Аэропорт отложенной жизни

— Я не формулировала. Я живу так.

Мы пошли рядом к зоне вылетов. Не вместе, но и не отдельно. Бывает такой странный ритм: два незнакомых человека идут рядом после маленькой общей сцены и делают вид, что это случайность, хотя случайность уже успела представиться по имени. Зона вылетов была огромной, яркой и бессмысленной. Магазины, кофе, табло, кресла, реклама банков, чемоданы, голоса из динамиков, женщины с надутыми губами на плакатах, обещающие комфорт, молодость и кредитную карту с кэшбэком. Я посмотрел на главное табло. Рейс 417. Новосибирск. 21:40.

Статус: «Ожидайте информации».

— Нормально, — сказал я. — Рано ещё.

Марина тоже посмотрела.

— У меня Казань. Тоже ждите.

— Вся жизнь в двух словах.

— Что?

— Ожидайте информации.

Она усмехнулась.

— Вам бы на радио работать. Ночью. Для депрессивных дальнобойщиков.

— Я уже работаю примерно там же. Только без радио и дальнобойщиков.

Мы разошлись у кофейни. Марина пошла звонить матери или дочери, не знаю. Я сел за маленький столик у окна. За стеклом темнело. Самолёты стояли на полосе, как большие усталые рыбы. Я достал телефон и снова открыл чат с Соней.

«Соня, прости, что не ответил. Я улетаю к дедушке. Он очень болен. В воскресенье, скорее всего, не получится. Я напишу тебе, когда буду знать. И да, я понимаю, что опять подвёл».

Я смотрел на последнюю фразу. Она была правильная. Слишком правильная. От правильных фраз у меня чесались зубы. Я стёр «И да, я понимаю, что опять подвёл». Написал: «Я мудак». Стер. Написал: «Я скучаю». Стер. В итоге отправил только первые три предложения. Трусость в приличной одежде. Потом я открыл рабочую почту. Зачем? Потому что человек, которому страшно, начинает делать что угодно, лишь бы не быть там, где он есть. Письма, счета, реклама, «Илья, посмотри, пожалуйста, презентацию до завтра», «горящий дедлайн», «срочно», «важно». Мир всегда найдёт способ притвориться важнее смерти твоего отца. Я закрыл почту. Открыл новости. Закрыл новости. Открыл мессенджер. Закрыл. Снова открыл. Большой палец жил отдельно от меня, маленькое мясное животное, обученное искать норку в экране. Я вспомнил всех этих умников, которые пишут: «Просто уберите телефон за час до сна». Просто. Как будто телефон — это предмет. Нет, братцы. Телефон — это дырка в стене одиночества. Ты заглядываешь туда и видишь чужую жизнь, чтобы не нюхать свою.

— Свободно?

Я поднял глаза. Передо мной стоял парень лет двадцати семи, худой, с тёмными кругами под глазами и проводами, торчащими из карманов, как кишки у робота. В руках у него были два пауэрбанка, телефон с треснутым экраном и стакан кофе. На шее наушники. На пальцах заусенцы, обкусанные до крови.

— Тут вообще свободная страна, — сказал я. — По легенде.

— Я про розетку.

Под столиком была розетка. Я даже не заметил.

— Пользуйся.

Он сел напротив, тут же полез под стол, подключил один провод, второй, третий. Его телефон ожил с коротким писком. Парень выдохнул так, будто ему сделали переливание крови.

— У вас зависимость, — сказал я.

— У вас тоже, — ответил он, не глядя.

— От чего?

— От комментариев к чужой жизни.

Я посмотрел на него внимательнее.

— Ты всегда так начинаешь знакомство?

— Только с мужчинами, которые выглядят так, будто сейчас либо умрут, либо начнут читать лекцию.

— Я могу совместить.

— Не сомневаюсь.

Он отхлебнул кофе и поморщился.

— Дерьмо.

— Зато дорогое. Значит, культурное.

Парень хмыкнул.

— Арсен, — сказал он.

— Илья.

Мы не пожали руки. В аэропортах люди редко здороваются нормально. Там все временные, а временным рукопожатие вроде как ни к чему. Они могут рассказать тебе про умершего брата, развод, долги, опухоль, измену, но руку не дадут. Слишком интимно. Арсен смотрел в экран. На экране быстро мелькали видео: чья-то кухня, лицо девушки, авария, кот, мужик с микрофоном, текст на чёрном фоне. Он листал с такой скоростью, будто не смотрел, а стирал.

— Ты хоть видишь, что там? — спросил я.

