Сахарная империя. Цена перемен

— Ожидают вас к обеду, миледи. Велели передать, что без вас за стол не сядут, как бы ни бранились на вашу медлительность.

Я невольно улыбнулась. В этой ворчливой формуле было больше тепла, чем в ином пространном изъявлении радости.

Поднявшись к себе, в восточное крыло, где из-за стен доносился глухой стук плотницких молотков, я с наслаждением сбросила пропыленное дорожное платье. Джейн уже хлопотала с кувшином горячей воды; я смыла с лица и рук угольную копоть и въевшуюся за два дня пути дорожную пыль, и одно это вернуло мне половину утраченного душевного равновесия. Затем Джейн затянула на мне домашнее платье теплого винного цвета, заколола наскоро волосы, и я спустилась в малую столовую, чувствуя себя наконец человеком, а не загнанной почтовой клячей.

Граф уже сидел во главе небольшого стола, накрытого у жарко горящего камина, и при моем появлении опустил газету, оглядев меня поверх нее с прищуром, который у него заменял улыбку.

— А, графиня. Вернулись. И, насколько я могу судить по топоту, с каким ваша карета влетела во двор, успели вообразить себе пожар, потоп и нашествие французов разом. — Он отложил газету и кивнул на кресло напротив. — Садитесь, садитесь. Бакстон извелась, держа ваш суп горячим.

— Я вообразила пожар, Артур, и только. На потоп и французов меня уже не хватило, — отозвалась я, опускаясь в кресло. — Мистер Радд развел вдоль дома костров, как перед осадой.

— Чудесный человек, — с искренним удовольствием объявил граф, пока Фентон бесшумно разливал суп. — Я провел с ним у этих костров полдня и узнал о свойствах мерзлой земли больше, чем за все семьдесят лет, что по ней хожу. Знаете ли вы, что грунт держит тепло, как печной кирпич, и если прогреть его сверху, он оттаивает вглубь на несколько футов? Я не знал. И, признаться, дожил бы до могилы в блаженном неведении, не явись в мой дом ваш ланкаширский медведь.

— Я начинаю опасаться, — заметила я, принимаясь за суп, — что, вернувшись однажды из Лондона, застану вас обоих за рытьем подкопа под библиотеку.

— Превосходная мысль. Непременно ему передам. — Граф пригубил вино и поглядел на меня уже внимательнее. — Но довольно о земле. Рассказывайте про Лондон. Сити по-прежнему стоит, надеюсь, и не утонул в собственном тумане?

Я рассказывала за супом и за жарким, придерживаясь того, что предназначалось для застольной беседы, и оставляя на потом то, что предназначалось для кабинета. Лондон стоял. Сезон без меня осиротел, по уверению леди Уилкс. Я пересказала графу безопасные сплетни, те, что ходят по гостиным открыто и не стоят дороже бумаги, на которой их пишут: про дочь баронета Стэнхоупа, сбежавшую в Гретна-Грин с учителем итальянского, про маркиза Честерфилда, спустившего свою знаменитую псарню безродному суконщику из Лидса, про миссис Лесли, которую якобы видели на пакетботе во Францию.

Граф слушал, ел и комментировал с желчной меткостью, ради которой, подозреваю, и затевал расспросы.

— Учитель итальянского, — фыркнул он, отставляя вилку. — В мое время дочери баронетов бежали хотя бы с гвардейскими офицерами. Измельчал товар, графиня. Скоро станут бегать с лакеями, и притом почитать это за романтическое приключение... А Честерфилд получил по заслугам. Человек, который любит лошадей больше людей, рано или поздно проиграет и тех и других.

— Вы суровы, Артур.

— Я стар. Это привилегия, я вам уже объяснял. — Он отломил кусочек хлеба. — Что еще? По вашему лицу, графиня, я вижу, что главное вы приберегли. Вы всегда придерживаете лучшую карту, пока не выйдут все мелкие.

Я улыбнулась. От этого старика мало что укрывалось.

— Главное — в кабинете, — ответила я негромко, кивнув на застывшего у буфета Фентона. — Я заказала пресс, Артур. У мистера Брамы. Того самого, что делает несокрушимые замки. Гидравлическую машину, которая выжмет сок из свеклы быстрее и чище, чем сотня работников с прессом винодела.

Граф приподнял бровь.

— Брама это не его ли замок выставили в витрине с обещанием двухсот гиней тому, кто его отопрет, и он стоит там запертый по сей день, на посмеяние всем взломщикам королевства?

