Аэропорт отложенной жизни

Отец что-то прохрипел. Я не разобрал.

— Что?

Лена повторила, почти шёпотом:

— Он говорит: «Ладно».

Ладно. Вся моя жизнь ждала от него великих слов, а получила «дурак», «не пей» и «ладно». Самое обидное — они подействовали сильнее, чем великое. Потому что были настоящие. Маленькие, уродливые, наши.

— Пап, — сказал я.

Слово далось тяжело. Я редко называл его так вслух. Обычно «отец», «старик», «он», «твой дед», «Андрей Палыч», если с чужими. «Пап» звучало слишком голо, как снять куртку на морозе.

— Я лечу, — повторил я. — Но если не успею... я не знаю, что сказать красиво.

Лена на том конце затаила дыхание. Мама, кажется, тоже.

— И не надо, — прохрипел отец.

Я открыл глаза.

— Что?

— Красиво... не надо.

И связь оборвалась. Экран погас. Я стоял, держа телефон у уха. Вокруг всё продолжалось. Пассажиры шли. Самолёты задерживались. Кофе продавался. Дети орали. Мир не остановился, хотя внутри меня что-то сдвинулось, как старый шкаф, за которым нашли давно потерянную вещь. Пыльную, страшную, но свою. Лиза потянула меня за рукав.

— Он живой?

— Да.

— Тогда вы не опоздали.

Я посмотрел на неё. Хотел сказать: «Не всё так просто». Но ей восемь лет, она уже это знала. Взрослые почему-то думают, что сложность — это их изобретение.

— Пойдём искать твою маму, — сказал я.

Мы нашли её через пять минут у стойки информации. Молодая женщина с лицом, на котором тревога уже начала превращаться в злость, обняла Лизу так резко, будто хотела одновременно прижать и наказать. Рядом стоял мужчина в дорогой куртке, с красными глазами и телефоном в руке. Наверное, папа. Он смотрел на Лизу, потом на меня, потом снова на Лизу, как человек, который не знает, имеет ли право обнять то, что сам недавно сломал.

— Где ты была? — спросила мать.

— На лестнице.

— На какой лестнице?

Лиза посмотрела на меня. Я покачал головой.

— Просто там было тихо, — сказала она.

Мать закрыла глаза. Мужчина сделал шаг к дочери.

— Лиз...

— Ты наступил на самолёт, — сказала она.

Он замер.

— Я случайно.

— Я знаю.

— Я куплю новый.

— Не надо.

— Почему?

Она подняла игрушку без крыла.

— Этот мой.

Мужчина опустил глаза. В этом был такой маленький семейный ад, что я почти физически почувствовал запах палёного пластика. Он хотел купить новый самолёт, потому что так проще. Сломал — купил. Пропал — привёз подарок. Накричал — заказал пиццу. Не смог быть рядом — компенсировал вещью. Я знал этот язык. Бегло говорил.

— Его можно починить, — сказал мужчина.

— Не всё надо чинить сразу, — сказала Лиза.

Мать посмотрела на неё, потом на меня.

— Она это от вас набралась?

— Нет. У неё свой поставщик.

Мужчина вдруг хрипло рассмеялся. Мать тоже, но сразу закрыла рот рукой, как будто смех в такой ситуации был нарушением правил. Лиза спряталась в её куртку.

— Спасибо, — сказала женщина мне.

— Она сама нашлась.

— Взрослые всегда так говорят, когда не хотят брать ответственность, — сказала Лиза из куртки.

— Видите? — сказал я. — У неё всё под контролем.

Я отошёл, пока они не начали спрашивать, кто я, где была лестница, почему у меня лицо человека, который вернулся из бухгалтерии ада. Не хотелось объяснять. Да и кому? У всех был свой рейс. Арсен сидел на прежнем месте, но телефон держал экраном вниз. Это сразу выглядело тревожно.

— Ты живой? — спросил он.

— Пока спорный вопрос.

— Тебя долго не было.

— Сколько?

— Минут десять.

Я посмотрел на часы. 20:41. В Отделе я провёл, кажется, час. Может, больше. Здесь прошло десять минут. Прекрасно. Ещё один способ моей жизни сказать: «Не пытайся всё объяснить, мальчик, ты и простые вещи портишь».

— Связь появилась? — спросил Арсен.

— Да.

— Позвонил?

Я кивнул.

— И?

— Он сказал, что я дурак.

Арсен поднял брови.

— Жёстко.

— Нормально. Это почти семейное «люблю».

— Понимаю.