— Нет.

— Тогда зачем?

— Чтобы не видеть другое.

Я хотел съязвить, но он сказал это без позы. Просто. Как человек, который выложил на стол не мысль, а внутренний орган, и теперь сам не рад.

— Что другое?

Арсен пожал плечами.

— Тишину.

Он снова уткнулся в телефон. Я посмотрел на него, потом в окно. За стеклом проехал багажный тягач с мигающей лампой. Маленькая жёлтая точка двигалась по мокрому бетону, как насекомое на дне огромной ванны. Где-то объявили посадку на рейс в Сочи. Люди поднялись разом, как по команде, схватили вещи и пошли к гейту с видом спасённых. Я позавидовал им. Не Сочи. Не отпуску. А простоте: вот объявили — и ты идёшь. Кто-то снаружи сказал, что пора. Как хорошо, когда жизнь иногда говорит человеческим голосом: посадка началась, пройдите к выходу, возьмите документы, не забудьте детей. Моей жизни такого голоса не хватало. Она обычно бормотала что-то из соседней комнаты, а я делал вид, что не расслышал. Телефон завибрировал. Соня ответила.

«Понятно».

Одно слово. Двенадцать лет, и уже умеет наказывать точнее взрослых. Понятно. Не «хорошо». Не «жалко дедушку». Не «позвони». Просто понятно. Маленькая точка в конце отсутствовала, но я её почувствовал. Точка была во мне. Я начал печатать: «Я правда хотел...» Потом остановился. Дети, наверное, устают от родительских «правда хотел» раньше, чем от самих срывов. Хотел — это самая дешёвая валюта на семейном рынке. Ею расплачиваются те, у кого нет поступков. Над табло что-то щёлкнуло. Я поднял голову. Рейс 417. Новосибирск. Статус изменился.

«Задержан».

Я выдохнул сквозь зубы. Ну конечно. Конечно, сука. В этом была такая литературная тупость, что даже я бы постеснялся писать подобную сцену. Сын летит к умирающему отцу, а рейс задерживают. Где-то наверху сидел бездарный драматург с похмелья.

— Насколько? — спросил Арсен, не отрываясь от экрана.

— Пока не написали.

— Люблю это. Когда тебя уже послали, но ещё не сказали, куда.

На табло снова щёлкнуло.

«Задержан до 23:10».

Я посмотрел на часы. Потом на телефон. Потом опять на табло, как будто цифры могли смутиться и исправиться. Внутри поднялась злость. Не яркая, не красивая, а мутная, больная. Такая злость, с которой хочется либо орать на девушку у стойки, либо купить виски, либо написать бывшей жене что-нибудь несправедливое, чтобы хоть кто-то ещё почувствовал себя плохо. Я встал.

— Куда? — спросил Арсен.

— Узнавать, кто тут главный по издевательствам.

— Бог, но у него обед.

Я пошёл к стойке информации. Там уже собиралась маленькая толпа пассажиров моего рейса. Люди обожают превращаться в толпу, когда им задерживают будущее. В одиночку человек ещё может быть приличным. В толпе он быстро вспоминает первобытные навыки.

— У меня пересадка!

— У меня ребёнок!

— У меня мать в больнице!

— У всех что-то, — сказала сотрудница за стойкой. Та самая гладкая усталость, только другая девушка. Или та же? В аэропортах лица персонала постепенно становятся одним лицом системы.

Я протиснулся ближе.

— Извините, рейс 417. Почему задержка?

— По техническим причинам.

— Каким?

— У меня нет подробной информации.

— А у кого есть?

— Информация появится на табло.

— На табло написано, что моя жизнь стала хуже на полтора часа. Это не информация, это издевательство в электронном виде.

Девушка посмотрела на меня с вежливой пустотой.

— Мы приносим извинения за доставленные неудобства.

— Неудобства — это когда кофе пролил. А у меня отец умирает.

Фраза вылетела громче, чем нужно. Толпа чуть притихла. Я почувствовал на себе взгляды и тут же пожалел. Не потому что стало стыдно. Потому что теперь моя боль оказалась в общем доступе, как зарядка у Арсена. Каждый мог мысленно подключиться. Девушка за стойкой моргнула. На секунду в её лице появилось что-то человеческое, потом снова спряталось за инструкцией.

— Мне очень жаль, — сказала она.

— Мне тоже.

— Вы можете обратиться к представителю авиакомпании. Стойка номер двадцать четыре.

— Спасибо. Это поможет самолёту починиться?

