Ересь Песков Времён: Сломанный Круг

— Посчитай-ка, — Бараздар начал говорить очередное задание. — Склад 8 метров в длину и 6 метров в ширину. Надо его заполнить мешками с мукой. Класть будем в 6 слоев в высоту, выше нельзя — нижние мешки лопнут, да и сырость от пола пойдет. Посчитай, сколько муки тут схороним, если в каждом мешке по 50 килограмм.

— Так, локоть 40 сантиметров, а сколько локтей мешок занимает? — спросила Арани.

— Ничего не знаешь, — буркнул гном. — Мешок около 1.4 локтя в ширину и чуть более 2.5 локтя в длину. Но при наполнении станет «пузатым», поэтому для расчётов бери ширину в 1.25 локтя, длину оставь в 2.5.

Арани кивнула и начала считать. Сначала посчитаю площадь. Она написала в тетради простую строчку умножения 6 на 8 и получила 48. Дальше рассчитаю площадь мешка. Арани вывела в тетради «2.5 * 1.25». Если умножать 2.5 на 1.25, то это будет сложно, лучше переведу в метры. Длина локтя 40 сантиметров. Она написала «2.5 * 0.4 * 1.25 * 0.4 = 1 * 0.5 = 0.5». Теперь рассчитаю сколько влезет. «48 / 0.5». Или это в 2 раза больше, то есть 96. Она перешла к следующему расчёту: «96 * 6 * 50 = 96 * 300». Проведя умножение в столбик, она получила 28800.

— Дедушка Бар, я рассчитала, — довольно сказала Арани. — 28 тонн и 800 килограмм влезет в склад.

Гном посмотрел на расчёты, его палец стучал по столу.

— Я вижу здесь серьёзную ошибку.

— Но где? — непонимающе спросила Арани.

Она начала быстро бегать глазами и перепроверять свои расчёты.

— Ошибка не в расчётах. Надо понимать природу самих материалов, веществ и товаров. Без вентиляции мука просто заплесневеет и испортится. Надо обязательно оставить отступ от стен в локоть и сделать центральный проход, чтобы удобно проверять и брать мешки. Для движения воздуха он тоже пригодится. Поняла?

Арани кивнула.

— А теперь пересчитай.

Она поудобнее перехватила карандаш и открыла чистую страницу тетради. Наверху размашисто вывела: «Склад 6 на 8. Вход по короткой стороне»

— Сначала — воздух, — прошептала она, рисуя прямоугольник.

От боковых стен, что тянулись на 8 метров, она отступила по полметра. Из 6 метров ширины у входа осталось 5. Затем она провела жирную линию прямо по центру. Метр на проход. Значит, по 2 метра на каждый ряд. А мешки у нас метровые... Она на мгновение задумалась: Отлично. По 2 мешка в глубину с каждой стороны прохода. Теперь она взялась за длину. Из 8 метров она вычла 1 метр у входа. Рабочему надо где-то развернуться. И полметра в самом дальнем конце для сквозняка. Под мешки остаётся 6.5 метров вдоль стен.

Она быстро прикинула: Если наполненный мешок в ширину ровно полметра, то вдоль стены их выстроится 13 штук. Её рука быстро залетала по бумаге, выводя расчёты: «13 * 2 *2 = 52; 52 * 6 = 312 мешков; 312 * 50 = 15 600 кг». Она подала тетрадку Бараздару.

— Вот теперь считаешь почти как гном, который не только в цифры смотрит. Запомни: товар живёт по своим законам, — сказал он. — На сегодня, думаю, можно закончить.

Арани довольная пошла собираться и уже на выходе из дома задала вопрос, который её давно интересовал:

— Дедушка Бар, а почему наша деревня называется Ржавая Кирка?

— Арани, ты опять за старое: лезешь со своими расспросами, — проворчал гном. — Я тебе только вчера рассказывал, как мой дед сражался в великой битве на южном перевале.

