. И ради Ани с Оскаром. Если мы погибнем, им уже никто не поможет.

Иветта не ответила, лишь крепче вцепилась в мою рубашку.

— Господин, это ещё не всё, — начал Уинстон, в его голосе звучали другие, пугающие нотки. — Боюсь, всё ещё сложнее, чем мы думали.

— Что ещё?

— Я использовал свои старые каналы, связался с надёжным человеком в Тоэльсгарде. Информация, которую я получил… она не укладывается в голове. Почти все, господин…

Уинстон прервался, сглотнул.

— Почти все побочные ветви рода — уничтожены. В одну ночь. Кого не нашли — значит, сожгли, утопили…

Я тогда похолодел, отстранился от Иветты и шагнул к Уинстону.

— Все? Но... кто?

— Те же, кто приходили к нам. Штормовые Птицы.

— Но… зачем? Политическая чистка? Матиас решил избавиться от всех возможных конкурентов?

— Слишком тотально для простой чистки, — покачал головой Уинстон. — Так не укрепляют власть. У меня есть лишь одно предположение, сколь бы безумным оно ни прозвучало, но за годы службы я видел всякое. Это похоже на ритуал чёрной магии. Кровавый. Масштабный. Иначе зачем столько жертв? Я не вижу другого объяснения.

Иветта ахнула и прижала руку ко рту. Я посмотрел в глаза своему дворецкому и начал понимать настоящий ужас происходящего. Детали мозаики начали складываться в чудовищную картину.

— А эдикт? — прошептала Иветта.

— Идеальное прикрытие, — закончил за Уинстон я. — Пока вся империя стоит на ушах, а инквизиция гоняется за младенцами, кто обратит внимание на то, что одна знатная семья творит в своей далёкой провинции? Они укрыли свою резню общим безумием. Пока все смотрят на младенцев и инквизицию, никто не станет считать мёртвых в одном роду.

В комнате воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим плачем Ани. Теперь я понял: за нами шли не просто убийцы, а жрецы. Нас вели к чему-то, о чём лучше было бы никогда не знать. Я отошёл к окну и, вглядываясь в обманчиво мирный сад, заговорил, скорее размышляя вслух, чем обращаясь к кому-то конкретно:

— Они загоняют нас в угол. С каждым днём становится всё сложнее.

Я повернулся, обводя взглядом свою семью.

— Ани… она слишком заметна. Скрыть младенца невозможно. Каждый кордон, каждая застава — это риск. И этот риск становится всё дороже. Взятки растут. Наши сбережения, всё, что мы копили годами, тают на глазах. Скоро у нас не останется ничего.

Иветта слушала, бледная как полотно.

— Бежать через границу на юг? — продолжил я, качая головой. — Что нас там ждёт? В южных королевствах позиции Церкви ещё прочнее, чем здесь. Там творится такой же беспредел, я уверен. Мы просто попадём из одной ловушки в другую.

Я подошёл к столу, на котором лежала карта губернии, и решительно провёл пальцем по массивной горной цепи на востоке.

— Остаётся только один путь — через Уфальские горы в королевство гномов Беланкор.

Уинстон, до этого молча стоявший в тени, кивнул, соглашаясь, и шагнул вперёд.

— В Беланкоре ни законы империи, ни Церкви ничего не значат. Гномы не терпят чужаков, но и не выдают беглецов. Это хороший план, господин. Однако есть сложности.

Он указал на карту.

— Северный перевал будет непроходим до середины лета, он всё ещё завален снегом. А южный… его перекроют так же плотно, как и всю границу. Если не сильнее. Отправлять туда патрули проще, чем контролировать сотни миль равнин. Без документов церкви или высших указов пройти будет практически невозможно.

Надежда в глазах у меня начала угасать, но Уинстон продолжил, и в его голосе появились новые нотки.

— Но это не единственные пути. Я сам вырос недалеко от тех мест. Я знаю, что есть и другие: старые тропы контрабандистов, пастушьи стежки, давно забытые проходы. Они опасны. Камнепады, дикие звери, погода… Без хорошего проводника, который знает горы, как свои пять пальцев, нам там не выжить.

Я посмотрел на своего верного дворецкого, в его взгляде блеснула искра решимости. Ужас последних минут сменился ясной, холодной целью.

— Сможешь найти? — коротко спросил.

— Попробую, — твёрдо ответил Уинстон. — У меня остались контакты. Люди, которые ведут караваны вне главных дорог и не задают лишних вопросов. Но за их молчание и риск придётся заплатить.

