Сахарная империя. Цена перемен

Нас провели в контору на втором этаже — просторную комнату с большими окнами, выходившими прямо в цех. Сквозь стекло было видно, как внизу медленно ходит огромный балансир какой-то машины, и от каждого его движения чуть подрагивали половицы под ногами. Навстречу нам поднялись двое.

Я ожидала увидеть почтенных джентльменов преклонных лет — тех самых легендарных основателей, чьи имена гремели по всей стране, — и оттого на мгновение растерялась. Перед нами стояли молодые люди, оба немногим старше меня. Один, повыше и плотного сложения, с открытым, румяным лицом и живыми глазами дельца, шагнул вперед первым.

— Графиня Хавершем. Большая честь для нас. Мэтью Болтон к вашим услугам — младший, прошу заметить, поскольку отец мой ныне нездоров и делами почти не занимается. А это мой компаньон, мистер Джеймс Уатт.

Второй поклонился сдержаннее. Он был сухощав, с удлиненным, умным лицом и внимательным, чуть прищуренным взглядом, в котором не было и тени болтоновского радушия, — взгляд человека, который сперва подсчитывает в уме выгоду, а лишь затем улыбается, да и то не всегда. Я тотчас поняла, что договариваться придется с Болтоном, а вот опасаться стоит Уатта.

— Джентльмены, — я наклонила голову. — Благодарю, что приняли нас без предупреждения. Это мистер Сэмюэл Радд, мой инженер.

Уатт перевел взгляд на Радда, и строгое выражение его лица чуть смягчилось.

— Радд? Не вы ли устанавливали насосную машину на ткацкой фабрике Хоргрейва под Болтоном? Лет шесть тому назад?

— Я, — буркнул Радд. — Только не паровую машину, а водяное колесо с передачей. Владельцы пожалели денег на пар, а воды в реке летом не хватало. Я предупреждал их.

— И предупреждали совершенно верно, — кивнул Уатт, и между двумя механиками мгновенно установилось то профессиональное понимание, на которое я так надеялась. — Прошу вас, садитесь.

Мы заняли места. Болтон сам придвинул мне кресло, Уатт же остался стоять у окна, спиной к гудящему цеху, и я кожей чувствовала, как внимательно он меня изучает.

— Итак, — Болтон сел напротив, потирая ладони, — чем может служить мануфактура Сохо графине Хавершем? Признаюсь, леди к нам не заглядывают.

— Мне нужна паровая машина, мистер Болтон, — сказала я прямо. — И подъемная, и приводная. Я восстанавливаю судоходный канал в Норфолке и разворачиваю при нем производство; мне необходимо поднимать воду и приводить в движение вальцы. Мне необходима машина средней мощности, вашей лучшей работы. И нужна она мне, — я выдержала паузу, — к началу осени. К сентябрю, самое позднее к октябрю.

Болтон и Уатт переглянулись. Это был короткий, почти неуловимый обмен взглядами, но я успела прочесть его до конца: Болтон-коммерсант мгновенно оценил выгоду заказа, Уатт-инженер прикинул сроки и помрачнел.

— К осени, — повторил Болтон, и улыбка его сделалась чуть натянутой. — Графиня, мы приняли бы ваш заказ с величайшим удовольствием. Машины средней мощности составляют основу нашего производства. Но что касается сроков

— Что касается сроков — это решительно невозможно, — закончил за него Уатт ровным голосом, отходя от окна. — Графиня, я объясню вам причины, и прошу не считать это простой отговоркой. В настоящий момент у нас в работе одиннадцать машин. Это заказы, принятые год и полтора назад. Я не могу нарушить обязательства перед джентльменом, который ждет свою машину полтора года и уже внес залог, ради контракта, предложенного нам сегодня утром. Это первое.

— А второе?