— Нет.

— Отлично. Люблю бессмысленные маршруты. Они напоминают мне молодость.

Я отошёл от стойки. Толпа снова зашумела. Кто-то сказал мне вслед: «Держитесь». Я не обернулся. Ненавижу «держитесь». Что именно держать? Себя? Так я всю жизнь держал себя за шкирку, как пьяного кота, и всё равно он регулярно падал мордой в миску. Я пошёл без цели. Аэропорт распахивался передо мной огромным освещённым кишечником. Магазины. Кофейни. Табло. Гейты. Люди. Звуки. Реклама. Виски за стеклом. Вот оно, нормальное мужское решение: купить маленькую бутылку, спрятаться в углу, сказать себе «для нервов». Я даже остановился у витрины Duty Free, хотя мой рейс был внутренний и Duty Free тут быть не должно. Но он был. Или мне показалось. За стеклом стояли флаконы с надписями, которые сначала показались обычными: парфюм, крем, наборы. Потом я присмотрелся.

«Уверенность. 100 мл».

«Новая личность. Акция».

«Смысл. Без сахара».

«Спокойствие. Ограниченная серия».

Я моргнул. Надписи стали обычными: бренд, бренд, бренд. Дорогая дрянь для людей, которым хочется пахнуть лучше, чем они живут.

— Не советую, — сказал кто-то рядом.

Я повернулся. Рядом стоял сотрудник аэропорта в светоотражающем жилете. Лет тридцать пять. Невысокий, сутуловатый, с сигаретой за ухом, хотя курить внутри было нельзя. Лицо у него было такое, будто он видел слишком много задержанных рейсов и несколько человеческих душ без упаковки. На бейдже было написано: «Сева».

— Что не советуете? — спросил я.

— Покупать смысл в аэропорту. Тут наценка конская.

— Я не покупаю.

— Все так говорят. Потом выходят с пакетом и лицом, будто их снова обманули.

— Вы местный философ?

— Нет. Грузчик по внутренним причинам.

Я посмотрел на него.

— Что?

Он кивнул на табло над нами. Я поднял голову. Там, среди обычных рейсов, городов и задержек, на секунду мигнула строка:

«Рейс 000. Понедельник. Посадка отложена».

Я застыл. Строка исчезла.

— Вы видели? — спросил я.

— Что именно?

— Понедельник.

Сева почесал подбородок.

— Сегодня четверг.

— Я не день недели имею в виду.

— А его никто никогда не имеет в виду.

Он сказал это так спокойно, что мне захотелось схватить его за жилет и потрясти. Но я был воспитанным неврастеником: снаружи сарказм, внутри истерика в тапках.

— На табло было написано «Понедельник».

— Бывает.

— Что бывает?

— Люди долго смотрят на табло. Табло начинает смотреть в ответ.

— Вы издеваетесь?

— Немного. Но не полностью.

— Прекрасно. Именно этого мне не хватало. Загадочный сотрудник аэропорта с синдромом дешёвого пророка.

Сева не обиделся. Такие люди или давно умерли внутри, или слишком хорошо умеют прятать пульс.

— У вас рейс задержали? — спросил он.

— Нет, я просто люблю гулять по аэропорту с лицом человека, которому засунули в душу штопор.

— Куда летите?

— В Новосибирск.

— А на самом деле?

Я посмотрел на него.

— Что значит «на самом деле»?

— Ну город — это куда билет. А летите-то куда?

Вот тут я должен был послать его. Правда. Нормальный взрослый человек так бы и сделал. «Иди работай, Сева, таскай свои тележки». Но вопрос попал в то место, куда уже сегодня била сотрудница регистрации, Лена, Марина, Арсен, Соня, зажигалка, табло и весь этот проклятый аэропорт. Я вдруг устал.

— Не знаю, — сказал я.

Сева кивнул, будто именно этого и ждал.

— Тогда задержка логичная.

— Самолёт не летит, потому что я не знаю, зачем лечу?

— Самолёты тут вообще редко при чём.

Я засмеялся. Коротко, зло.

— Слушайте, Сева. У меня отец умирает. Я не в настроении проходить квест от аэропортового Дамблдора.

— Дамблдор умер.

— Все умирают. Очень глубокая тема. Можно я пойду?

— Идите. Только далеко не уходите.

— Почему?

Он посмотрел на табло. Я тоже. Рейс 417. Новосибирск. Задержан до 23:10. Ниже на секунду появилась новая строка. Я готов поклясться, что появилась. Чёрные буквы на жёлтом фоне.