Он сказал это так, что я сел напротив.

— Ты кому не можешь позвонить?

Арсен тут же взял телефон, перевернул экраном вверх, потом снова вниз. Руки у него были тонкие, нервные, с красными заусенцами. Он выглядел так, будто его поймали не на лжи, а на возможности сказать правду.

— Никому.

— Плохой ответ.

— А ты теперь специалист?

— Я сегодня был в месте, где плохие ответы лежат в коробках.

— Что?

— Ничего.

Он долго молчал. Потом достал наушники из кармана, распутал их, хотя они были беспроводные. Просто пальцам нужно было чем-то заняться.

— У меня брат умер, — сказал он. — Год назад. Его звали Рус. Руслан, но все звали Рус. Он бесил меня так, что иногда я думал: вот бы он исчез на пару дней. Ну знаешь, старший брат, который всё знает, всё комментирует, шутит, трогает твои вещи, говорит: «Арс, ты опять как овощ». А потом он исчез. Не на пару дней. Совсем. И теперь я, получается, выиграл желание. Очень смешно.

Он говорил быстро, почти без пауз, как будто боялся, что если остановится, то больше не сможет.

— Как умер?

— Мотоцикл. Ночью. Дождь. Водитель грузовика сказал, что не видел. Стандартный набор. Мокрая дорога, экспертиза, цветы, родственники, которые вдруг начинают говорить: «Он был светлым человеком», хотя при жизни называли его раздолбаем.

Я молчал.

— У меня от него голосовое осталось, — сказал Арсен. — Последнее. Он прислал за день до. Я его не слушал. Ну, прослушал первые три секунды. Там он говорит: «Арс, купи хлеб, когда пойдёшь». И смеётся. Всё. Я не могу дальше. Потому что, понимаешь, если дослушаю, оно станет законченным. А пока нет — как будто ещё есть что-то впереди.

Он посмотрел на меня, зло, почти с вызовом.

— Дебильно?

— Нет.

— Обычно люди говорят: «Надо отпустить».

— Людей, которые говорят «надо отпустить», надо привязывать к батарее и включать им вебинары по принятию.

Арсен усмехнулся. На секунду стал моложе. Или старше. Не понял.

— Ты странный.

— Это медицински не подтверждено, но семья согласна.

— Я всё время в телефоне из-за этого, — сказал он. — Не потому что мне интересно. Мне вообще почти ничего не интересно. Просто если постоянно что-то смотреть, слушать, листать, отвечать, мозг не включает это голосовое сам. А когда тишина, он такой: привет, братан, у нас тут хлеб недокуплен.

Я кивнул.

— Вредная привычка редко приходит убить тебя, — сказал я. — Чаще она приходит быстро тебя обезболить. Просто потом выставляет счёт.

Арсен посмотрел на меня внимательнее.

— Это ты сам придумал?

— Не знаю. Может, украл у странной женщины из бухгалтерии.

— Звучит как фраза из книги.

— Всё, что звучит как фраза из книги, в жизни обычно болит сильнее.

Он взял телефон. Открыл что-то. Я увидел аудиосообщение. Маленькая полоска, дата, имя «Рус». Арсен держал палец над кнопкой, как я недавно над сообщением Соне.

— Не надо сейчас, если не можешь, — сказал я.

— А если никогда не смогу?

— Тогда когда-нибудь это станет твоим понедельником.

Он выругался. Тихо, почти ласково.

— Ненавижу понедельники.

— Все ненавидят. Поэтому они и выжили.

Арсен не нажал. Заблокировал телефон.

— Не сегодня, — сказал он.

Я хотел возразить. Сказать, что надо. Что вот он момент. Что жизнь короткая, братья умирают, отцы хрипят, дети ждут. Но это была бы та самая чужая мудрость, которой люди бьют друг друга по лицу, когда не могут просто посидеть рядом.

— Не сегодня так не сегодня, — сказал я.

Он удивился.

— И ты не будешь грузить?

— Нет.

— Почему?

— Потому что меня самого только что чуть не размазали по архиву. Хочу передохнуть перед тем, как стать лучше.

Арсен засмеялся. На этот раз нормально. Коротко, но живо. Над нами щёлкнуло табло. Я поднял глаза. Рейс 417. Новосибирск.

Статус: «Задержан до 23:40».

Я закрыл глаза.

— Сука.

— Ещё? — спросил Арсен.

— Ещё.

Телефон завибрировал. Лена.

«Он уснул. Врачи говорят, состояние нестабильное. Но он тебя услышал».