— Второе гораздо важнее. — Он приблизился к столу и теперь говорил, обращаясь не столько ко мне, сколько к Радду. — Подобный механизм нельзя построить наспех. Цилиндр отливают в Коулбрукдейле по нашим точным моделям, и эта отливка занимает недели. Затем его доставляют к нам для чистовой расточки на станке — это требует еще нескольких недель, поскольку расточить внутреннюю поверхность цилиндра так, чтобы поршень двигался без малейшего зазора, — дело тонкое, не терпящее торопливости. Котел клепают вручную. Балансир, маховик, клапаны — все подгоняется строго по месту. А когда машина собрана и испытана здесь, у нас, её снова разбирают, везут к заказчику и монтируют на каменном фундаменте, который должен осесть и выстоять. Все это время при ней безотлучно находятся наши мастера. — Он развел руками. — От подписания бумаг до первого оборота маховика проходит год. В лучшем случае — десять месяцев, если все пойдет гладко, а гладко не бывает никогда. К вашему октябрю, графиня, я не сумею дать вам ничего, кроме пачки чертежей.

Я молчала. За окном конторы мерно вздыхал цех, под ногами едва заметно дрожали половицы, и я чувствовала, как внутри у меня разливается досада. Но Уатт говорил разумно — каждое его слово весило фунт, и Радд рядом со мной согласно и хмуро кивал, подтверждая каждую техническую деталь.

И все же я не привыкла отступать после первого отказа.

— Джентльмены, — сказала я, — я сознаю, что у вас существует очередность и что клиенты, ожидающие свои машины с прошлого года, имеют передо мной все права. Но позвольте говорить откровенно, как принято между деловыми людьми. Я готова щедро заплатить за срочность. Не торгуясь. Я внесу полную стоимость вперед и доплачу сверх вашей обычной цены столько, сколько вы назначите за то, чтобы мой заказ пошел в работу немедленно. К тому же я не из тех заказчиков, что совершают покупку лишь однажды: за мной стоит Норфолк, канал и развивающееся производство. За этой машиной неизбежно последуют другие. Подумайте об этом не как о разовом капризе знатной дамы, а как о начале долгого и выгодного сотрудничества.

Я смотрела на Болтона, зная, что это предложение должно отозваться в нем, и не ошиблась. Он заколебался. Я видела, как на его румяном лице коммерческий расчет борется с врожденной порядочностью. Полная предоплата, наценка, перспектива постоянных заказов — все это было прекрасной музыкой для управляющего крупным заводом.

— Джеймс, — проговорил он, оборачиваясь к компаньону, — а если положим, изменить порядок и переставить вперед заказ мистера Фентимана? Он ведь все равно задерживает подготовку фундамента и

— Деньги тут ни при чем, Мэтью, — оборвал его Уатт, и в его голосе не прозвучало ни тени сомнения. — Графиня, вы делаете нам честное предложение, и я отвечу вам столь же прямо. Дело не в очереди и не в цене. Будь вы хоть казначеем королевства, я физически не сумею отлить цилиндр быстрее, чем это возможно, и не расточу его на станке в ущерб точности. Деньги способны поторопить людей, графиня, но они не властны над железом. Железу требуется свое время, и тот, кто пытается обмануть технологию, получает машину, которая взрывается на ходу и калечит рабочих. — Он коротко, без улыбки, взглянул на моего спутника. — Ваш инженер подтвердит мои слова. Он не из тех, кто станет устанавливать негодный механизм ради спешки.

— Не из тех, — глухо отозвался Радд, уставившись в пол. — Это правда, миледи. Гнать такую машину к сроку — верная смерть людям.

— Хорошо, — произнесла я, и оба они, кажется, удивились тому, насколько спокойно прозвучал мой голос. — Я принимаю ваши доводы, мистер Уатт. Спорить с законами механики я не стану, здесь я вам не соперница. — Я помолчала. — Но машина мне все равно необходима. Внесите меня в вашу книгу заказов на общих основаниях. Полный залог переведет мой поверенный, мистер Финч. Я заказываю приводную и подъемную машину теперь же, чтобы к будущей осени она была доставлена в Норфолк.