— Тот самый.

— И этот господин взялся давить вам свеклу. — Граф покачал головой с непритворным восхищением. — Графиня, вы запрягаете лучших механиков Англии в самую прозаическую телегу, какую только можно вообразить. Это, признаться, доставляет мне ни с чем не сравнимое удовольствие. Что вы ему сказали — для чего вам пресс?

— Что давлю ботву на корм скоту.

— И он поверил?

— Ни на пенни. Но мистера Брама, кажется, чужие тайны занимают меньше, чем его собственные манжеты.

— Достойный человек, — заключил граф, поднимаясь из-за стола. — Перейдем в кабинет, Катрин. Вы должны мне несколько партий в пикет.

Мы перешли в его кабинет в глубине дома. Граф устроился в своем привычном кресле у камина, я присела напротив за ломберный столик и чуть помедлив, заговорила:

— Есть еще одно дело, Артур, и оно касается вас более, чем меня, — взяв со стола приготовленную лакеем колоду, я привычным движением сняла карты и принялась сдавать их, по две за раз. — Графиня Уэстморленд настоятельно зовет меня возглавить совет Благотворительного Общества. Школы для бедноты, попечительство, заседания комитета, на которых, как она дала понять, будут присутствовать некие джентльмены из Уайтхолла и одно весьма почтенное лицо, чье имя она не назвала.

— Ах вот как, — протянул граф, и в его голосе пропала вся прежняя легкость. — И что же вы намерены ответить достопочтенной графине?

— Я намерена отказаться.

Несколько секунд он молча смотрел на меня, и я не могла понять, что за расчеты ходят за его тяжелыми веками.

— Под ее благотворительностью, — продолжила я, — лежит не милосердие, а партия. Школы — фасад. Ей нужны мой титул, мои деньги и моя репутация, чтобы подпереть ими собственную игру, в которую я не желаю быть втянутой. Но титул, которым она желает подпереть свою игру, — ваш, Артур. И прежде чем я напишу ей отказ, я должна знать: не повредит ли вам, если графиня Хавершем публично откажет графине Уэстморленд? Эта дама злопамятна, а вы живете в свете дольше моего.

Граф долго молчал, разглядывая меня с каким-то новым выражением, в котором насмешка мешалась с чем-то, чему я не сразу подобрала имя.

— Я верно вас понял, графиня, — произнес он наконец, медленно, отставляя свой бокал. — Вы спрашиваете у меня дозволения. Вы, выторговавшая у меня семь страниц соглашения, по которым я не смею и носа сунуть в ваши дела, сидите тут и осведомляетесь, не повредит ли мне ваш отказ светской интриганке.

— Я спрашиваю не дозволения, — поправила я. — Я спрашиваю, не заденет ли это вас. Это разные вещи.

— Разные, — согласился он, и губы его дрогнули. — И, признаться, вторая мне куда приятнее первой. — Он откинулся в кресле и махнул рукой с поистине монаршим пренебрежением. — Отказывайте, Катрин. Отказывайте на здоровье, и притом так, чтоб у достопочтенной леди Уэстморленд кусок в горле застрял. Мне, видите ли, глубочайшим образом все равно, что обо мне думают в ее гостиной. Я пережил трех премьер-министров, две войны и собственную дурную славу, переживу и обиду этой дамы. А что до моего имени, — он усмехнулся, — так оно за четыреста лет повидало столько, что одним отказом его не запятнать. Скорее уж вы окажете старику услугу: он сможет до конца своих дней рассказывать, как его жена осадила саму Уэстморленд.

Я почувствовала, как с плеч сходит тяжесть, которую я и не сознавала, пока несла.

— Благодарю, Артур.

— Не за что. Это самое приятное поручение, какое вы мне давали с самой нашей свадьбы. — Он потянулся было к бокалу, но я успела раньше: накрыла ладонью и отодвинула вино к краю стола, подальше от его руки.

— А вот это, — сказала я, — днем вам ни к чему.

Граф уставился на меня так, будто я отняла у ребенка любимую игрушку.

— Это, графиня, кларет. Превосходный кларет урожая, который вы по молодости лет не застали.

— Это кларет, который к вечеру отзовется в ваших суставах, и вы будете полночи ворочаться и бранить весь свет, а наутро во всем обвините Грилли. Днем вино вам ни к чему, Артур. Доктор Моррис сказал, что при вашем недуге крепкое вино прибавляет жару крови и тянет дурную влагу к сочленениям.