Я прочитал сообщение несколько раз. Он тебя услышал. Это было не «простил». Не «понял». Не «полюбил». Но услышал. Иногда для начала, наверное, достаточно, чтобы тебя просто услышали и не умерли в процессе.

Я написал: «Я вылечу. Как только смогу».

Потом добавил: «Если он проснётся, скажи ему, что я сегодня не пью».

Стер. Снова написал. Отправил. Арсен смотрел на меня.

— Что?

— Ты правда не будешь?

— Сегодня нет.

— Из-за отца?

Я посмотрел на отражение терминала в мокром стекле. В нём люди двигались, как рыбы в тёплом аквариуме.

— Из-за себя, наверное.

Сказать это было странно. Даже неловко. Как признаться, что купил себе цветы. Но внутри что-то маленькое шевельнулось. Не надежда. Рано. Скорее, мышца, которую давно не использовали. Где-то за нашими спинами послышался громкий голос Марины:

— Да не нужны ей мои котлеты, мама! Понимаешь? Не нужны!

Мы с Арсеном одновременно обернулись. Марина стояла у окна, красная, взъерошенная, с телефоном у уха и видом женщины, которая только что решила предать семейную конституцию. Бордовый чемодан стоял рядом, огромный и оскорблённый.

— Ей я нужна, может быть! — сказала Марина в трубку. — Не котлеты! Не тонометр! Не гречка! Я!

Потом она побледнела, будто сама услышала, что сказала. Аэропорт вокруг продолжал шуметь. Но на секунду мне показалось, что несколько людей рядом тоже притихли. Не потому, что поняли её семейную драму. А потому что в каждом аэропорту, в каждом городе, в каждой квартире есть человек, который однажды должен сказать: «Я, а не мой чемодан». Марина отключила телефон. Посмотрела на нас. Потом на чемодан. Потом куда-то вверх, на табло.

— Что уставились? — сказала она.

— Аплодировать нельзя? — спросил Арсен.

— Попробуй, я тебе этим чемоданом позвоночник выровняю.

— Видите, — сказал я. — Уже легче. Границы появились.

Она закатила глаза и пошла к нам. Чемодан катился за ней, как побеждённый, но ещё опасный зверь.

— У вас есть вода? — спросила она.

— У меня кофе, который умер час назад, — сказал я.

— Подойдёт.

Она села за наш столик без приглашения. Достала из пакета пластиковый контейнер. Открыла. Запах котлет ударил по воздуху, как память о кухнях, где любовь всегда жарили на масле и подавали с упрёком.

— Будете? — спросила она.

Арсен посмотрел на котлеты.

— Я вегетарианец.

— Сочувствую.

— Не надо.

— Тогда не сочувствую.

Она повернулась ко мне.

— Вы?

Я хотел отказаться. Потом подумал, что сегодня уже говорил с умирающим отцом, был в отделе отложенных понедельников, сидел на лестнице с девочкой и слушал признание парня про мёртвого брата. Котлета была, пожалуй, не самым опасным решением дня.

— Давайте.

Марина протянула мне пластиковую вилку.

— Только не говорите, что заботливо.

— Я пересмотрел свои взгляды на котлеты.

— Быстро вы растёте.

— Задержка рейса способствует личностному развитию.

Она усмехнулась. Арсен достал из рюкзака печенье и молча положил на стол. Я ел котлету холодной пластиковой вилкой, и она была, чёрт возьми, вкусная. Не ресторанная, не красивая, а настоящая. Слишком солёная. С чесноком. С детством. С чьей-то матерью, которая не знала другого способа сказать: «Не исчезай». На табло снова что-то щёлкнуло. Я поднял глаза, ожидая очередной задержки. Но там появилась строка, которой не должно было быть:

«Пассажиры рейса 417. Ожидайте внутреннего досмотра».

Марина нахмурилась.

— Это что значит?

Арсен медленно опустил печенье.

— Внутреннего?

Я почувствовал, как где-то в животе снова открылась та самая серая дверь. За нашими спинами стоял Сева.

— Значит, — сказал он, — теперь не только Илья Андреевич в списке.

Марина прижала крышку контейнера к груди.

— В каком списке?

Сева посмотрел на её бордовый чемодан.

— В списке тех, кто слишком много тащит.

Арсен побледнел.

— А я?

Сева посмотрел на его телефон.

— В списке тех, кто слишком долго не слушает.

Я медленно положил вилку.

— А я?

Сева усмехнулся.

— А вы уже знаете.