Уатт посмотрел на меня совершенно иначе. Снисходительная настороженность, с какой он поначалу встретил светскую даму, явившуюся требовать невозможного, бесследно исчезла. В его взгляде появилось сосредоточенное, оценивающее выражение, с каким он, должно быть, изучал удачно выполненный чертеж.

— Вот это, графиня, слова делового человека, — произнес он. — Любая иная на вашем месте захлопнула бы дверь и отправилась заказывать сомнительную поделку у первого попавшегося медника, готового наобещать горы к лету. Машину к будущей осени я вам поставлю, и поставлю отличную, раз уж мы договорились обо всем заранее.

— Мы договорились, — подтвердила я.

Болтон, обрадованный тем, что сделка все же состоялась, заметно оживился и принялся раскладывать на столе ведомости и листы с расчетами. Следующий час прошел за обсуждением вопросов, понятных мне куда меньше, чем Радду, который в эти минуты совершенно преобразился. Они с Уаттом склонились над чертежами, заспорили о мощности, числе ходов поршня, конструкции котла и давлении пара. Я отступила в сторону, предоставив инженерам возможность прийти к согласию, ибо в этой сфере мои таланты были бесполезны, зато мой мастер оказался на вес золота.

К пяти часам обсуждение чертежей было закончено: машина средней мощности, поставка к осени будущего, тысяча восемьсот третьего года, с установкой мастерами Сохо на готовый фундамент. Цену джентльмены назвали изрядную, но яи не ждала иной от Болтона и Уатта, чье имя само по себе стоило половины этой суммы. Я обещала прислать мистера Финча с задатком и контрактом, после чего поднялась, собираясь откланяться.

— Графиня, — сказал на прощание Уатт, и в его голосе впервые прозвучало нечто похожее на любопытство. — Позвольте задать один вопрос. Канал, мельница, подъем воды — это мне ясно. Но приводные вальцы под такую мощность — это серьезный расчет. Что именно вы намерены ими давить?

— Льняное и рапсовое семя, мистер Уатт. В Норфолке его сеют в избытке, а перерабатывать негде. — Я выдержала его прищуренный взгляд не моргнув. — Согласитесь, дело весьма прозаическое.

— Прозаическое, — повторил он, и я так и не поняла, поверил он мне или нет. — Что ж. К будущей осени масло у вас потечет рекой.

Мы вышли во двор. Я остановилась у кареты, глядя на дымящую трубу, и ощутила, как наваливается усталость вместе с раздражением: я ехала за паром, а увожу лишь обещание на будущий год и нерешенную заботу на нынешнюю осень. Урожай с пробного поля будет собран уже в октябре, и перерабатывать его придется на чем-то, а пара у меня не будет.

— Стало быть, осенью мы остаемся без привода, — проговорила я скорее себе, чем Радду, пока он помогал мне подняться в экипаж. — Котлы будут готовы, пресс Брамы доставят, формы отольют, а крутить вальцы и качать воду нечем. Не вручную же вращать эти махины.

Радд поднялся следом, расположился на сиденье напротив и некоторое время молчал, задумчиво глядя в окно на удаляющийся силуэт мануфактуры и вдруг коротко и досадливо хмыкнул.

— Похоже, мы перемудрили, миледи, прошу прощения, — сказал он. — Этот хваленый бирмингемский пар совсем затуманил нам головы. Мы тащились в такую даль, совершенно позабыв о том, что имеем дома.

— Вы о чем, мистер Радд?

— О воде! — Он повернулся ко мне. — Вы ведь пускаете канал к лету. У вас на канале стоит старая мельница Гудвина, на Стоук-милл, с водяным колесом. И на вашем шлюзе есть перепад уровня воды добрых пять футов. А где есть перепад и проток, там колесо справится не хуже любой машины. Мы поставим водяное колесо у шлюза или договоримся с Гудвином об использовании его мощностей, бросим передаточный вал, и оно покрутит и вальцы, и насос для подъема воды, для первого запуска этого будет достаточно.

