Ересь Песков Времён: Сломанный Круг

Как быстро всё изменилось. Не правда ли, Арани? Она обратилась сама к себе и вспомнила о фон Эрнерах, о Штормовых Птицах — врагах, кто гнался за её семьёй, — о жертве матери. Мне нужна сила. И я заплачу любую цену.

3.10 Грибные чудеса

Она дрейфовала в густом киселе из времени и спор. Не стояла. Не лежала. Просто была — размазанная по пространству, словно слизь в затянутом тиной старом пруду. Стены реальности пошли рябью, как отражение в луже, в которую бросили камень. Вместо горизонта — бесконечная стена из гигантских белёсых жабр, которые всасывали пространство и выдыхали его обратно, окрашивая всё в неоновый цвет переспелой сливы.

Взор устремился ввысь. Вместо звёзд — гигантские шляпки поганок. Они росли сверху вниз: красные, пурпурные, синие, жёлтые и других едких цветов, к которым невозможно было подобрать названия. Анна попыталась сделать вдох, но не смогла. Она просто ощущала воздух вокруг: густой, перенасыщенный сладковатым запахом гнили и старой меди, как в старой шахте. Он состоял не из кислорода, а из видимой разноцветной пыли спор. И каждый цвет пах по-своему. Она ощутила дрожание, шляпка гриба рядом затряслась. Густое пурпурное облако спор опустилось. Его привкус — металл на языке, как у крови из ранки в детстве. И тело задрожало от возбуждения.

Она попыталась поднять руку, но та была тяжёлой, как сырое бревно. Из-под её ногтей, медленно разрывая плоть, пробивались крошечные зелёные грибы чешуйчатки. Они росли с лихорадочной скоростью, раскрываясь и выбрасывая облака золотистой пыли. Пальцев было по 12 на каждой руке, и с каждого стекала слизь с поблёскивающими частицами.

Её охватил ужас. Она попыталась закричать, но вместо крика из рта вылетела стая прозрачных мотыльков с крыльями из тончайшей грибной плесени. Они кружили в сумасшедшем танце, выстраиваясь в созвездия, которых никогда не видело небо живых. Голова закружилась. Раздался булькающий голос:

— Твоя кровь слишком жидкая, — пропел гриб-исполин, чья ножка уходила в бесконечность, а шляпка светила ярче солнца.

Пространство внезапно сжалось до размеров спичечного коробка, а затем взорвалось миллионом искр. Она увидела себя со стороны: тело было огромным трутовиком, приросшим к древу, корни которого тянулись из непроглядной бездны в невидимую высь. Каждый вдох — это выброс спор, каждый удар сердца — это содрогание всей грибницы в радиусе тысячи километров.

Мир начал плавиться. Скалы вдали потекли серым воском, превращаясь в пену из сморчков. Её сознание дробилось, распадалось на крошечные атомы, и в каждом атоме она проживала отдельную жизнь: жизнь гриба, жизнь плесени в гниющем пне, жизнь ядовитого тумана.

«Нет больше Я. Есть только Мы, Мы — Великий Распад и Обновление, Мы прекраснее любого заката и рассвета», — звучало в голове. Нет. НЕТ. Я — Анна. Я… Кто такая Анна?

Вдруг мир начал сужаться в точку. Она почти исчезла, как вдруг ощутила сырую, тяжёлую плоть. У неё больше нет глаз, нет рук, нет имени. Есть только кольчатое, влажное тело. Она — единичное усилие, рывок сквозь мрак. Её сознание сосредоточено в шляпке, которая с неистовой, гидравлической силой раздвигает пласты тяжёлой, липкой глины. Это жизнь, полная невыносимого давления, но награда неистово сладка.