В этот момент дверь тихо отворилась, и в кабинет вошел Фентон. Он бесшумно приблизился к ломберному столику, собираясь установить серебряный поднос с декантером кларета, чистыми бокалами и коробкой свечей.

— Овсяной воды его сиятельству, — распорядилась я, кивнув застывшему дворецкому, — а это унесите обратно.

— Овсяной воды, — повторил граф таким тоном, каким приговоренный повторяет приговор. — Я уже тебе говорил Фентон, что женился на фельдмаршале. Под видом кроткой вдовы в дом проник интендант, который теперь сажает меня на солдатский паек.

— Сию минуту, ваше сиятельство, — невозмутимо отозвался Фентон, и я могла бы поклясться, что в уголках его рта дрогнуло нечто похожее на одобрение.

— Вечером, — смилостивилась я, — за ужином, вам будет позволен один бокал. Один, Артур.

— Один бокал, — проворчал он. — Знаете, чем кончают мужья, которых жены поят овсяным отваром и считают им бокалы? Они доживают до глубокой, бессмысленно долгой старости, всем на досаду.

— Я на это искренне рассчитываю, — ответила я, на что старик довольно фыркнул.

Спустя час, оставив графа дремать в кресле над газетой, я разыскала мистера Радда. Он успел отмыть руки, хотя сажа из-под ногтей, подозреваю, не сходила у него никогда, и теперь сидел в малой нижней комнате восточного крыла, отведенной ему под чертежную, склонившись над листом бумаги при свете двух свечей. Перед ним стояла грубая глиняная модель — я не сразу узнала в ней наш прачечный титан в миниатюре.

— Миледи, — он поднялся, отодвинув табурет. — Хорошо, что вы зашли. У меня к вам разговор про бак.

— Слушаю, мистер Радд.

— Тот, что в прачечной, хорош, — начал он, тыча карандашом в глиняную модель, — да только верх у него открытый, под крышкой с горловиной. Это для пробы годилось: пар уходит вверх, в потолок, давления не копится, взорваться нечему. Но в вашем крыле, миледи, бак встанет на мансарде, в жилой части, под самой кровлей. Если он будет пыхать паром, балки за зиму сгниют.

— Это я понимаю, — кивнула я. — И что вы предлагаете?

— А вот что. — Он развернул ко мне свой лист, и я наклонилась над чертежом. — Бак я закрою. Крышку посажу на болты, с просмоленной прокладкой, как стык лечили. Но если запереть его совсем, без отдушины, он мне рано или поздно рванет, стало быть, ему нужен выход, но выход с умом.

Карандаш его заскользил по бумаге.

— Поверх бака я выведу трубу. Не прямо вверх, в комнату, а вбок и в дымоход, в тот самый, что от каминов идет. Пар по этой трубе будет уходить туда же, куда и печной дым, на улицу, через крышу. А чтоб пар шел только наружу, а не задувало обратным сквозняком из дымохода в бак, я на трубу поставлю вот эту штуку.

Он постучал карандашом по странному рисунку: что-то вроде маленькой откидной заслонки на оси, прикрывающей устье трубы изнутри.

— Лепесток на петельке. Пар изнутри давит — лепесток откидывается, пар выходит. Снаружи задувает — лепесток сам прижимается и запирает трубу. В одну сторону пускает, в другую держит. Я такие видал на рудничных насосах, что воду из шахт качают, там их на всосе ставят, чтоб вода назад не уходила. Только там он для воды, а я приспособлю для пара.

Я смотрела на этот рисунок — на простую откидную пластинку, которая впускала в одну сторону и запирала в другую, — и внутри у меня все пело. Передо мной был обратный клапан. Самый обыкновенный обратный клапан, без которого в мое время не работала ни одна водопроводная система. Этот ланкаширский самоучка просто взял грубый железный механизм из глубоких шахт и изящно приспособил его для обычного домашнего быта, где до такого совмещения технологий еще никто не додумался.

— Мистер Радд, — медленно проговорила я, — а если поставить такой же лепесток не только на пар, но и на воду? На трубу, что от бака идет вниз, к ванне. Чтобы вода шла только вниз и никогда не поднималась обратно по трубе, что бы там ни случилось в баке?

Радд замер. Карандаш повис над бумагой. Он поглядел на меня сначала с подозрением, потом с ревнивым изумлением мастера, который услышал дельную мысль из неожиданных уст и злится, что не додумался сам.