— Ну, пожалуйста, — сказала Арани и сделала милое лицо, но в просящих глазах промелькнула хитрость.

— Ладно. Слушай. Когда гномы пришли сюда искать уголь, здесь уже было небольшое поселение людей. Но представь, в канаве валялась ржавая кирка. Для человека — хлам. Для гнома — позор. Для нас кирка — не железка, а знак ремесла, славы и достатка. Так и прилипло название Ржавая Кирка.

— Понятно, — удовлетворённо сказала Арани, попрощалась и вышла.

Время летело очень быстро. К марту тетради у неё уже пухли от расчётов и кривоватых рун, а пальцы по вечерам ныли от карандаша. К апрелю Арани уже привыкла к постоянным нагрузкам. Свободного времени совсем не оставалось. По утрам Арани открывала окно — и слышала, как журчит талая вода. Этот шорох день за днём становился громче, словно гора просыпалась и говорила голосом реки. С южных склонов сходил снег. Ручьи бежали, сливались и впадали в могучую реку Алдазаир, которая текла через всё королевство гномов и уносила воду в Великий Лес Джура. Но расслабляться было некогда: днём — работа по дому, вечером — уроки.

По выходным Арани ходила к Бараздару. Последние недели деревенские мальчишки всё чаще косились на её рюкзак и книги. Одни хихикали, другие шептались, будто она уже вообразила себя кем-то важным. Наступил очередной воскресный вечер, погода была ясной. Солнце медленно опускалось, уже начиная задевать высокие пики гор. Птицы радостно чирикали, ожидая скорого прихода лета.

Шлёпая по лужам, Арани остановилась у одной большой, чтобы отдышаться. Вода в ней была почти зеркальной. Она наклонилась к луже — и на миг вместо своего лица увидела полосатые паруса и длинные лодки, скользящие сквозь туман. Вода дрогнула, картина распалась. Арани выпрямилась слишком резко, будто лужа могла втянуть её взглядом. Воображение? Сначала глаз в зеркале, теперь корабли. Что со мной? Странное возбуждение шевельнулось в груди — словно зов к чему-то большему, чем деревенские уроки. Может, я стану воительницей? С мечом и... даже на драконе? — подумала она и усмехнулась. Но тревога полностью не отпустила.

Сейчас Арани больше волновало, как дойти до дома и завалиться на кровать, чтобы немного забыться и отдохнуть. Она совсем не представляла, что учиться будет так тяжело. Казалось, что в голове постоянно перемешиваются слова, правила, цифры, формулы. Она боялась, что скоро совсем в них запутается.

— Эй, капитан! — окликнули Арани пять местных мальчишек. — Что, опять от гнома топаешь?

— В невесты к нему? — хмыкнул другой.

Арани сжала ремни рюкзака, её разозлили эти слова.

— Вы дурачьё. Всё кораблики в лужах запускаете, а я — учусь. И вообще вам‑то что? — дерзко в ответ бросила Арани.

Мальчишки окружили её, хихикая. Арани крепче сжала ремни. Удар в спину. Она плашмя упала в лужу. Холодная жижа хлынула в рот — горькая, земляная. Толпа расхохоталась.

— Правильно моя мама говорит, что ваша семья — подлизы. Всё трётесь возле этого старого толстого гнома‑эксплуататора, который постоянно за всеми следит и налоги дерёт, — сказал недобро один из мальчишек.

Арани начала вставать. Грязная вода стекала с лица, смешиваясь со слезами. За что? Я только учусь. Тут она заметила Оскара, брат бежал в её сторону, она хотела сказать, что не надо вмешиваться, но было уже поздно. Он подбежал и ударил в лицо одного из мальчишек, завязалась потасовка, но силы были неравны. Оскар получал тумак за тумаком. Где-то рядом раздался крик:

— Эй, прекратите!

Подбежал ещё один подросток и встал между хулиганами и Арани.