Она чувствует вибрацию сверху — это шаги существ, которые кажутся богами, но для неё они лишь потенциальный перегной. Её жизнь — это триумф поглощения. Она прорывается через землю, пропитанную питательной жидкостью недавно умерших богов. Уже бывших богов. Она вгрызается в их сладковатую, разлагающуюся ткань на поле битвы, и этот вкус — её единственный смысл существования. Она ест смерть, превращая её в иную жизнь. Темнота здесь не пугает, она ласкает тонкую слизистую на поверхности шляпки.

Она пробивается на поверхность, и первый глоток ночного воздуха ощущается как обжигающий холод. Она стоит на тонкой, полой ножке, вибрируя от каждого движения ветра. Её существование — это ожидание момента. Она чувствует, как внутри созревают миллионы спор, как они щекочут изнутри, умоляя о свободе.

Нет. Я не это. У меня есть имя. Имя… А… Арани… Мысль разлетается спорами. Охватывает экстаз. Споры сыпятся из-под шляпки. Я — факел, несущий семя, перерабатывающее смерть, и это моя единственная цель.

Настаёт день. Анна чувствует — разум расплывается. Охватывает страх, страх забытия. Но нет, она становится чем-то другим. Теперь у неё нет плотности. Она — взвесь, марево, лиловый выдох больного леса. Она плывёт над оврагами, и там, где её парящие «пальцы» касаются живого, начинается агония.

Она чувствует панику в лёгких зверя, который случайно вдохнул часть её существа. Она наслаждается тем, как её споры оседают на влажной слизистой глаз добычи, прорастая там за минуты. Она не имеет формы, но она вездесуща. Она — это само ожидание беды. Её сознание — это шепот тысяч крошечных частиц, которые хотят только одного: осесть и прорасти. Тейлор? Кто это? Он вдыхает меня. Ха-ха… Она смеётся, наслаждается его болью. Сожрать его изнутри. Ха-ха…

Анна перемещается в другое место. Её сознание теперь — это бесчисленная сеть тончайших, прозрачных волосков, окутавших мертвый пень дуба. Нет. Не пень. Панцирь. Огромный, холодный. Адамантий не гниёт. Нет. Это древесина. Она чувствует её не как преграду, а как сахар. Она облизывает губы. Какие губы? Но вкус сахара на губах остаётся. Она — белая пелена, медленный пожар, который не горит, а растворяет.

Это жизнь в состоянии абсолютного поглощения. Она проникает в каждую пору, в каждый годовой слой, выпивая саму память дерева о солнце и листьях. Она чувствует, как пень, в котором она растёт всё больше и больше, превращается в труху, теряет твёрдость. Он становится частью её самой. Это триумф мягкого над твердым. Это тихий пир, который длится десятилетиями. Она не ест дерево — она медленно переписывает его плоть своей собственной, превращая историю могучего дуба в рыхлую, влажную субстанцию.

В тот момент, когда плесень доела последний узел древесины, лиловый газ спор развеяло холодным ветром, а одинокий гриб выбросил своё облако спор над полем брани, мир схлопнулся. Что-то вспыхнуло. Огонь? Плесень боится огня. Огонь сжигает споры, обращает мицелий в пепел. Мама горела. Мама кричала. Её сознание, только что бывшее и грибом, и плесенью, и газом, с размаху впечаталось в человеческий мозг. Боль была такой, будто мозг пропустили под пресс.

И тут тишину разорвал крик. Звук был живой, тёплой гортани существа, совершенно чужого в этом царстве гниения и смерти. Он был надрывный, человеческий, полный такой первобытной жути, что реальность вокруг окончательно рассыпалась прахом.

Анна распахнула глаза.

Воздух ворвался в лёгкие, как битое стекло. Сердце колотилось о рёбра, словно пойманная птица, напоминая о том, что у неё снова есть плоть. Ощущения были отвратительно конкретными. Во рту был настоящий, не галлюциногенный вкус земли и горькой слизи. На коже ощущался липкий, холодный пот, который казался грибницей, всё ещё пытающейся прорасти сквозь поры. А в ушах стояло эхо того самого крика, который заставил её вынырнуть из небытия.