«Посадка отложена по внутренним причинам».

Потом строка исчезла, и снова остались обычные рейсы: Самара, Казань, Сочи, Новосибирск, Минеральные Воды. Люди ходили, пили кофе, ругались, смеялись, спали на чемоданах. Никто не вскрикнул. Никто не показал пальцем. Никто не спросил, что за херня. Только Сева стоял рядом и смотрел на меня с выражением человека, который не удивляется даже тогда, когда надо бы.

— Видели? — тихо спросил я.

— Теперь да.

— Что это значит?

— Обычно ничего хорошего. Но не всегда плохое.

— Очень полезно. Вы случайно не пишете гороскопы для авиакомпаний?

— Нет. Я просто давно здесь работаю.

— И что мне делать?

Сева поправил сигарету за ухом.

— Для начала перестать смотреть на табло так, будто оно ваш отец.

Фраза ударила мерзко и точно. Я почувствовал, как внутри что-то дёрнулось, будто старая собака во сне.

— Пошёл ты, Сева, — сказал я без злости.

— Все туда идут, Илья.

Я замер.

— Я не говорил вам имя.

Сева посмотрел на мой посадочный талон, торчащий из пальцев.

— У вас на бумажке написано.

Я опустил глаза. Действительно. Ветров Илья Андреевич. Место 18А. Гейт будет объявлен позже. Мне стало стыдно за собственную мистическую впечатлительность. Человек с похмельной душой всегда готов увидеть знак даже на чеке из «Бургер Кинга». Особенно когда ему страшно.

— Выдыхайте, — сказал Сева. — У вас лицо, будто вы уже прошли паспортный контроль в ад.

— А он тут есть?

— Есть. Но туда без багажа не пускают.

Я снова посмотрел на него. Он чуть усмехнулся. И ушёл в толпу, будто растворился между женщиной с ребёнком и мужчиной с папкой документов. Просто ушёл. Никакого дыма, никакой музыки, никакой магии. Свистнула рация. Кто-то объявил посадку. Жизнь продолжилась с наглой будничностью. Я вернулся к столику. Арсен сидел там же, провода вокруг него образовали маленькое гнездо. На моём месте стоял нетронутый кофе, уже остывший.

— Выглядишь хуже, — сказал он.

— Спасибо. Я работал над этим.

— Рейс?

— Задержан.

— Бывает.

— Ты тоже это видел? Строку про понедельник?

Арсен поднял глаза.

— Какую строку?

— Никакую.

Он пожал плечами и снова уткнулся в экран. Я сел. Телефон лежал передо мной. Сообщений от Сони не было. От Лены тоже. От бывшей жены — одно: «Ответь ей нормально, пожалуйста». Нормально. Как же все любят это слово. Нормально поговорить. Нормально жить. Нормально работать. Нормально быть отцом. Нормально проводить отца. Нормально не срываться. Нормально не пить. Нормально спать. Нормально хотеть. Нормально держаться. Вся моя жизнь была попыткой притвориться нормальным человеком, у которого просто временные трудности. Но временные трудности давно стали постоянной пропиской. Я открыл чат с Соней. Написал: «Я правда часто пропадаю. Это не из-за тебя. Это моя трусость. Я не знаю, как быть хорошим отцом, но хочу перестать быть тем, кто только обещает. Не знаю, получится ли. Но я напишу тебе сегодня перед сном. Даже если ты не ответишь». Я прочитал сообщение три раза. Оно было страшное. Не красивое, не литературное, не выигрышное. В нём не было шутки, за которую можно спрятаться. Именно поэтому палец завис над кнопкой отправки так долго, будто отправлял не текст, а кусок кожи.

— Отправляй, — сказал Арсен, не глядя.

— Ты читаешь мои сообщения?

— Нет. У тебя лицо человека, который пишет либо бывшей, либо ребёнку, либо кредитору. Кредитору ты бы не так боялся.

Я нажал «отправить».

Сообщение ушло. Ничего не произошло. Самолёты не взлетели. Отец не выздоровел. Соня не ответила мгновенно: «Папочка, я всё понимаю». Небо не разверзлось. Внутри не стало светло. Просто одно маленькое честное действие ушло в сеть и теперь жило там отдельно от моей трусости. Я откинулся на спинку стула. На табло снова щёлкнуло. Я не хотел смотреть, но посмотрел. Рейс 417. Новосибирск. Гейт: 13. Странно было не то, что гейт объявили. Странно было то, что на схеме аэропорта, которую я видел у входа, гейта 13 не было. Арсен тоже поднял глаза.