— Мы и так платим всем и за всё. Пусть лучше серебро исчезнет на тропе, чем наша кровь — на алтаре. Готовь всё необходимое — лёгкую поклажу, тёплые вещи, верёвки, крюки, запас воды и соли.

— Понял, — коротко ответил Уинстон.

— Тогда решено, — подвёл я итог. — Мы отправляемся в Беланкор через Уфальские горы.

Пока Уинстон искал проводника, мы немного выдохнули, гуляли в саду возле дома. Оскар играл с жуками. Мы с Иветтой, пока она держала Арани на руках, обсуждали, как впервые встретились, смеялись. На какой-то миг показалось, что всё вернулось в обычное русло, когда мы жили мирно и растили детей.

Прошло 2 дня, и Уинстон нашёл проводника по имени Торк. Времени расслабляться больше не было. Я был благодарен за этот миг, хоть и короткий. Торк был угрюмым горцем, который занимался контрабандой, щуплый, жилистый, с руками как корни. Через глаз у него проходил шрам, голос, как скрежет камней. «Поведу, если идёте легко и молча», — передал он через Уинстона. И цену назвал такую, что у меня зубы свело. Заплатили половину сразу, не торгуясь.

Мы выбрали путь через Змеиную Тропу — это узкий проход, где скалы смыкались, как челюсти зверя, но который уже был открыт после зимы. Встретиться должны были через 10 дней — место чуть за последним промысловым посёлком Очаг у Гор.

— 10 дней? Слишком долго. Каждые сутки на виду — это риск, — сказал я тогда.

— Сейчас каждые сутки на виду — вдвойне больший риск, — ответил Уинстон спокойно. — Дороги забиты: беженцы, реквизиционные обозы, патрули. На заставах меняют караулы, вводят новые списки. Сегодня ты «обговорил», завтра на воротах уже другой сержант с другими аппетитами. Поторопимся — нарвёмся на временную проверку, простои и лишнее внимание. И ещё — талая вода. Ко всему прочему добавились дожди. Речки вздулись, броды непроходимы. Через пару дней вода спадёт.

Я стиснул зубы — он был прав. Мы решили двигаться медленно.

День провели в кропотливых сборах, оставив в поклаже только необходимое: тёплые вещи, сухари, соль, бинты, верёвку, крюки, кремень и пузырёк с мятной настойкой. Уинстон прошил в подкладках тайники для серебра. Я снял с колёс железные обручи, чтобы не так звенели, и смазал оси салом, чтобы повозка шла тихо.

Пару дней мы жили, как крысы: по ночам собирали вещи, днём притворялись обычными торговцами. Каждый стук в дверь — как удар в грудь. Наконец пришло утро выдвигаться. И — злая насмешка судьбы — это был день рождения Ани.

Я вошёл в комнату, остановился у порога. На подоконнике — ломоть хлеба и капля мёда: так в их роду благодарили богов за судьбу. Иветта прижала к себе дочь, уткнулась носом в волосы — пахнут молоком и печкой.

— Моя ласточка… — прошептала она. — Прости, что дарю тебе дорогу вместо пирога. Пусть хотя бы дорога будет доброй.

Иветта опустилась на колени у окна и прошептала, глядя в небо:

— Дажьбог, Бог благодати, тепла, благополучия и светлой защиты. Жива, что даёшь сок молодому. Защитите мою ласточку. Пусть дорога будет доброй. Пусть враги пройдут мимо. Пусть она вырастет под твоим светом, Дажьбог, и твоей любовью, Жива. Она сняла с шеи тонкий шнурок с резной дощечкой — символ Коловрата, вырезанный её бабкой, — и повесила на шею Ани.

— Это теперь твоё. Береги.

Я смотрел молча. Я не верил в старых богов — но сейчас готов был молиться кому угодно, лишь бы выжить.

— Пора, — коротко сказал я.

Она кивнула, поднялась, вытерла слёзы. И будто оправдываясь, шепнула:

— Я пыталась верить в их новую Церковь, Густав. Пыталась. Но она снова принесла горе. Сначала они уничтожили мой род, запретили веру, а теперь творят это с нами, с этими несчастными детьми и всем народом. Я не буду просить их святого. Я прошу у тех, кто был с нашими предками.

Я не спорил — только кивнул. Забежал Уинстон.

— Поторопитесь, всадники куда-то уехали с заставы. Чем меньше людей, тем лучше. На всякий случай.