Она дёрнулась, пытаясь сесть, но мышцы онемели — тело всё ещё верило, что оно гниющий пень. Зрачки лихорадочно обшаривали пространство вокруг. Моя комната, — поняла Анна. Одеяло было скинуто. Она лежала на кровати и ещё несколько секунд боялась моргнуть — вдруг мир снова поплывёт.

— Это был просто сон, — произнесла она тихо, пытаясь успокоить себя, но голос дрожал.

Рука потянулась к правому плечу — медленно, будто боялась, что найдёт там не кожу, а шляпку гриба. Пальцы коснулись кожи. Плоть человеческая. Анна обхватила повязку. Под ней — горело и пульсировало. Мицелий чёрно-зелёного вывертыша проростал под кожей.

Анна медленно села. Ноги коснулись пола. Холодный камень. Камень. Твёрдое. Мёртвое. Нет. Не мёртвое. Просто… камень. Она подняла руки. Пересчитала пальцы.

— Десять. Должно быть десять. Раз. Два. Три… Десять. Хорошо.

Но ощущение оставалось — будто кто-то невидимый дёргает за нити, которых нет. Она провела уже два этэпа создания живой руны Кайдарнак. Что я натворила? Охватил страх. Но пути назад уже нет. Вдруг раздался стук в дверь. Она легла, схватила одеяло и накрылась.

— Анна, ты в порядке? Я войду? — раздался голос Томера за дверью.

— Да, — выдавила она.

Дверь открылась. Она подняла взгляд. Томер стоял в дверях. Органика. Тёплая. Влажная. Анна дёрнулась. Мысль исчезла так же резко, как пришла, но Анна испугалась. Только бы он не подошёл ближе. Томер был в чёрном костюме. Собирается на работу. Утро, — поняла она. Он вопросительно взглянул на лежащую под одеялом Анну и нахмурился.

— Выглядишь паршиво. Ты кричала.

— Просто плохой сон, — постаралась спокойно ответить она, а затем, взяв паузу, добавила: — Правда, может немного и приболела. Езжайте без меня, я скоро соберусь.

— Ладно, — сказал Томер. — Но если себя плохо чувствуешь, то лучше оставайся дома. Померяй температуру.

Анна кивнула в ответ. Вскоре она услышала, как захлопнулась дверь. Она встала, подошла к зеркалу, взглянула в него. Под глазами были мешки. Остался последний этап, — проговорила она про себя, но радости не было. Она опустилась к тумбочке, достала свиток с техникой и небольшую коробочку с приспособлениями.

— «Дай мицелию путь. Руну можно направить. Но принять её — всегда выбор воли, тела и гриба» — сказала Анна, разбинтовывая плечо.

Нити мицелия торчали прямо из кожи в местах проколов, тёмно-бордовые, вокруг которых виднелась запёкшаяся кровь. Они напитались кровью. Моей кровью, — мысль бросала в холод. Мицелий сбился в комок, впившись корнями, словно щупальцами какого-то монстра. Под кожей бугрились чёрные прожилки руны, от которой в стороны отходили тонкие нити, словно корни.

— Правильно ли я поступаю? — спросила Анна у своего отражения.

Она сжала кулак, ощущая прилив энергии. Эта сила обязательно пригодится. А это просто был сон и галлюцинации. Побочные эффекты. Большая часть руны была готова. Анна взглянула на схему, изображённую на свитке, все линии совпадали. Не хватало только последних штрихов. Она взяла ватку, пропитала её спиртом из небольшого стеклянного флакончика. Протёрла ею плечо и толстую железную иглу.

Прокол. Боль. Сильная, жгучая. Анна стиснула зубы. Выступила кровь. Почему каждый раз всё больнее? Это ещё одна цена? Она сделала второй прокол. Третий. И далее. Каждый новый прокол будто пробуждал под кожей что-то спящее. В комнате разносились тихие стоны.