И где-то далеко, за стеклом, самолёт на полосе моргнул огнями, как будто тоже ждал, когда мы наконец перестанем делать вид, что задержали только рейс.

Глава 3. Женщина с бордовым чемоданом

Марина смотрела на Севу так, как нормальный человек смотрит на мужика в светоотражающем жилете, который только что заявил, что ты находишься «в списке тех, кто слишком много тащит». То есть с желанием позвать охрану, священника и, на всякий случай, бывшего мужа с монтировкой, хотя бывший муж наверняка приехал бы поздно, пьяный и начал бы объяснять охране, что всё под контролем.

— Вы кто такой? — спросила она.

Сева пожал плечами.

— Сотрудник аэропорта.

— Это я вижу. Хотя сейчас уже не уверена. Вы из какой службы?

— Из той, которая обычно приходит, когда остальные службы бесполезны.

— То есть из секты.

— В каком-то смысле все аэропорты — секты. Люди приходят с чемоданами, верят табло, снимают ремни перед рамкой и покупают кофе по цене человеческого достоинства.

Арсен фыркнул. Марина повернулась к нему так резко, что он сразу сделал вид, будто подавился печеньем, а не смеётся.

— Вам смешно? — спросила она.

— Нет. Я просто дышу странно.

— Дышите тише.

Я сидел с пластиковой вилкой в руке, передо мной лежала недоеденная холодная котлета, и вся сцена, если посмотреть со стороны, была похожа на начало плохого спектакля в доме культуры: трое пассажиров, мистический грузчик, котлеты, задержанный рейс и вывеска на табло про внутренний досмотр. Но внутри у меня уже не получалось делать вид, что это просто бред. После отдела с папками, после Нины Павловны, после звонка отцу и Лизиного самолёта без крыла нормальность стала выглядеть слишком натужно. Как человек, который надел галстук на похороны и думает, что теперь всё прилично.

— Сева, — сказал я, — объясни по-человечески. Что значит «в списке»?

— По-человечески обычно длиннее и больнее.

— Нам подходит, — сказала Марина. — Рейс всё равно задержали, котлеты остыли, мама меня прокляла за тонометр. Давайте уже больнее.

Она сказала это зло, но в голосе была дрожь. Марина изо всех сил держалась на ногах, как держатся люди, которые десятилетиями тащили жизнь на себе и вдруг поняли, что ручка чемодана может отломиться прямо посреди терминала. Бордовый чемодан стоял рядом, обмотанный плёнкой, огромный, блестящий, почти надменный. На нём уже были царапины, скотч, бирка с фамилией и маленькая наклейка в виде смайлика, видимо, детская. Чемодан выглядел так, будто пережил больше семейных праздников, чем многие браки.

— Внутренний досмотр, — сказал Сева, — это когда аэропорт проверяет не то, что вы везёте, а то, зачем вы это везёте.

Марина помолчала.

— Это вы сейчас чемодан мой оскорбили?

— Нет. Пока только обозначил направление.

— Значит, всё-таки секта.

— Если хотите, можете пойти к стойке информации. Там вам скажут, что задержка по техническим причинам, предложат ваучер на напиток и пожелают приятного полёта. Иногда людям легче, когда им врут официально.

Марина посмотрела в сторону стойки. Там действительно стояла очередь — пассажиры рейса 417 уже начинали собираться в племя недовольных. У каждого было своё лицо катастрофы: один мужчина держал телефон у уха и повторял «ну я же говорил», женщина с младенцем качалась туда-сюда, будто укачивала не ребёнка, а собственную панику, пожилой мужик в кепке разглядывал посадочный талон так, как будто там мелким шрифтом было написано, сколько ему осталось жить.

— У меня дочь ждёт, — сказала Марина. — Я к ней лечу. Первый раз за полтора года. У нас не лучшие отношения. Мне надо просто сесть в самолёт, долететь и не облажаться. Я не хочу никакого вашего внутреннего досмотра.

— Кто ж хочет, — сказал Сева. — Если бы люди хотели внутренний досмотр, психологи работали бы в три смены, а бары разорились бы.

Арсен поднял палец.

— Бары не разорились бы. Люди бы ходили к психологам, а потом в бар обсуждать, как их там травмировали.

— Тебя вообще никто не спрашивал, мальчик-пауэрбанк, — сказала Марина.

— Мне двадцать семь.

— Вот когда перестанешь выглядеть как человек, которого только что распечатали из упаковки, тогда будешь говорить возрастом.

Арсен открыл рот, закрыл, потом уважительно кивнул.