Я взял Ани на руки. Мы вышли без лишних слов. Всё небо было затянуто тучами. Мы уселись в повозку. На козлах — Уинстон, рядом со мной — Оскар, губы сжаты в тонкую полоску; с другой стороны — Иветта с Ани, укрытой плащом. Уинстон дёрнул вожжи. Я взглянул последний раз на дом, в котором мы скрывались. Повозка поехала по дороге.

Недалеко за городом виднелись столбы с повешенными — тени в сером свете, тела качались на ветру. Запах разлагающихся трупов достиг нас: сладковатый, тошнотворный — как напоминание о том, что ждёт ослушников. Но страшно было то, что мы уже привыкали к этому запаху смерти вокруг, как привыкаешь к дождю. Или пыли.

У ворот стояла хибара заставы — низкая, тёмная, с дощатым настилом. На перекладине — табличка с новыми печатями. Рядом стояли два стражника в кожаных безрукавках, третий с копьём у шлагбаума. Уинстон придержал лошадёнку, я поднялся на ступеньку.

— Документы, — лениво протянул ладонь усатый.

— Всё в порядке, — сказал я ровно и положил на стол кожаную папку. — Согласовано с капитаном вахты вчера вечером.

Второй стражник, костлявый, с желтоватыми глазами, переглянулся с усатым. Пальцами поиграл на столешнице.

— Ситуация сложная, — протянул он. — Приказы меняются. Нужна дополнительная проверка. Сверка. Для вашей же безопасности, разумеется.

Я услышал, как Уинстон чуть тяжелее выдохнул — знак. Я вынул небольшой мешочек, положил рядом. Монеты глухо звякнули. Усатый взял мешок, привычно подбросил на ладони, прикинул вес, заглянул внутрь. Губы скривились.

— Недостаточно.

Иветта молча сняла с волос заколку — тонкая серебряная заколка с рубинами в оправе. Её подарок от матери. Взгляд стражника прилип к блеску, как муха к мёду. Она положила её на стол.

— Это стоит в несколько раз дороже, — сказала она тихо. — Этого хватит вам надолго.

Они переглянулись — в дверь, в окно, — и кивнули.

— Проезжайте, — сказал усатый, уже пряча заколку в рукав.

Уинстон щёлкнул вожжами. Мы выкатились с настила, колёса слетели на песчаную дорогу. И тут дверь хибары распахнулась, вывалился ещё один — молодой, с красными ушами, держащий в руке розыскной лист с изображением. Он взвизгнул:

— Стой! Остановите их! Это они! Опасные разыскиваемые! За них награда!

— По коням! — взревел изнутри чей-то голос — старший, с тяжестью приказа. — Отряд — в погоню!

Уинстон ударил по вожжам, что есть мочи. Лошадь рванула, повозку качнуло, нас швырнуло к бортам. Я обернулся: из хибары выскочил начальник заставы в кольчужной накидке, лицо багровое.

— Где всадники?! — заорал он на стражников.

— Э-э… — костлявый замялся, опустив глаза. — Они… ускакали… за выпивкой… сейчас будут…

— Колокол! — рявкнул командир, но мы уже срывались вниз по колее, уносясь. Позади загремел тревожный колокол, кто‑то закричал, кто‑то засвистел.

Мы неслись. Иветта прижала Ани, я — Оскара; он не выпускал из рук своего деревянного коня. Я взглянул назад. Позади показался всадник, летел уверенно, на лице — злость и решимость. Медленно, но верно нагонял. Уинстон скомандовал:

— Густав! возьми вожжи.

Я, пытаясь не вывалиться на ходу, перескочил на козлы. Мы поменялись местами. Он был готов к смертельной схватке. Я выжимал всю скорость, повозка подпрыгивала и дребезжала. Воздух обжигал лёгкие. Но всадник догонял, неумолимо сокращая дистанцию.

Уинстон схватился за тяжёлый ящик с провизией, и когда всадник был уже совсем рядом, то с громким треском он вывалил его за борт повозки. Ящик упал прямо на дорогу, развернувшись торцом к преследователю. Лошадь преследователя заметила его в последний момент. Испуганно фыркнув, она резко сбилась с хода. Она могла либо прыгнуть, либо взбрыкнуть и уйти в сторону — лошадь выбрала второе. Рывок получился слишком резким, всадника едва не сорвало из седла. Повозка тем временем ушла вперёд на добрые десятки метров.