Анна обмотала плечо бинтом, легла на кровать. Ещё потерпеть неделю, мицелий врастёт, и руна будет завершена. Она закрыла глаза и впала в короткое забытьё. Прошло пару минут.

— Надо идти на занятия. Вставай! — скомандовала она себе. — Первое я уже итак пропустила.

Она быстро собралась. Выпила почти залпом кружку чая. Хотела её убрать, как в руку ударила резкая боль. Она непроизвольно сжала пальцы, фарфор хрустнул и раскололся. Осколки врезались в ладонь. Чёрт. Опять это случилось.

Анна быстро перебинтовала рану, подошла к шкафу, достала коробку с сапогами ветра. Открыла. И замерла. Они уже совсем почернели. Не тёмно-зелёные, какими она их купила на аукционе. Чёрные — как обсидиан, как ночь без луны, как... Как мицелий под кожей, — пронеслась мысль.

Она подняла сапог к окну. Кожа поглощала свет. На швах — едва заметные зелёные нити, будто прожилки. Они напитались тёмной маной? — возник вопрос. Рука дрогнула. Сапог упал на пол. Моей тёмной маной. Она вспомнила лекции мастера Дурвина Олрэнберга: Тёмная мана опасна, но позволяет быстро высвободить энергию. На секунду ей захотелось выбросить сапоги обратно в коробку и никогда больше не трогать.

— Я научусь её контролировать. А это просто побочный эффект, — прошептала она. — Тёмная мана меняет материалы. Это нормально.

Но голос звучал неубедительно даже для неё самой. Она надела сапоги. Они сидели идеально. Лёгкие. Мягкие. Элегантные. Словно созданы специально для меня. Анна встала. Сделала шаг. Почувствовала: вес тела почти исчез. Она вышла из дома, ступила на дорогу, затем оттолкнулась — прыжок получился вдвое дальше обычного. Работают. Даже лучше, чем раньше, когда я их надела в первый раз. Тепло разливалось по телу, она улыбнулась и пошла по улице, необычно быстро удаляясь.

В том месте, где она оттолкнулась на камне дороги, остались тёмные, невидимые без магии следы. Они медленно таяли, пока Анна удалялась, и исчезли почти в тот же момент, когда она свернула за ближайшим поворотом.

***

Занятия закончились. Улица. Тёплое солнце пригревало. Птицы щебетали. По мостовой бежали небольшие ручейки. Весна, — подумала Анна. Но вместо тепла ощущался пульсирующий жар. Дзоргрит была рядом, они шли.

— Ты последнюю неделю совсем бледная, как призрак, — сказала подруга.

— Просто устала. Учёба, — коротко ответила Анна.

— Учёба, — повторила Дзоргрит, в голосе слышалось сомнение. — И это всё?

Анна кивнула. Дзоргрит остановилась. Взгляд — острый.

— Покажи руку.

— Что?

— Левую руку. Покажи.

Анна медленно протянула ладонь, на ней виднелся лишь небольшой шрам. Она, наверное, подумала о той ране, полученной в шахте. Думает, что гриб мог прорасти.

— Ты не спишь. Ешь? — пауза. — Тот гриб... ты его действительно отдала Томеру?

Молчание.

— Анна...

— Да, — тихо сказала Анна. — Томер проводит исследование. Я помогаю. Всё.

Дзоргрит смотрела долго. Потом вздохнула. Они пошли дальше.

— Хорошо. Но если у тебя есть проблемы — скажешь мне.

Анна кивнула. Ей лучше не знать. Правда намного страшнее.

— А с правой рукой что?

Правой? Она узнала? Нет. Она просто увидела бинт.

— Готовила еду и просто порезалась, — ответила Анна.

Ложь. Но другого выхода нет. Дзоргрит снова тяжёло вздохнула. Они шли дальше молча. Вскоре запахло раскалённым железом, дымом и маслом. Вдали показались кузнечные цеха. Они подошли ближе. В огромных скальных породах были вырублены большие помещения, в которых кипела работа, раздавались звуки металла.