— Сильно.

Марина отвернулась, но я заметил, что уголок губ у неё дрогнул. Ей нравилось, когда её боялись и слушались, но ещё больше ей, кажется, нравилось, когда кто-то выдерживал её удар и не убегал. Таких людей у неё, видимо, было мало.

— Ладно, — сказал я. — И что нам делать?

Сева посмотрел на часы, которых на его руке не было.

— До следующего объявления у вас есть время. Марина Викторовна, вам нужно сдать чемодан.

— Я уже сдала бы, если бы ваш аэропорт умел летать.

— Не в багаж. В комнату перевеса.

Она сразу напряглась.

— Нет.

— Я ещё не объяснил.

— И не надо. Нет.

Она положила ладонь на ручку чемодана, будто на плечо ребёнка у опасного перехода. Всё в ней стало жёстким: спина, подбородок, пальцы, взгляд. Перед нами больше не была женщина с котлетами и тонометром. Перед нами была пограничная служба собственной боли.

— Никто не будет трогать мой чемодан, — сказала она.

Сева кивнул.

— Вот поэтому его и надо тронуть.

— Очень умно. Вы все тут такие умные? Поэтому рейсы не летают?

— Рейсы не летают по разным причинам.

— А мой чемодан летит со мной.

— Может, не весь.

Марина резко встала.

— Всё. Мне хватит. Илья, спасибо за компанию. Арсен, не сдохните от вайфая. Сева, лечитесь.

Она схватила чемодан за ручку и потянула его так яростно, что тот перевалился через собственные колёса и глухо ударился о плитку. Звук получился неприятный — как будто упало что-то живое и тяжёлое. Марина вздрогнула. В кармане её куртки зазвонил телефон. Она посмотрела на экран и побледнела.

— Дочь? — спросил я.

— Мама.

— Не берите, — сказал Арсен.

Марина посмотрела на него так, будто он предложил плюнуть в икону.

— Что значит не брать?

— Ну, не брать. Телефон звонит, но законов физики не меняет. Можно не брать.

— У тебя родители есть?

— Мама есть.

— И ты ей не отвечаешь?

Арсен улыбнулся криво.

— Я вообще мало кому отвечаю. Это мой вклад в экологию общения.

— Тогда не учи взрослых людей жить.

Телефон продолжал звонить. На экране мигало: «Мама». Обычное слово, а сколько в нём бывает власти. Иногда больше, чем в слове «Бог». Бог хотя бы редко звонит с вопросом, взяла ли ты таблетки, почему голос такой, почему деньги тратишь, почему дочь не звонит, почему бывший козёл, почему ты опять всё делаешь неправильно, хотя тебе сорок шесть. Марина смотрела на экран, и я видел, как её злость переходит в привычку. Лицо менялось. Женщина, которая только что грозила выровнять Арсену позвоночник чемоданом, вдруг становилась девочкой, которую сейчас будут ругать за двойку, мокрые варежки, не тот тон, не ту жизнь.

— Марин, — сказал я тихо. — Можно не брать.

Она посмотрела на меня. Долго. В её глазах была не благодарность, а почти ненависть. Потому что иногда человек ненавидит того, кто говорит ему простую свободу. Слишком поздно. Слишком дорого. Слишком страшно. Звонок оборвался. Мы все молчали. Через секунду телефон завибрировал снова. Сообщение. Марина прочитала. Губы сжались.

— Что пишет? — спросил Сева.

— Не ваше дело.

— Конечно.

— «Если не можешь ответить матери, значит, очень занята. Не буду мешать. Лети, куда хочешь».

Она произнесла это почти без выражения, но последняя фраза задела её, как крючок. «Лети, куда хочешь». В устах нормального человека это могло быть благословением. В устах матери Марины, судя по лицу, это была казнь через разрешение.

— Вот поэтому я беру трубку, — сказала она. — Чтобы потом не получать это.

— Получаете всё равно, — сказал Арсен.

— Ты сегодня прям очень хочешь жить опасно.

— Я просто замечаю.

— Не надо всё замечать.

Я усмехнулся. Фраза Лизиной матери. Аэропорт начинал говорить одними и теми же словами через разных людей. Это пугало сильнее, чем табло. Сева вдруг наклонился и поднял чемодан за боковую ручку. Марина вскрикнула:

— Эй!

— Тяжёлый, — сказал он.

— Поставьте.

— Очень тяжёлый.

— Я сказала, поставьте!

Сева поставил.

— Вы летите к дочери или везёте ей доказательства?