— Кто это обижает здесь девочек?! — прокричал он.

Все прекратили драку. Это был Оливер Бажич — 13-летний, широкоплечий, светловолосый мальчишка со шрамами на лице. Для своих лет он выглядел слишком уверенно и жёстко. В деревне Оливер был ещё тот задира, заварушки почти не обходились без него. Но главное, что у него было ещё двое старших братьев со взрывными характерами, с которыми никто не хотел связываться.

Арани кивнула Оливеру и сказала:

— Спасибо.

Затем она потащила брата в сторону дома, по пути протирая лицо чистой стороной рукава. Брат поступил безрассудно, затеяв драку с превосходящим числом противников. Но в глубине сердца Арани гордилась им: он не струсил и пытался защитить её, хоть и толку было немного.

Дома их встретил Густав. Увидел грязь на Арани, синяки на лице Оскара — и побледнел.

— Что случилось?

Арани рассказала. Густав слушал молча, сжав кулаки. Потом глубоко вздохнул. Он отругал своих детей и в первую очередь за то, что они не смогли избежать серьёзного конфликта и не рассчитали свои силы.

— А ты, Оскар, в угол. На горох.

— Но, папа...

Прошёл час. Арани, успокоившись, отправилась стирать одежду. Оскар сидел в углу. Голые колени упирались на рассыпанный сухой горох. Лицо искажено гримасой, зубы сцеплены. Он старался не шевелиться. Каждое движение отзывалось острой, режущей болью. Желтые крупинки больно впивались в кожу, оставляя глубокие красные вмятины. Густав обратился к сыну:

— Ну, так что, Оскар? Как стоило поступить?

— Перед тем как лезть, надо было дубину взять.

Густав отхлебнул чай и кивнул:

— Ты прав. Но следующий раз — сначала думай, потом бей. Потому что от драки — синяки, а от мысли — толк, а иногда и победа без кулаков.

***

Наступила ночь. По крыше стучал дождь. Густав долго не ложился и всё смотрел в темноту, будто ждал, что прошлое однажды найдёт их и здесь, как в его кошмарах.

1.6 Восемь лет назад: Эдикт Церкви

8 лет назад. Алийская Империя.

Замок главной ветви графского рода Эрнеров. Род был одним из пяти самых могущественных в Империи и тянулся с древних времён. Кабинет главы. Стор Матиас фон Эрнер, крепкий мужчина около 50 лет, сидел в кресле, сложив руки перед собой на столе. За окном сгущались тучи, надвигалась гроза.

Поодаль, в тени, стоял Эрик Стрейгор, глава тайных операций. Его взгляд то и дело срывался на третью фигуру — стройную женщину в фиолетовом платье. Даже вуаль не скрывала её соблазнительности.

— Глава великого рода, Стор Матиас фон Эрнер, я в последний раз вас спрашиваю, вы хорошо всё обдумали и решили? Пути назад не будет.

— Да, — ровно ответил Матиас, не отрывая взгляда от окна. — Будущее рода стоит любой цены. Любой. Приказ в силе.

— Я вас понял, — уже твёрдо, без тени сомнения, ответил глава тайных операций.

— Если возникнут сложности, обратись к госпоже Ориане, — добавил Матиас.

— Мы справимся сами, — отрезал Эрик.

Женщина в фиолетовом тихо хихикнула. Её пальцы, длинные и бледные, медленно постукивали по подлокотнику кресла — ритмично, как удары сердца.

— Не стоит быть таким упрямым, господин Стрейгор, — её голос был точно мёд, пропитанный ядом. — Гордость хороша, пока не мешает делу. А потом...

Она замолчала, и улыбка на губах увяла, а в глазах под вуалью вспыхнул холодный, недобрый огонь. Эрик почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом.

— Довольно! — жёстко произнёс Матиас. — Эрик, ты должен провести операцию чисто. Без лишнего шума. Используй все ресурсы. И если потребуется, помощь Орианы и её секты. Это приказ.