— Держит темп! — запыхавшийся Уинстон прокричал мне. — Сейчас снова пойдёт за нами! Задержать — задержали, но не факт, что надолго.

Всадник уже медленно обходил ящик. Лицо у него стало ещё злее, но в глазах появился едва заметный блеск — раздражение смешалось с азартом.

— Ладно, — сказал Уинстон.

Он вытащил горсть серебряных монет. На мгновение сжал кулак — затем, стиснув зубы, швырнул их назад. Серебро рассыпалось веером, ударяясь о камни сухим цоканьем.

Гнев на лице всадника сменился мгновенной жадностью. Он не стал останавливаться полностью, но скорость сбросил ещё — просто чтобы посмотреть, что именно там блеснуло. Лошадь, и без того встревоженная, почти остановилась. Всадник — или полубандит — приподнялся в седле, пытаясь глазами выцепить серебро среди пыли.

Повозка в это время уходила вперёд, наращивая дистанцию почти без риска. Жадность сделала то, что ящик начал. Мы неслись дальше. В какой-то миг я понял, что погони уже нет, чуть‑чуть сбавил ход, бережно, чтобы не сломать ось.

Кто бы не слышал… спасибо, — поблагодарил я кого-то про себя. Может быть, тех самых, кому молилась Иветта. Может быть, пустое небо. Я не верующий, но в тот момент я шепнул это.

***

В Ржавой Кирке показались первые лучи солнца. Сон развеялся, чувства — нет.

1.8 Прощание с домом и дорога

На утёсе стояла 14-летняя Арани в простом сером платье. Волосы трепал прохладный горный ветер, изумрудные глаза щурились от солнца. Стояла середина июня. Перед ней расстилался пейзаж наступившего лета: зелёные деревья, травы, цветы на опушках и горных лугах. Справа текла небольшая река, её воды направлялись на юго-восток и вдалеке, на границе горизонта, вливались в большую и полноводную реку Алдазаир. Слева — горы. Их белоснежные склоны отражали падающие лучи яркого солнца. Время близилось к 9 часам утра.

Арани уже была не тем ребёнком. Учёба продлилась годы, и где-то внутри была уверенность, что она добьётся того, чего желает, потому что это была уже не просто мечта — за ней стояли знания. Она ждала грузовой поезд, который вот-вот должен был показаться из-за холмов. Примерно раз в месяц он приезжал за каменным углем, добываемым в шахте.

Перестав всматриваться вдаль, Арани опустила взгляд: там лежала её родная деревня — Ржавая Кирка, где хватало и радости, и боли, где она выросла среди деревенских забот и учёбы. Её родной дом. Сегодня она его покинет. В сердце перемешивались разные чувства: страх перед новым, грусть от скорого расставания с родными, чьё тепло окружало её, воодушевление перед открывающимися возможностями — и другие, не все из которых она могла понять. Но одно она знала точно: эта картина навсегда останется с ней. Так выглядит её родина.

Размышления прервал гудок рунического поезда. Арани подняла взгляд: из-за холмов показался грузовой поезд примерно из 50 вагонов, напоминавший длинную гусеницу. По прибытии начнётся погрузка угля, а к вечеру поезд двинется, везя топливо для крупных литейных и кузнечных цехов гномов, расположенных в центральной части королевства Беланкор, недалеко от одноимённой столицы. В которую они и поедет на поезде, чтобы сдать экзамены, а затем поступить в академию на счетовода.

— Стоит поторопиться домой, чтобы ещё раз проверить собранные вещи и ничего не забыть, — проговорила Арани.

Она повернулась и начала спускаться по узкой тропинке, петляющей между камнями и кустами ежевики. Солнце пробивалось сквозь листву, отбрасывая золотистые блики на землю. Ветерок, что только что играл с волосами, теперь шептал в кронах, напоминая о лете. Арани спешила, вдыхая знакомый запах трав и земли — запах дома. С утёса тропа вывела её к окраине деревни, и вот уже показались первые избы с соломенными крышами.

Ещё ниже — колодец и широкая лужа, теперь заросшая травой. Тут её однажды толкнули в спину деревенские мальчишки: холодная вода, горькая грязь во рту, смех за спиной. Тогда Оскар влетел, махнул кулаком — и получил в 10 раз больше. А потом появился Оливер, встал между ними и Арани, и все затихли. «Дубину надо было взять», — сказал тогда Оскар вечером у печи, стоя на распухших коленях. А отец велел сначала думать головой. Арани улыбнулась краешком губ: всё это теперь будто из другой жизни, но оттого не менее живое.