Я смотрела на него и чувствовала, как горечь внутри меня тает, уступая место облегчению. Ну конечно. Колесо. Самое старое, простое и надежное средство, чтобы заставить воду работать вместо себя.

— Водяное колесо, — повторила я медленно. — Мистер Радд, но ведь не далее как час назад вы сами говорили мистеру Уатту, что на ткацкой фабрике колесо летом вставало из-за нехватки воды. Почему же теперь вы предлагаете его мне?

— Так то ткацкая фабрика, миледи, ей нужно работать круглый год без остановки, — отозвался он с готовностью. — А у нас производство сезонное. Осенью и зимой, по большой воде, когда канал полон. — Он ткнул пальцем в воображаемый чертеж на своих коленях. — На первый год — колесо. На второй, когда прибудет машина Уатта, пустим пар для большого завода, а колесо оставим в помощь, на канале оно лишним не будет. Вот и все решение. И обойдется это в ничтожную долю от того, что запросил Бирмингем.

— В ничтожную долю, — эхом отозвалась я, искренне добавив. — Мистер Радд, вы стоите всей мануфактуры Сохо.

— Раз они отказали — пришлось искать дорогу, — проворчал он, но я видела, что похвала была ему приятна.

Глава 16

— С благополучным прибытием, миледи. — Фентон принял мой редингот и, не дожидаясь расспросов, доложил: — Обязан сообщить: три дня назад с миссис Хавершем случилось несчастье. Спускаясь с сыном по парадной лестнице, она лишилась чувств и упала. По счастью, всё обошлось: до подножия оставалось не более двух ступеней. Мастер Эдмунд не пострадал вовсе, миссис Хавершем отделалась легкими ушибами. Доктор Моррис осмотрел обоих незамедлительно.

У меня перехватило дыхание за те несколько секунд, что длился этот доклад. Она решилась выйти, и у неё не достало сил даже на лестницу.

— Как граф?

— Его сиятельство в добром здравии, миледи. Поднялся рано и уехал к сквайру Дакру — какие-то дела касательно весенних работ. К ужину обещал вернуться.

— А где доктор Моррис?

— На кухне, миледи. Младшая помощница кухарки обожгла руку о противень, и доктор пожелал заняться ею сам. — В голосе Фентона проскользнуло сдержанное одобрение: врач, который лечит судомоек, изрядно вырос в его глазах.

— Хорошо. Я приведу себя в порядок с дороги. Велите подать лёгкий обед в малую столовую для меня и для доктора, если он ещё не обедал. И передайте ему, что я жду его там.

У себя в комнате, пока Джейн помогала мне сменить дорожное платье и приводила в порядок волосы, я выслушала остальные новости — те, что не входят в доклад дворецкого, но без которых не понять, чем жил дом.

— Мальчик всё такой же дикий, миледи, — рассказывала Джейн, орудуя щёткой. — Милорд его третьего дня звал на конюшню, а тот спрятался от него и молчит. Так и не пошёл. Милорд после того был мрачнее тучи, за обедом отчитал лакея ни за что.

— А падение? Расскажи, как это случилось.

— Да как, миледи Миссис Хавершем, видать, надумала пройтись — мальчик извёлся сидеть при ней взаперти, скучно ему, дитя ведь. Вот она и решилась, повела его вниз, погулять по галерее. А на лестнице ноги и подвели. Хорошо, она за перила успела схватиться, а то бы — Джейн прижала руку к груди. — Она, когда падала, мальчика за собой потянула — за руку ведь держала. Обошлось, миледи, честное слово, обошлось: две ступеньки всего оставалось. Он даже не заплакал сперва, а вот как мать поднять не смогли сразу, тут уж в голос.

— Кто их нашёл?

— Джем услыхал, он в холле был. Позвал людей, доктор тут же прибежал. Миссис Хавершем в постель отнесли, доктор при ней до ночи сидел.