— Я понял, глава рода, — кивнул Эрик Стрейгор и вышел из кабинета.

***

В это же время. Восточная часть, прилегающая к Уфальским горам. Центральный город одной из губерний Тоэльсгард. Утро. Небольшой уютный особняк с пожилой кухаркой, двумя служанками и дворецким. Это был дом Густава фон Эрнера. Он ещё не знал, что этот день станет началом кошмара, который будет преследовать его всю оставшуюся жизнь.

Густав проснулся в своей постели, рядом его жена — Иветта. Она не спала, от неё исходило чувство тревоги. Он протянул руку и коснулся её плеча — ледяное. Она дрожала.

Это был сон. В нём всё вернулось снова — уже не со стороны, а изнутри, будто он снова был там:

***

— Иви, что-то случилось? — спросил я.

Она медленно повернула ко мне голову.

— Снова снился сон. Про луну, — её голос был испуганным. — Густав, я боюсь. Сначала та ночь. Помнишь? Мы любовались звездным небом, оно пошло волнами и рябью.

— Дорогая, мы же обсуждали. Это редкое явление, но оно описано в хрониках, случается редко: то раз в 100 лет, то раз в 1000. Церковь назвала это благословением. Помнишь эдикт о божественной милости детям, рождённым в этом году?

— Церковь может называть это как угодно, — перебила она. — Но я видела Эребус. Огромный зал под поверхностью, такой, что в нём могла бы пройти целая процессия. Тьма и тишина, нерушимая тысячи лет. На стенах древние надписи на каком-то древнем языке. Отделка выполнена из материала, напоминающего чёрный мрамор. По бокам статуи величественных воинов с эмблемами, похожими на человеческие черепа. По чёрному материалу этого древнего места тянутся паутины чуть более светлых прожилок, которые иногда слегка поблескивали. Статуи воинов от этого казались способными ожить в любой момент, момент, который до сих пор не наступил, который, возможно, и не может наступить.

Я нахмурился. Иветта продолжила:

— Я летала там, и мне казалось, прошли века.

— Похоже на какую-то древнюю легенду.

— А потом... — она сглотнула. — В темноте вспыхнули 2 зелёных огня. И раздался голос, словно скрежетал металл. Он произнёс: «Интересно, гости издалека...» А потом — крики. Такие страшные крики... И я проснулась.

Я притянул её к себе, обнял.

— Это просто дурной сон. Всего лишь сон.

— Нет, — твёрдо ответила она, уткнувшись мне в грудь. — Это не к добру. Пожалуйста, будь осторожен.

Я лежал, глядя в потолок, и ощущал, как дрожит жена. Я задумался. Вот так ты строишь жизнь с нуля — побочная ветвь графского рода, никаких привилегий, всё сам. Заместитель управляющего крупнейшей торговой палаты Тоэльсгарда, собственный особняк, слуги на заработанные трудом деньги. А теперь жена видит эти кошмары, небо идёт рябью, и Церковь издаёт подозрительные эдикты.

Хотелось верить книгам и официальным указам, но страх, исходящий от слов Иветты, отдавался в сердце. Я бы и хотел остаться со своей женой, но надо было отправляться на работу. Поцеловав жену в лоб, я пообещал быть осторожным, хотя не до конца понимал, чего именно стоит опасаться. Сон есть сон. А эдикт… эдикт — это всего лишь бумага.

Я вышел на улицу. Несмотря на ранний час, Тоэльсгард уже гудел, как растревоженный улей. Воздух был наполнен необычным, почти лихорадочным возбуждением. Ждала карета, запряжённая парой гнедых. Старый кучер Якоб, служивший семье уже лет 5, с улыбкой открыл дверцу.

— Доброго утра, господин Эрнер! Куда сегодня прикажете? В торговую палату, как обычно?