— А ведь верно, — пробормотал он. — Черт меня раздери, миледи, верно. Поставить по такому лепестку на каждом колене, и вода у вас потечет, куда велено. — Он схватил карандаш и принялся черкать, бормоча себе под нос. — На холодную линию, на горячую, на слив... И тогда мне без надобности тот вентиль, что я хотел на ночь вручную закрывать от мороза, оно само...

Он оборвал себя на полуслове, поднял на меня глаза, и в них впервые за все наше знакомство не было ни тени всегдашнего недовольства.

— Откуда вы это знаете, миледи? — спросил он прямо, без обиняков. — Это не дамское знание и не книжное.

— Я много думала о воде, мистер Радд. Больше, чем вы можете вообразить. И видела достаточно, чтобы знать: ваша заслонка — это великая вещь. Гораздо большая, чем кажется. Запатентуйте ее, как закончим с домом. И титан, и заслонку.

— Кто ж даст патент на лепесток для купальни, — буркнул он, но я видела, что мысль уже засела в нем, как заноза, и не отпустит.

— Дадут, — сказала я твердо. — Поверьте мне, мистер Радд, дадут, и еще спасибо скажут.

Из-за двери раздался знакомый стук трости.

— Что у вас тут за заговор? — Граф, проснувшийся и заскучавший, стоял на пороге, опираясь на набалдашник. — Я слышу слова «бак», «пар» и «рванет». Извольте посвятить меня, иначе я воображу худшее.

— Мистер Радд нашел способ усмирить пар, Артур, — сказала я. — Он догадался поставить на вытяжку рудничный клапан, который выпускает пар наружу и не пускает холодный воздух обратно. И, кажется, сам не вполне понимает, какую важную деталь он только что перенес в быт.

— Лепесток на петельке, и только, — проворчал Радд.

— Покажите, — велел граф и, к моему изумлению, уселся возле инженера и склонился над чертежом с живейшим любопытством.

Ужинали мы втроем. Я нарушила обычай, по которому мистеру Радду полагалось столоваться отдельно: после клапана отсылать его на кухню было бы преступлением против здравого смысла. Граф, против ожидания, ничуть не воспротивился — напротив, посадил инженера по правую руку от себя и весь ужин вытягивал из него истории про ланкаширские мануфактуры, про водяные колеса, про хозяев, с которыми Радд переругался, и про машины, которые он им оставил.

Радд, отмякший от хорошего вина и невиданного внимания графа, рассказывал неожиданно складно, и я узнала о нем больше за один ужин, чем за все дни стройки: что вырос он возле прядильной фабрики, что мать его была ткачихой, а грамоте и счету он выучился сам, по украденным у мастера чертежам и запискам, что трех хозяев он бросил оттого, что те жалели денег на доброе железо и ставили дешевое, а он не желал, чтоб его машины калечили людей.

— Дешевый металл, — говорил он, постукивая вилкой по столу, — Лопнет вал на полном ходу и нет человека. Я лучше уйду без жалованья, чем поставлю заведомую дрянь.

— Достойно, — кивал граф, подливая ему вина. — В армии за дрянной порох вешали интендантов. Жаль, на мануфактурах нет такого правила.

После ужина мы, не сговариваясь, перебрались в библиотеку, к камину и картам. Радд в пикет не играл и поначалу отнекивался, но граф усадил его и за полчаса обучил азам, после чего инженер с угрюмой методичностью принялся нас обыгрывать, считая карты так же безошибочно, как считал заклепки. Граф пришел в полный восторг.

— Вот это противник! — гремел он, бросая карты. — Не то что вы, графиня, с вашей снисходительностью к старику. Мистер Радд, оставайтесь в Норфолке. Я буду платить вам сверх жалованья за одни лишь вечера пикета.

— Мне дом достроить надо, ваше сиятельство, — степенно отвечал Радд, забирая очередную взятку. — А там видно будет.

Разошлись мы поздно. Я поднялась к себе, быстро привела себя в порядок и засыпая, успела подумать, что завтра воскресенье и снова придется ехать в холодную церковь, и что надо будет проследить, чтоб граф надел теплое, и на этой хозяйственной мысли уснула.

Утро выдалось ясное и морозное. Стоял конец января — кажется, последнее воскресенье месяца, день памяти какого-то местного святого, особо чтимого в норфолкских приходах, по случаю чего в церкви ждали проповедь подлиннее обыкновенного и сбор пожертвований в пользу приходских вдов. Граф не бунтовал и покорно дал укутать себя в меха и обложить горячими кирпичами, лишь ворчал, что из него делают рождественский пудинг, который несут к столу под колпаком.