Они зашли в нужный цех. Внутри было жарко. Тусклый свет и красное марево от раздуваемой печи освещало тёмные каменные стены. В глаза ударил нестерпимый блеск раскалённого металла. Анна прищурилась, пытаясь привыкнуть к сиянию. У дальней стены за тяжёлой наковальней стоял сам мастер Грондир — гном с седой бородой до пояса и руками, покрытыми старыми ожогами. Он наносил тяжёлые удары молотом по заготовке.

— А, Дзоргрит, — произнёс он, не глядя. — И твоя подруга. Наверное, за заказом. Подождите немного, я вот-вот закончу.

Они сели на скамейку. Время шло. Они молчали. Дзоргрит начала покачивать ногами. И тут Анна вспомнила: Тогда в деревне я сидела также, покачивала ножками на скамейке и ждала подарки перед Новым годом. Папа подарил мне книги. Анна улыбнулась. Эх, теперь я жду оружие.

— Да сколько можно? Уже прошло, наверное, полчаса. Где этот старый прохиндей? — выругалась Дзоргрит.

Анна взглянула на подругу, выражение лица Дзоргрит было совсем кислым и не таким, как у неё в прошлом.

— Ха-ха… — рассмеялась Анна от контраста картин.

— Что ты смеёшься? — непонимающе спросила подруга. — Я вся уже пропотела.

— Я тоже. Ха-ха… — Анна смеялась. От смеха стало только жарче. Она ощутила, как по груди сбежала капелька пота.

— Я даже не помню тебя такой, — сказала, хихикнув, Дзоргрит.

— Кхм! — кашлянул мастер Грондир, привлекая внимание. — Смотрю, вы тут без меня веселитесь. Пошлите, я закончил.

Девушки встали и направились за гномом. Они зашли в небольшую светлую комнату. На столе что-то лежало, накрытое грубой серой тканью. Грондир подошёл, поглаживая бороду. Он самодовольно стоял и ничего не делал. Дзоргрит не выдержала:

— Сколько можно? Почему ты такой медлительный?

— Это вы слишком нетерпеливы, молодая мисс, — хохотнув, сказал Грондир.

Он играет с ней, — поняла Анна. Грондир протянул руку и снял ткань. На столе лежало два кинжала. Один — подаренный Уинстоном. Он блестел чистой белой сталью. А другой — похожего исполнения и такой же длины, но глубокого матово-черного цвета. Рукоять — из тёмного дерева, обмотанная кожаным шнуром. И наконечник. Адамантий. Тёмный металл, едва отличимый от стали, если присмотреться, то он вспыхивал холодным блеском — словно застывшая ночь.

— Сделал, как просили, похожий. Воронил в пять слоёв, — произнёс Грондир с гордостью. — Сталь теперь не ржавеет. А адамантий... — он постучал пальцем по наконечнику. — Пробьёт латы. Или череп.

Анна шагнула вперёд. Протянула руку. Пальцы коснулись рукояти. И мир дрогнул. Не снаружи — внутри. В правом плече что-то откликнулось. Руна. Она пульсировала, словно проснулась. Оружие. Кровь. Жадность. Ярость, — в голове пронеслись картины и чувства. Анна сжала рукоять. Кинжал лёг в руку идеально — словно был сделан для неё. Вес — лёгкий, но ощущался. Она подняла его. Свет фонаря скользнул по воронёной стали.

— Хороший, — сказала она.

Грондир хмыкнул:

— Не хороший. Смертоносный. Береги его. И себя.

Он взглянул на её правое плечо. Слишком долго. Он что-то почувствовал? Или показалось? Анна опустила кинжал. Убрала его в ножны. И забрала второй. Она достала 90 серебряных Эйре и передала Грондиру.

— Спасибо, мастер.