— У тебя посадка?

— Кажется.

— Гейт 13? — Он присвистнул. — Не повезло.

— Почему?

— Не знаю. Просто звучит хреново.

Я взял чемодан за ручку. Встал. Внутри было неприятное ощущение, будто меня куда-то пригласили, но забыли сказать, что это не приглашение, а повестка. Марина прошла мимо с бордовым чемоданом и телефоном у уха. Увидела меня.

— Нашли гейт? — спросила она.

— Вроде да.

— Удачи.

— Вам тоже.

Она хотела что-то добавить, но из телефона донёсся резкий женский голос, и её лицо снова стало лицом человека, которого только что запрягли. Она покатила дальше. Я пошёл по указателям. Гейты 1–6 направо. 7–12 налево. 14–20 прямо. Гейта 13 не было. Я остановился посреди потока людей. Сзади кто-то толкнул меня плечом и пробормотал: «Смотреть надо». Да, брат. Надо. Всю жизнь надо было смотреть. На отца. На дочь. На себя. На то, куда идёшь. На то, что тащишь. На то, почему каждый понедельник заканчивается одним и тем же вторником. Я поднял голову. На стене, между рекламой банка и указателем туалетов, висела маленькая табличка, которой раньше точно не было. GATE 13. Стрелка указывала в служебный коридор. Рядом стоял Сева. Как будто ждал. Сигарета всё так же торчала у него за ухом.

— Вам туда, — сказал он.

— Это служебная зона.

— У всех так сначала кажется.

— А если я не пойду?

— Тогда будете ждать следующего объявления.

— Когда оно будет?

Сева пожал плечами.

— В понедельник.

Я посмотрел на коридор. Узкий, плохо освещённый, с серой дверью в конце. На двери не было ничего, кроме маленькой потёртой таблички: «О.О.П.». Почему-то от этих трёх букв мне стало холодно.

— Что там? — спросил я.

Сева достал сигарету из-за уха, повертел в пальцах, но не закурил.

— Отдел отложенных понедельников.

Я засмеялся. Хотел громко и презрительно, но вышло тихо.

— Вы совсем больные?

— Конечно, — сказал Сева. — Здоровые люди в аэропортах не работают. Они просто иногда здесь застревают.

Я посмотрел на телефон. От Лены сообщений не было. От Сони тоже. Время: 20:03. До новой посадки ещё три часа. До отца — вся жизнь, которая вдруг стала очень короткой. Я мог развернуться. Купить кофе. Найти бар. Позвонить сестре. Написать бывшей жене какую-нибудь правильную фразу. Сидеть у гейта, которого нет, и ждать, пока обычный мир снова станет обычным. Но обычный мир уже достаточно долго делал вид, что со мной всё нормально. Я взял чемодан и пошёл к серой двери. За спиной аэропорт шумел, ел, объявлял, продавал, задерживал, извинялся. Впереди пахло пылью, мокрым бетоном и чем-то старым — как в кладовке, где годами хранят вещи, которые никто не решается выбросить. Перед самой дверью телефон завибрировал. Сообщение от Сони.

«Ладно. Напиши».

Два слова. Не прощение. Не любовь. Не спасение. Но посадочный талон иногда выглядит именно так.

Глава 2. Отдел отложенных понедельников

Дверь с табличкой «О.О.П.» открылась не сразу. Сначала она просто стояла передо мной, серая, глухая, облупленная по краям, как лицо человека, который когда-то собирался стать добрым, но потом устроился на госслужбу. Я нажал ручку. Ручка не поддалась. Нажал ещё раз. За спиной аэропорт жил своей нормальной жизнью: кто-то тащил ребёнка к туалету, кто-то смеялся в телефон, кто-то ссорился из-за посадки, кто-то покупал круассан, в котором было больше воздуха, чем теста, и, возможно, больше смысла, чем в моей биографии. Всё было как обычно. Только я стоял перед служебной дверью, которой на карте аэропорта не существовало, и пытался попасть в место с названием, похожим на диагноз.

— Не так, — сказал Сева.

Он стоял рядом, засунув руки в карманы жилета. У него был вид человека, который даже собственную смерть встретит фразой: «А, ну это вы».

— А как? — спросил я.

— Не ручку давить надо. Надо признать.

— Что признать?

— Что вы пришли не случайно.

— Сева, у меня отец умирает, рейс задержали, я не спал нормально уже дней десять, у меня в крови кофе, вина и дешёвый сарказм. Я могу признать только то, что мне срочно нужен психиатр или бар.