От кузницы тянуло углём и горячим железом; в открытых дверях мелькал огонь горна. На лавке у забегаловки кто‑то спорил о цене на репу; из окошек пекарни пахло пирожками, и желудок предательски напомнил, что завтрак был ранним. Она прошла мимо двора, где когда‑то жила Ксения: колодец, крыльцо, те же скрипучие ступеньки — только косы на воротах уже чужие. Она вспомнила, как весело играла здесь с детворой в салки — звон детских голосов. Собаки, заметив её, лениво подняли головы и снова уткнулись мордами в лапы.

Ржавая Кирка шумела по‑летнему. Наконец, дорога вывела к её родному дому — скромной избе с резными ставнями. Арани замерла у калитки, вспомнив ту январскую ночь гаданий: свечи, зеркало, и вдруг — жёлтый глаз с чёрным зрачком, уставившийся на неё из глубины стекла. Испуг был таким сильным, что она закричала «Папа!», а отец потом успокаивал: «Это воображение». Но с тех пор в снах иногда мелькал тот взгляд — как напоминание о чём-то большем, тёмном, что таится в мире. Теперь, уезжая, Арани гадала: Был ли это настоящий дракон или просто детский страх? И почему воспоминание всплыло именно сегодня?

У своего дома она привычно толкнула калитку — та отозвалась знакомым скрипом. На пороге, по старой примете, коснулась косяка — «чтобы вернуться». Внутри пахло тёплым деревом и чистым бельём. На лавке ждал чёрный чемодан. Ремни были туго затянуты, но она всё равно раскрыла крышку и быстро пробежалась глазами по вещам: рубашки, тёплая кофта, тетради в обвязке, ножик в кожаном чехле, мешочек с монетами, завёрнутый в носовой платок. На самом дне — высохшая шишка из Уфальских гор, та самая, что когда‑то подарил Оскар «на удачу». Арани достала её, посмотрела, задумалась — а затем убрала обратно. Она сгладила ладонью складку на платье и глубоко вдохнула.

Солнце начинало клониться на запад к горным пикам, вечерело, небольшой прохладный ветерок колыхал листву. Состав был загружен углём, шли последние проверки. На перроне пахло гарью и горячим маслом, по бокам локомотива тлели руны. Семья стояла на перроне. Возле Арани стоял увесистый чёрный чемодан, плотно набитый разными вещами. Время к отправлению подходило, пора уже было садиться в поезд. Первым заговорил старый Уинстон:

— Арани, будь сильной. Хорошо питайся.

— Да, не давай себя в обиду, а то брату вмешиваться придётся, — добавил Оскар, постоянно ввязывающийся в драки.

Густав крепко обнял дочь — ей стало трудно дышать.

— Папа, задушишь! — выдохнула она.

— Будь осторожна в столице, прилежно учись и слушайся мастера Томера Сандалгира, — сказал отец, отпуская. По щеке скатилась слеза. — Никогда не забывай об опасности.

— Ну, распустили нюни. Арани, пошли, нам пора! — буркнул Бараздар и добавил: — Томер опозданий не любит.

Гном взошёл на ступеньку ко входу в вагон и с огромным рюкзаком на спине еле пролез внутрь. От этой картины все улыбнулись. Густав помог занести чемодан дочери, затем вышел.

Вскоре руны на поезде стали светиться всё ярче и ярче, состав тронулся, начал медленно проезжать мимо прощающихся родных, знакомых ей рабочих, строений и даже деревьев. Она заметила Ксению и соседа-печника.

Как ни старалась Арани, но по её щеке скатилась первая слеза. Стук колёс становился всё отчётливее; мощный двигатель гудел всё громче, набирая обороты и выпуская в небо целые облака дыма от сжигаемого в печи угля. Поезд вошёл в свой первый поворот. Арани увидела вдали папу, брата и Уинстона — они махали ей; она помахала в ответ. Сердце сжалось, но впереди ждало новое.

В этот момент на том самом утёсе, на котором утром была Арани, на невысокой столетней сосне, растущей наперекор ветрам, сидела чёрная ворона. Она немного помотала головой, её глаза блеснули холодным синим. Ворона взмахнула крыльями и, улетая к далёким пикам, истошно прокричала на своём языке:

— Кар! Кар!