Норманнская церковь на пригорке встретила нас перезвоном и стылым полумраком, в котором дыхание прихожан поднималось белесыми облачками. Преподобный мистер Эймс читал долго и проникновенно, певчие старались, граф подпевал вполголоса, изредка косясь на меня с видом узника, отбывающего повинность. После службы, на церковном дворе, повторился знакомый обряд представлений и поклонов, но в этот раз меня уже встречали не как диковину, а почти как свою.

Миссис Дакр, супруга соседа-сквайра, с тремя дочками наперевес, немедленно завладела мною и принялась с настойчивостью, какую дают лишь матримониальные заботы, выспрашивать о лондонских модах и о том, правда ли, что рукава нынче носят короче.

— Так и есть, миссис Дакр, — отвечала я серьезно. — И настолько коротки, что почтенные матроны в Мэйфэре уже ропщут о падении нравов.

— Слышали, девочки? — торжествующе обернулась миссис Дакр к дочерям. — Я же говорила!

Глуховатый майор Биркетт, оттеснив дам, осведомился на весь двор, правда ли, что в Лондоне опять болтают о мире с французом, и, не дожидаясь ответа, объявил, что миру этому он не верит. Граф, к которому был, в сущности, обращен этот монолог, согласно покивал и заметил, что в кои-то веки совершенно солидарен с майором.

Сквайр Дакр улучил минуту и, отведя графа в сторонку, завел с ним вполголоса какой-то разговор, в котором я уловила слова «канал», «баржи» и «к лету». Слух о том, что новая графиня затевает оживить мертвую воду, уже расползся по округе, и местные землевладельцы, прикинув собственную выгоду от дешевого водного пути, смотрели на меня теперь с интересом куда более живым, чем диктовало бы простое любопытство.

Выторгованные приличиями полчаса я отмерила графу с точностью аптекаря и, заметив, что нос его опасно покраснел, а сам он начал чаще обыкновенного опираться на трость, решительно увлекла его к карете, раскланявшись с прихожанами. Обратной дорогой Артур дремал, привалившись к меховой полости, и я с нежностью, какой сама от себя не ждала, смотрела на этого несносного, упрямого старика и думала, что, пожалуй, привязалась к нему сильнее, чем входило в мои планы.

Карета прошуршала по гравию и встала у крыльца Хавершем-холла. Дым над восточным крылом, я отметила с облегчением, стал реже — должно быть, Радд перенес часть костров дальше по траншее. Лакей откинул подножку, помог графу сойти, и мы поднялись по стертым ступеням в теплый холл.

Фентон ждал нас внутри. И уже по тому, как он стоял — слишком прямо, с лицом более непроницаемым, чем обыкновенно, словно ему стоило труда удерживать на нем свою всегдашнюю невозмутимость, — я поняла, что в наше отсутствие что-то случилось.

— Милорд, — произнес дворецкий, и в его голосе мне почудилась едва уловимая запинка, та крохотная трещина, какую дает даже самый вышколенный слуга, когда не знает, как доложить о небывалом. — Миледи. В ваше отсутствие прибыли... посетители. Я взял на себя смелость проводить их в малую гостиную и распорядился подать чаю.

Граф, разматывавший шарф, замер.

— Посетители? — переспросил он. — Какие еще посетители в воскресенье, Фентон? Я никого не жду.

— Полагаю, милорд, — выговорил он наконец, отводя глаза, чего за много лет безупречной службы, как я подозревала, с ним не случалось ни разу, — будет лучше, если вы увидите сами.

Глава 14

В малую гостиную граф вошел первым; я проследовала за ним и едва не натолкнулась на его спину — Артур остановился неожиданно резко. Шагнув в сторону, я увидела молодую женщину, сидевшую на самом краю дивана. Ей было около тридцати; в иное время ее, должно быть, сочли бы миловидной, но теперь лицо ее хранило пугающую, восковую бледность, а у висков и под глазами кожа отливала синевой, какая бывает на снятом молоке. Темное дорожное платье висело на ее исхудавшем теле слишком свободно. Она держала на коленях руки в потертых перчатках и при нашем появлении медленно, с видимым трудом поднялась.