Он кивнул. Когда они вышли, Дзоргрит заговорила:

— Не зря же я его посоветовала, он хороший мастер. Кстати, у меня возникла идея.

— Какая? — спросила Анна.

— Давай создадим отряд.

Анна остановилась.

— Отряд?

— В гильдии наёмников. Мы не можем вечно сидеть под защитой взрослых и семей. Сформируем отряд, будем брать заказы. Мелкие, сначала охота на зверей, зачистка подземелий... — Дзоргрит взглянула на неё. — У тебя теперь есть оружие. У меня — доспех. Наберём ещё троих. Это опыт. И деньги.

Анна молчала. В голове крутилось: Отряд. А если они увидят руну? Если узнают?

— Не знаю, — осторожно ответила она.

— Подумай, — Дзоргрит не давила. — Не обязательно сейчас. Но мы могли бы...

— Я подумаю, — перебила Анна.

Дзоргрит кивнула, но Анна заметила: её взгляд стал чуть холоднее. Я не могу ей доверять, — решила она. Так они и шли, молча.

3.11 Тайные техники

Анна читала недавно купленную на аукционе книгу:

***

Гильдия учит, что руна должна быть чистой, повторяемой и подчинённой. Но ни одна душа неповторима. Так и любая руна — отражение души её автора. Техника Тонкой Руны не требует копирования. Она не схема, а диалог. Она реагирует на дыхание, на дрожь пальцев, на скрытое сомнение. Если твоя рука дрожит — позволь руне дрожать вместе с ней. Если твоя энергия холодна — не пытайся зажечь огонь кузни, адаптируй её до тлеющих углей.

[ Анна протянула руку и взяла со стола зелёное яблоко. В её комнате раздался хруст. Приятный кисло-сладкий сок растёкся по рту. Она перевернула страницу и продолжила читать книгу. ]

Каждая руна имеет отклик, подобно картине, где важен не сюжет, а давление кисти и жест руки. Ты можешь скопировать форму — но не понять истинного смысла. Ты можешь повторить пропорции — но не поймёшь, почему она выполняет свою функцию. Это как сложный механизм, в который вложили не только металл, но и намерение. Как устройство, начинающее работать иначе, стоит лишь отойти от канона.

Меня изгнали за утверждение, что руна знает больше, чем мастер. Что она способна к изменению. Что она ломается не от ошибки, а от насилия над своей природой.

Тонкая Руна не масштабируется. Она не подлежит стандартизации. Попытка привести её к шаблону вызывает рост паразитных откликов, аналогичных люфту в перегруженном механизме. Гильдия проектирует руны так, будто они должны существовать вечно. Это ошибка категории. Даже камень признаёт износ. Даже символ умирает.

Мастер, не различающий стадий распада, называет их отказом. Мастер, различающий — использует их как данные. Как механизм проходит стадии нагрева, вибрации и разрушения, так и руна проходит формы: возникновение, удержание, искажение, растворение. Это цикл жизни и смерти.

Я не предлагаю спасения. Как и любой честный механизм, руна не различает «мастера» и «материал». Оба подлежат износу. Разница лишь в осознании момента перехода. Дальнейший текст предназначен для тех, кто понимает:

отказ — не наказание, распад — не ошибка, а промежуточное состояние — не враг.

[ Получается, Кайдарнак ещё в стадии возникновения. Сейчас происходит последний этап формирования. Я на пути к удержанию? Хм… Интересно. Что же ты натворил Хёрд Шалангард, что тебя изгнали? — немного задумалась Анна, а затем снова погрузилась в текст. ]

…

Проанализировав и собрав воедино наработки 60 лет своих исследований я приступил к разработке величайшей рунической техники Тонкая Руна Призрачной Кости. Она рассматривает душу как руну и позволит запечатать распад души. Ха-ха… Избежать смерти? Возможно.

***

Анна перевернула страницу.

— Другая глава? — удивлённо произнесла она и присмотрелась.