— Да, Якоб, как обычно, — ответил я, устраиваясь на мягком сиденье. Карета тронулась, колёса застучали по брусчатке.

— Ну, и денёк сегодня, — весело проговорил Якоб, обернувшись. Его лицо, испещрённое морщинами, светилось неподдельной радостью. — Народу-то, народу! Все к собору тянутся. Моя Марта тоже с утра пораньше убежала, нашего Патрика понесла.

Я нахмурился.

— Вашего сына? Зачем?

— Как же! — удивился кучер. — Эдикт же! Говорят, деток, что в этом году родились, у которых обнаружат дар. Церковь их проверит, и если дар подтвердится — заберут на обучение, дадут всё лучшее. Для нас, простых людей, это же какой шанс!

Якоб снова отвернулся к лошадям, не замечая, как помрачнело моё лицо.

Вскоре мы приблизились к центральному собору. То, что я увидел, поразило. Вся площадь перед величественным зданием была забита людьми. Огромная, гудящая, пёстрая толпа, состоявшая в основном из бедно одетых ремесленников, крестьян из ближайших деревень и городской голытьбы. Все они держали на руках или вели за руку детей — младенцев в пелёнках, годовалых малышей, что-то лепечущих на своём языке. Их лица выражали смесь надежды, жадности и суеверного трепета. Они толкались, ругались, пытались пробиться ближе к массивным дубовым дверям, которые охраняли суровые стражники в цветах церкви.

Я почувствовал, как к горлу подкатывает неприятный комок. Эта картина не имела ничего общего с «божественной милостью». Она походила на отчаянный торг за будущее своих детей. Вспомнился тревожный сон Иветты, её слова «это не к добру», и уверенность в официальной версии событий начала таять.

— Проезжай, Якоб. Давай через Рыночную Площадь, здесь не протолкнуться, — скомандовал я.

Карета свернула в боковой переулок. Там было не менее людно. В центре, на специально возведённом помосте, стоял глашатай в ливрее с гербом города и зычным голосом зачитывал тот самый эдикт.

— «Именем Его Святейшества, кардинала Григория XIX, и волею Священной Церкви Человечества! — гремел голос глашатая. — Всем детям, рождённым в Год 2960 до Великого Греха — благословенное, оставшееся нам время, — даруется божественная милость! Каждый младенец сего года должен быть представлен служителям церкви для проверки на наличие священного дара! Семьи, в коих дар будет обнаружен, получат щедрое вознаграждение и вечный почёт!»

Толпа внизу восторженно гудела. Я слушал, и кожу обдало, как холодом из погреба. Я попытался успокоить себя. Эдикт касался только детей, рождённых в этом году. Ани родилась в прошлом. Ей уже вот-вот исполнится 2 года. Формально её это никак не затрагивало. Она в безопасности. Успокаивал я сам себя.

Но почему тогда сердце защемило от дурного предчувствия? Почему в гуле толпы слышались не радость и надежда, а отголоски тех самых душераздирающих криков из сна Иветты? Я смотрел на возбуждённые лица людей и видел лишь слепцов, радостно шагающих к пропасти, о которой они ещё даже не подозревали. Город продолжал кипеть, как котёл. И утро, вроде бы ясное, уже пахло грозой.

В торговой палате рабочий процесс не клеился. В ящике стола лежало письмо Леона — неровный почерк, ещё детский: «Папа, я сдал экзамен в академию. Меня приняли! Учитель говорит, у меня талант к магии огня. Скоро приеду на каникулы, покажу, чему научился». Я улыбнулся краешком губ. Леон. Ему 12 лет, а уже маг. Как давно были маги в нашем роду? Может во времена основания?

Я открыл отчёты, но цифры расплывались перед глазами, вместо колонок дебета и кредита я увидел тревожное лицо Иветты. Вокруг все только и говорили, что об эдикте. Не в силах сосредоточиться, я покинул контору раньше времени.