— Бар позже. Психиатр в отпуске. Признавайте.

Я посмотрел на него. Он не улыбался. Из-за этого вся сцена становилась ещё хуже. Когда человек несёт бред с серьёзным лицом, есть только два варианта: либо он идиот, либо ты действительно попал туда, где нормальная логика сняла ботинки и ушла курить.

— Ладно, — сказал я. — Я пришёл не случайно.

Дверь щёлкнула. Я ненавижу, когда жизнь так дешёво пользуется спецэффектами. Можно было бы хоть светом мигнуть, музыку дать, запах серы, голос сверху: «Илья Ветров, добро пожаловать в административную часть вашей внутренней помойки». Но нет. Просто щелчок старого замка. Будничный, почти бухгалтерский. Как будто в аду тоже экономят на драматургии.

— Проходите, — сказал Сева.

— А вы?

— Я уже проходил.

— Звучит неутешительно.

— Всё, что звучит честно, редко утешает.

Я толкнул дверь и вошёл. Коридор за ней был длинным, низким и пах пылью, мокрым бетоном, старой бумагой и дешёвым растворимым кофе. Светили лампы дневного света, но не полностью, а как-то через силу, будто электричество тоже тут работало по договору самозанятости. По стенам тянулись металлические шкафы. На полу стояли коробки с надписями маркером: «несделанные звонки», «начать бегать», «английский с понедельника», «ответить честно», «разобрать фото», «поговорить с матерью», «не покупать больше блокноты». Последняя коробка была огромной и явно переполненной. Из неё торчали ежедневники, мотивационные планеры, обложки с золотыми надписями «Мой лучший год», «Стань собой», «План победителя». Некоторые были ещё в плёнке. Самый честный вид человеческой надежды — нераспакованный.

— Это что, склад чужого самообмана? — спросил я.

— Почти, — сказал Сева за спиной. Он всё-таки вошёл. — Отдел отложенных понедельников.

— Вы понимаете, что это звучит как название телеграм-канала для людей после развода?

— У нас был такой отдел. Закрыли. Слишком много входящих.

Мы шли по коридору. Чемодан катился за мной, нервно постукивая колёсиками по стыкам плитки. Я вдруг почувствовал, что катить его здесь как-то неловко. Как будто пришёл на исповедь с ручной кладью и термосом. В коридоре висели старые аэропортовые табло, но вместо городов на них были слова: «позже», «когда станет легче», «после отпуска», «после Нового года», «после проекта», «когда похудею», «когда разберусь», «когда будет настроение», «когда перестану быть таким».

Напротив каждого слова мигал один и тот же статус: «ОТЛОЖЕН».

— Красиво у вас, — сказал я. — Очень располагает к суициду.

— Не надо драматизировать.

— Я не драматизирую. Я оформляю впечатления.

— Вот именно.

Он остановился у двери с мутным стеклом. На стекле было написано: «Приём физических лиц, утративших доверие к понедельнику». Под этим кто-то шариковой ручкой дописал: «и к себе». Почерк был знакомый. У меня неприятно кольнуло под рёбрами, но я не успел понять почему. Сева постучал. Изнутри раздался женский голос:

— Если вы опять с тем мужчиной, который кричит, что он просто хотел начать новую жизнь после командировки, пусть идёт к психологу. У меня обед.

— Я с новым, — сказал Сева.

— Они все новые первые три дня.

Сева открыл дверь. Комната была похожа на советскую бухгалтерию, которую кто-то поставил в аэропорту и забыл отменить после распада империи. Столы, металлические шкафы, картотеки, стопки папок, чайник, календарь с котёнком за какой-то неизвестный год, вентилятор, который не работал, но создавал атмосферу усталого сопротивления. За главным столом сидела женщина лет пятидесяти с короткой стрижкой, острым носом и глазами, в которых можно было утопить любую мотивационную цитату. На ней был серый кардиган, на столе — кружка с надписью «Не сегодня». Очень подходящий артефакт.

— Ветров Илья Андреевич? — спросила она.

Я посмотрел на Севу.

— Вы меня заранее записали?

— Вы сами себя записали, — сказала женщина, не поднимая глаз. — Много раз. Просто обычно не доходили.

— А вы кто?

— Нина Павловна.

— Очень приятно. Я Илья, мне сорок, у меня начинает ехать крыша.

— Крыша тут ни при чём. Крыша у вас как раз держится. Слишком крепко. Из-за этого всё остальное сгнило.