Поезд карабкался по гористой местности, вздыхая на крутых подъёмах и набирая скорость на спусках. Мосты через бурные ручьи мелькали под железными колёсами, а из окна открывался завораживающий вид: густые леса, цветущие луга и снежные пики Уфальских гор. Только густой дым от сожжённого угля иногда заволакивал пейзаж. Арани прижалась к стеклу, пытаясь уловить каждую деталь — это была её первая поездка на поезде, о которой она мечтала с детства. Но реальность оказалась... тряской. Вагоны скрипели и раскачивались, как в бурю, и каждый толчок отзывался лёгким страхом: А вдруг слетим с рельсов?

— Что, Арани, успокоилась? — спросил Бараздар, отрываясь от потрёпанной карты маршрута.

— Да, — ответила она, не отрываясь от окна. Сердце всё ещё колотилось от недавнего прощания, но пейзаж немного успокаивал.

— Скоро тебе некогда будет думать и переживать. Будешь зубрить материал у Томера.

Арани кивнула, но внутри кольнуло. Мастер рун Томер Сандалгир — о нём Бараздар рассказывал у печи в Ржавой Кирке: «Он строгий, с глазами, что видят сквозь металл. Не просто учитель счёта и законов — он учит воле, говорит, что воля гнома в каждой руне, и только она делает мастера из ученика». Если выдержу его испытания, долг окупится сторицей. Если нет... Эх, Томер не прощает слабости, — она сглотнула, пытаясь отогнать тревогу.

— Не говорите, учитель, — ответила Арани, искоса глянув на гнома. — Мне ещё долг возвращать. Изначально 300 серебряных эйре — за уроки, переезд, всё. А проценты... десять в год, как вы объяснили. В детстве думала, пустяк, но теперь вижу: скорость бешеная. Начнёт тикать сразу после академии — диплом или отчисление. Если не выплачивать вовремя, взлетит до небес.

Она мысленно прикинула и продолжила говорить:

— Через пять лет будет уже 483, а с задержками... Брр.

Бараздар, почёсывая бороду, хохотнул и ответил:

— Но это выгодно на обоим, не так ли? Ты учишься, я инвестирую в будущее.

Арани промолчала. Раньше Бараздар казался просто вредным, но добродушным. Но первое впечатление часто обманчиво, — решила она. В то же время он был её спасителем: без его уроков гномьего языка и связей, она бы так и гнила в шахтёрской деревне.

— Может, перекусим? — предложил он вдруг, хлопнув в ладоши.

— Но мы же едем всего несколько часов? — ответила Арани, отводя взгляд от окна.

— Арани, ты молодая, растущий организм. Должна хорошо питаться, — сказал гном, улыбнувшись. — Выглядишь совсем тощей.

Тощей? — фыркнула про себя Арани. Она ела много мяса, бегала по горам, работала по дому — и в теле у неё уже появилась крепкая, живая сила, не хуже, чем у деревенских мальчишек. И тело у меня совсем не тощее, — отметила она про себя, чуть не покраснев. Бараздар же тем временем нырнул в свой огромный рюкзак.

— Что дуешься? Держи, лучше пожуй, — сказал он, протягивая кусок вяленого мяса. Аппетитный аромат ударил в нос.

— Дают — бери, бьют — беги, — ответила Арани. Затем взяла и откусила кусочек. Мясо было жёстким, но вкусным — с нотками дыма и трав.

— Ха-ха! А это по-нашему.

Бараздар начал выкладывать из рюкзака продукты: хлеб, сыр, жареного фазана, сушёную рыбу, мёд. Стол ломился. Венцом стала чёрная походная кастрюля.

— Ну, Арани, для начала — бухлер, — довольно сказал гном. — Простой суп на баранине с луком и вермишелью. Для желудка полезен.

Арани опешила. Это был не перекус, а банкет. Почему рюкзак такой огромный? Я думала, что там важные бумаги или инструменты, а тут... еда. Легко не отделаюсь, — отметила она. Время тянулось медленно, а продукты со стола будто не убывали. Бараздар уплетал, как за двоих, с аппетитом старого шахтёра.

— Дедушка Бар...

— Что это ты меня так мило зовёшь?

— Я больше не могу, — с жалобным видом промолвила Арани, отодвигая тарелку.

— Ну, ты даёшь! Ешь меньше меня, старика.

— Куда ученику до вашего мастерства, — она усмехнулась и начала вытирать рот.

Поезд тем временем вползал в туннель: вагоны задрожали, руны по боку локомотива — тонкие серебристые линии, выгравированные на металле — вспыхнули мягким голубым светом. Арани замерла, вглядываясь в окно.