Обратная дорога в наёмной повозке казалась вечностью. Когда она свернула на тихую улочку, ведущую к усадьбе, я услышал впереди отчаянный стук копыт. Сердце ухнуло вниз. Из-за поворота, на взмыленной лошади, мчался наш дворецкий Уинстон. Без шляпы, с растрепанными седыми волосами, он выглядел как призрак из ночного кошмара.

— Стой! — крикнул я кучеру.

Повозка резко остановилась. Уинстон подлетел к нам. И тогда я увидел кровь. На белоснежном воротнике его рубашки и на рукаве алели тёмные капли.

— Уинстон?! Что случилось?! — выкрикнул я, выпрыгивая на мостовую.

— Господин, не беспокойтесь! — выдохнул он. — Ваши родные целы и невредимы. Но… нужно спешить!

Я больше не задавал вопросов. Посмотрел на медлительную повозку, затем на мощную лошадь дворецкого. Времени не было.

— Подвинься! — скомандовал я и, одним резким движением оттолкнувшись от колеса, перемахнул в седло позади Уинстона.

Мы вдвоём понеслись вперёд.

Входная дверь их дома была приоткрыта. На белом дереве — кровавый отпечаток ладони. Я слетел с лошади и ворвался внутрь. Холл был разгромлен. Трое в чёрном лежали мертвыми: один под буфетом, лицо закрыто маской, кровь растеклась под ним. Второй — у лестницы, рука ещё сжимала нож. Третий — у проломленного окна, шея вывернута под неестественным углом. Уинстон работал быстро и жёстко.

— Иветта! — в ужасе закричал я.

Из подвала донёсся приглушенный голос. Я бросился туда — в темноте, прижав к себе Ани, сидела моя Иви. Рядом с ней, с перевязанной рукой, стоял плачущий 5-летний сын Оскар. Повязка лишь чуть пропиталась кровью — неглубокий порез. Увидев меня, Иветта бросилась ко мне.

Тем временем Уинстон, в котором не осталось и следа от учтивого дворецкого, действовал как на поле боя. Он спокойно позвал и подошёл к одному из тел, задрал рукав нападавшего и указал на предплечье. На коже виднелась татуировка — стилизованная хищная птица в круге.

— Я видел такие знаки во время службы в военной разведке, — ледяным тоном произнес Уинстон. — Это клеймо Штормовых Птиц. Личный отряд тайных операций рода Эрнеров.

Я ощутил, как мир проваливается. Мой собственный род. Холод прошёл по спине, куда более страшный, чем от сна Иветты.

— Зачем? За что? Ошибка? Чужая интрига? Или исполнение чьей-то воли, до которой не дотянуться?

— Я не знаю, — ответил Уинстон, выпрямляясь. — Но я знаю, что они не проваливают задание дважды. Они вернутся, и в следующий раз их будет больше. Мы не можем здесь оставаться.

Мой взгляд прояснился. Замешательство сменилось решимостью. В этом городе, в этой губернии власть рода была почти абсолютна. Никто не станет расследовать нападение. Никто не поможет. Нужно бежать.

— Ты прав, Уинстон, — твёрдо сказал я, обнимая жену. — Собираем только самое необходимое. Деньги, документы, тёплые вещи. У нас десять минут.

— Я знала, — прошептала она, крепче прижимаясь. — Сон... он был предупреждением. Куда мы поедем, Густав?

— Далеко, Иви, — твёрдо ответил я, глядя ей в глаза. — Туда, где фамилия Эрнер — лишь пустое слово. Я не знаю, куда именно. Но клянусь, я вас защищу. А теперь — за дело!

Началась суматоха. Пока жена спешно собирала сумки и еду, я выгреб из тайника все деньги и фамильные драгоценности. Из ящика стола достал свою дуэльную рапиру — узкий, смертоносный клинок в простых кожаных ножнах. Оружие дворянина, которым я не пользовался много лет, но которое сейчас казалось единственной гарантией.