Марина ударила его ладонью по лицу. Не сильно. Но звонко. Так, что ближайшие пассажиры обернулись. Арсен застыл. Я тоже. Сева даже не отступил. Только медленно повернул голову обратно. На щеке у него осталось красное пятно.

— Нормально, — сказал он. — Значит, попали.

Марина дрожала вся.

— Вы не имеете права.

— Конечно.

— Вы ничего не знаете.

— Знаю мало.

— Моя дочь полтора года со мной почти не разговаривает. Полтора года. Она уехала в Казань, сказала, что хочет жить отдельно, «строить границы», «не быть маминой подругой», «дышать», господи, они все сейчас дышат так, будто мы их душили специально. Я ей звоню — она занята. Я пишу — она отвечает через день. У неё появился парень, я его даже не видела. Она сказала: «Мам, пожалуйста, приезжай без пакетов, без еды, без твоего “я тут подумала”». А что мне, с пустыми руками ехать? Вот так просто? Привет, дочь, это я, твоя мать, у меня ничего нет, кроме вины и климакса? Очень приятно, обнимемся?

Она говорила всё быстрее, и в какой-то момент это перестало быть речью, стало выгрузкой. Как будто чемодан наконец открылся, только не замок, а грудная клетка.

— Я ей везу не котлеты, понятно? Не носки. Не тонометр. Я ей везу... — Она запнулась, злясь на себя за эту паузу. — Я ей везу способ показать, что я всё ещё могу быть нужной. Потому что если я приеду просто так, без всего, она посмотрит на меня и поймёт, что от меня устала. Не от моих пакетов. От меня.

Она замолчала. Вот она, настоящая вещь в чемодане. Не котлеты. Не альбом. Не шерстяные носки. Страх приехать налегке и оказаться лишней. Арсен смотрел в стол. Сева — на Марину. Я — на её чемодан. Бордовый, замотанный плёнкой, с детской наклейкой. Вдруг он перестал быть смешным. Он стал трагичным. Не грандиозно трагичным, как памятник, а бытово, мерзко, узнаваемо. В каждом доме есть такой чемодан. Просто у кого-то он на колёсиках, а у кого-то в голове.

— Я тоже так делаю, — сказал я.

Марина резко посмотрела на меня.

— Что?

— Привожу вещи вместо себя. Дочери. Подарки, книги, какую-нибудь хрень из поездок. Магнитики, игрушки, деньги на карту. Я не умею быть рядом, зато могу купить предмет и сделать вид, что это присутствие.

— И помогает?

— Нет. Но предметы хотя бы не спрашивают, почему я опять исчез.

Она села обратно. Медленно, будто у неё выключили часть силы. Сняла телефон с блокировки, посмотрела на сообщение матери, потом снова заблокировала.

— Она в детстве любила мои котлеты, — сказала Марина тише.

— Дочь?

— Ага. Машка. Садилась на кухне, ножками болтала, ждала, пока я сниму первую со сковородки. Я говорила: горячо, нельзя. Она дула на неё так серьёзно, как будто спасала мир. Потом кусала и говорила: «Мама, у тебя котлеты лучше, чем в садике». Дурацкая фраза, да? А я помню. До сих пор помню. Потому что, может быть, это был последний период, когда я точно знала, чем ей нужна. Пожарить котлеты, заплести волосы, пришить пуговицу, забрать из сада, сказать, что та девочка дура, если не дружит. А потом она выросла. И я стала всё делать не туда. Не так сказала. Не так посмотрела. Не так спросила. Не так помогла. Не так любила. Оказывается, материнская любовь тоже может быть неэкологичной. Слово-то какое мерзкое — неэкологичная. Я её растила, ночами не спала, а теперь я у неё токсичный выброс.

Марина рассмеялась коротко и зло. Потом вытерла глаз тыльной стороной ладони, будто просто чесался.

— Она вам так сказала? — спросил Арсен.

— Не совсем.

— А как?

— Сказала: «Мам, я рядом с тобой чувствую себя виноватой даже тогда, когда ничего не сделала».

Арсен кивнул.

— Это хуже.

— Спасибо, профессор.

— Не за что.

Сева поднял чемодан за ручку.

— Пойдёмте.

Марина не двинулась.

— Куда?

— В комнату перевеса.

— Я не буду ничего выбрасывать.

— Никто не сказал «выбрасывать».

— А что?

— Смотреть.

— Я не хочу смотреть.

— Я заметил.

Она посмотрела на меня.

— Вы идёте?