Текста о технике не было. Автор решил не описывать её? Или кто-то другой скрыл? Странно. Название-то оставили. Избежать смерти? Разве может… Но вдруг — шаги. Быстрые, тяжёлые. Анна подняла голову. Шаги ближе. Прекратились возле её двери. Тишина. Сердце забилось чаще. Стука нет.

Дверь распахнулась. Томер. Лицо — красное. Рука — сжата в кулак. Дыхание тяжёлое. Их взгляды встретились.

— Ты использовала технику из свитка! — выкрикнул он.

Не вопрос. Утверждение. Анна испугалась, продолжая молча сидеть.

— Покажи, — голос Томера уже тихий, слишком тихий.

Она не двинулась. Плечо начало пульсировать под повязкой. Жжение.

— Анна, покажи. Сейчас, — сказал он снова, спокойно.

Она медленно встала. Руки дрожали. Начала разматывать бинт. Виток. Ещё виток. Ткань упала на пол. Плечо было обнажено.

Томер смотрел. Мицелий. Кроваво-красный. Чёрные прожилки руны. Кожа вокруг — чуть серая. Анна ощущала его взгляд. Он не злился. В его глазах был страх. Он зашёл, опёрся руками о стол. Посмотрел вниз. Закрыл глаза. Она слышала его дыхание. Тяжёлый вдох, выдох. Он открыл глаза.

— Что ты натворила... — почти шёпотом произнёс он.

— Я хотела защититься! — вырвалось у Анны. — Меня избили, сломали кости, я была беспомощна!

Томер поднял голову. Посмотрел на неё, задержав взгляд.

— И теперь ты умираешь.

Слова упали. Тяжёлые. Как валуны. Она не поняла сразу. Смысл прятался где-то далеко, глубоко, словно на дне океана.

— …что?

— Ты… умираешь, — повторил он более чётко и медленно.

Возникла пауза. Затем он продолжил:

— Тёмные контуры маны — они заставляют тёмную ману циркулировать по телу. Постоянно. Без остановки.

Анна смотрела на него, не моргая.

— Она отравляет. Плоть. Разум. Душу. Ты станешь сосудом Чёрного Морока. Прорыв неизбежен. Это преступление. Преступление прежде всего против себя.

Томер повернулся, взглянул в окно. Анна почувствовала холод в груди.

— Нет, — сказала она тихо, в голосе звучал ужас. — Ты ошибаешься.

— Не ошибаюсь.

Ноги подогнулись. Она осела на кровать.

— Это твоя вина! Я хотела просто стать счетоводом! — выкрикнула она. Слёзы навернулись на глазах.

Томер вздрогнул.

— Ты дура, — вырвалось у него, в голосе появились нотки вины. — И я дурак. Нельзя было оставлять такую технику в доме.

Анна заплакала. Она протёрла рукавом катящиеся по щекам слёзы.

— А если... — она подала книгу. — Если техника Тонкая Руна Призрачной Кости?

Томер замер.

— Что? Какая ещё техника?

— На аукционе. Там написано... можно избежать смерти...

Томер вырвал из рук книгу. Начал читать. Его лицо, показалось, окаменело.

— Из-за таких книг и случаются трагедии! — выкрикнул он и швырнул книгу о пол. — Где ты вообще её взяла?!

— На аукционе, — тихо повторила она и всхлипнула.

— В любом случае там нет метода. Нет описания.

— Сколько? — дрожащим голосом спросила Анна.

— Что «сколько»?

— Сколько у меня времени?

Томер помолчал.

— Месяц. Может два, три. Если повезёт — год. Зависит от того, как часто используешь руну, и других факторов.

— Есть способ остановить?

— Нет, — Томер покачал головой. — Остановить нельзя. Но есть способ... выжить.

Анна вцепилась взглядом с покрасневшими глазами в него.

— Сформировать ядро тёмной маны, — медленно произнёс Томер. — Концентрировать её. Контролировать. Стать тёмным магом.