В последний раз я оглядел свой дом. Свой уютный, безопасный мир — залитый кровью, разрушенный по приказу собственного рода. Мы уселись в повозку и я тихо скомандовал Уинстону:

— Прочь из города. На юг. И не останавливайся.

Повозка покатилась в сумерки. Мы бежали. Бежали от своего имени, от своего рода, от кошмара, который только начинался. Когда огни Тоэльсгарда скрылись позади, я ощутил, как немного отпускает. Мы вырвались. На время. Но тут же накрыла новая, ещё более холодная волна ужаса.

Леон. Наш старший сын, наш первенец, был далеко. И он только в этом году поступил в Императорскую Академию в самой столице далеко на востоке. Он был защищён от этого нападения, но всё равно оставался в самом центре паутины — один, ничего не подозревающий. Покровительство императора утешало, но не гарантировало безопасности.

— Мы должны его предупредить, — прошептала рядом Иветта, словно прочитав его мысли. В её голосе звучало отчаяние.

Но как? — беззвучно спросил я себя, глядя в темноту впереди. Как предупредить сына, не выдав при этом себя тем, кто уже расставлял силки? — этот вопрос был страшнее любого клинка.

1.7 Восемь лет назад: Трудный выбор

Прошла неделя после нашего побега из Тоэльсгарда. Мы затаились на юго-востоке Алийской империи, недалеко от Уфальских гор и южных границ, в маленьком городке. Стоял тёплый весенний день. В саду под цветущей вишней Иветта держала Ани на руках. Подул ветер, и розовые лепестки посыпались, как снег. Ани сморщила нос и расплакалась.

— Ну что ты, Ани? Лето не кусается. Скоро тебе исполнится 2 годика.

Голос сорвался, и она сама закрыла мокрое лицо ладонью. Мир вокруг трещал по швам. Иветта подняла дочь на руки, пытаясь успокоить её и себя, и пошла обратно к дому. Навстречу ей вышел я, недавно вернувшийся с городской площади. Я был мрачнее тучи.

— Что-то ещё? — тихо спросила она.

Я молча протянул ей помятый листок — официальный вестник, сорванный с доски объявлений.

— Они издали новый указ, — глухо сказал я, пока Иветта бегала глазами по строчкам. — На основе того самого «священного эдикта».

«Весь люд, независимо от статуса, обязан предоставить инквизиции церкви на проверку детей, рожденных в Год 2960 Д.В.Г., для проверки демонического заражения их душ. Все действия совершаются во благо людей. Те, кто откажется содействовать инквизиции, будут признаны еретиками и могут быть казнены на месте без суда и следствия. На кону стоит спасение человечества».

— Они даже не пытаются это скрыть, — прошептала Иветта, прижимая к себе Ани.

— Хуже, — вмешался подошедший Уинстон, он тоже был в городе. — Дела плохи. Церковь проводит полную мобилизацию. Они отзывают из запаса старых ветеранов-инквизиторов, и, кроме того, я видел новобранцев. Церковь гребёт деньги из казны, нанимает любой сброд: бандиты, головорезы... Вчерашние разбойники с большой дороги сегодня носят знак Инквизиции и получают неограниченную власть. Я говорил с людьми — армейские части в соседних провинциях уже перешли под их прямое командование.

Я прошёлся по комнате и спросил:

— Как Оскар?

— Он уснул в соседней комнате, прижимая к себе деревянного коня, — ответила Иветта.

Я остановился у двери в соседнюю комнату, как будто прислушиваясь к дыханию сына, а затем продолжил размышлять вслух:

— Все границы перекрыты, на всех дорогах — кордоны. Это даже не военное положение. Это хуже. Это охота. И мы — дичь.

— Но что нам делать, бежать на юг? И… — промолвила Иветта в отчаянии и чуть не зарыдала, — Леон, он в Императорской Академии, в столице, далеко на востоке. Жив ли он?