Рядом с ней, прижавшись к ее боку и вцепившись обеими ручонками в складки юбки, стоял мальчик. Ребенку было года четыре или пять. Темные, чуть вьющиеся волосы, квадратный подбородок, высокий лоб и эти глаза — светлые, прозрачные, глядящие на чужих людей в упор, без тени детского страха или заискивания. Этот самый подбородок, этот разрез глаз я каждый день видела в длинной галерее, на потемневших полотнах трех столетий, и в особенности на одном — на портрете покойного старого графа, отца Артура. Передо мной стоял Хавершем. Хавершем до последней черточки, до того фамильного упрямства в линии рта, какое невозможно подделать.

Граф не произнес ни слова. Он стоял, тяжело опершись на набалдашник трости, и смотрел на ребенка так, словно на его глазах оживал писаный маслом призрак.

Молчание затягивалось, становясь невыносимым. Поняв, что ни хозяин дома, застывший точно изваяние, ни его незваная гостья не в силах прервать эту паузу, я сделала шаг вперед.

— Я графиня Хавершем, — произнесла я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно ровнее. — А это граф Хавершем. С кем имею честь говорить?

Женщина выпрямилась, держась рукой за резную спинку дивана, и я заметила, какого огромного усилия стоило ей это простое движение. Мальчик тут же переместился, не выпуская материнской юбки, и спрятался за ее спиной, настороженно выглядывая оттуда.

— Меня зовут Берит, миледи, — отозвалась она. Голос ее был тих, с легкой, едва уловимой певучестью, изобличавшей чужестранку. — Берит Хавершем, в девичестве Ольсен. Я я была супругой Чарльза Хавершема. — Она перевела дыхание, и добавила, глядя теперь прямо на графа: — Его законной, венчанной женой, милорд. По всем правилам и законам. А это Эдмунд. Ваш внук.

Трость в руке Артура едва заметно дрогнула.

— Чарльз мертв, — выговорил он наконец, и его голос прозвучал сухо. — Мой сын погиб пять лет назад. Вместе со всем грузом и командой.

— Чарльз скончался прошлой зимой, милорд, — ответила Берит, не отводя прямого взгляда. — В Филадельфии. От воспаления легких, в неоплаченных комнатах. Я схоронила его... у меня есть бумаги, подтверждающие мои слова.

Она наклонилась к стоявшему у ее ног дорожному баулу, потертому и покрытому дорожной пылью, и извлекла плоский кожаный футляр, перевязанный шнуром. Руки ее заметно дрожали, пока она развязывала узел. Достав несколько сложенных листов, она протянула их — не графу, а мне, с поразительным чутьем угадав, кто в этой комнате сейчас способен на трезвое суждение.

Я приняла документы. Граф не шелохнулся, все так же неотрывно глядя на мальчика, и я принялась разбирать записи сама.

Брачное свидетельство, выданное в церкви Святого Петра в Филадельфии, в девяносто шестом году: Чарльз Эдвард Хавершем, джентльмен, и Берит Ольсен, девица. Свидетельство о крещении мальчика, заверенное там же, год девяносто седьмой: Эдмунд Артур Хавершем. Свидетельство о погребении, датированное прошлой зимой, и несколько писем. Я бегло проглядела верхнее из них: «Милорд и дражайший отец...», «прискорбное недоразумение с векселями...», «как только дела мои в Америке поправятся...». Чернила выцвели, плотная бумага обтрепалась на сгибах от частого перечитывания.

Я подняла глаза. Граф наконец оторвался от созерцания мальчика и посмотрел на меня — и в этом единственном коротком взгляде было столько растерянности и немого вопроса, что у меня сжалось сердце. Он спрашивал. Он, переживший три войны, смену кабинетов министров и собственную дурную славу, человек, перед чьим ледяным поклоном трепетали лондонские гостиные, — он безмолвно просил у меня решения.

— Артур, — сказала я негромко, ободряюще ему улыбнувшись, — наши гости с дороги и, должно быть, совершенно лишены сил. Мальчику необходим покой.

Я повернулась к дверям, где в ту же секунду бесшумно возник дворецкий.

— Фентон. Прикажите приготовить комнаты для миссис Хавершем и для юного мистера Эдмунда. Теплые покои в южном крыле, непременно смежные, чтобы мать и сын были рядом. И подыщите среди прислуги толкового, надежного человека, которого можно приставить к молодому господину.

— Сию минуту, миледи.

Я снова повернулась к Берит и встретила ее взгляд. Она смотрела на меня так, как смотрят на внезапное спасение, в которое еще боятся поверить.