Я поблагодарила её, велела подать мне теплую накидку и спустилась в малую столовую, где меня уже ждал Моррис.

За обедом он рассказал мне всё без утайки, как повелось между нами.

— Падение само по себе обошлось, миледи, — ушибы, ничего худого. Тревогу внушает то, что оно случилось. Она поднялась и пошла, поскольку почувствовала прилив сил, — наперстянка подарила ей несколько хороших дней, и она приняла их за выздоровление. Но её сердце больше не прощает подобных усилий. Лестница в два пролета, и оно отказало ей прямо на ступенях. — Он покачал головой. — Я виню себя: следовало предупредить её строже. Пациенты её склада всегда переоценивают временное облегчение.

— Что теперь?

— Теперь — строжайший постельный режим, и надолго. После этого случая ей заметно хуже: приступы участились, по ночам она почти не спит, полусидя в подушках — лежать она не может вовсе. Я увеличил дозу капель до предела, за который не перешагну: наперстянка — средство, которое лечит каплей, а убивает ложкой. — Он посмотрел на меня прямо. — Буду откровенен, миледи, поскольку вы не из тех, кого нужно щадить. Запас её сил куда меньше, чем я полагал до вашего отъезда. Речь идет уже не о месяцах.

Я отставила чашку. Аппетит, и без того слабый после дороги, пропал вовсе.

— Она знает?

— Она умная женщина, миледи...

После обеда я поднялась в южное крыло. Берит полулежала на высоко взбитых подушках, и при виде её я поняла, что имел в виду Моррис: за десять дней она истаяла так, будто прошёл год.

— Миледи. Вы вернулись. — Она попыталась приподняться; я жестом остановила её и села рядом.

— Лежите. Я слышала, вы тут без меня танцевали на лестницах.

Тень улыбки тронула её губы.

— Один раз. И, боюсь, последний: доктор Моррис прочёл мне проповедь, какой я не слышала и в церкви Простите меня. Я перепугала весь дом и Эдмунда.

— Эдмунд, насколько мне докладывали, выказал похвальную твердость духа.

Мальчик был тут же — он сидел в глубоком кресле у окна, подобрав ноги и обхватив колени. Он поглядывал на меня исподлобья, сердито сощурившись, — и до того походил в эту минуту на Артура, что я едва не рассмеялась: та же складка у бровей, тот же взгляд, каким граф обычно встречал неугодных ему гостей.

Я не стала заговаривать с ним — слишком рано. Вместо этого я повернулась к Берит и завела разговор о самых простых вещах: каково ей спится, хорош ли бульон, не дует ли от окна. Затем, незаметно, мы перешли к воспоминаниям о Филадельфии.

— Расскажите мне про ваш прежний дом. Я слышала, за океаном строят из дерева и красят стены в белый — это правда?

— Так и есть, миледи. — Она заметно оживилась. — Наш дом стоял на Второй улице: белый, с зелеными ставнями и тяжелым медным молотком у двери. Чарльз нарочно выписал этот молоток из Англии — утверждал, что без хорошей английской меди дом не выглядит респектабельным Первые годы мы жили на широкую ногу. Он снимал целый этаж, держал собственный выезд, по четвергам у нас обедали его знакомые из порта и торговой конторы. У меня служили две девушки-ирландки, Кэти и Мойра, и приходящая кухарка.

— И вы, полагаю, прекрасно справились бы и без их помощи.

— Справлялась бы. — Она чуть усмехнулась. — Я выросла в доме, где хозяйка сама считала бельё, миледи, у нас в Дании иначе не водится. Чарльза это сердило. Он говорил: ты жена джентльмена, должна держать стол, как держат жёны компаньонов. Я держала. Только серебро всё равно пересчитывала сама, тайком от него, — Кэти была добрая девушка, но считала, что у богатых не убудет.

— А после?

— После девушек стало не на что содержать. — Она произнесла это ровно, без жалобы, как говорят о перемене погоды. — Сперва пришлось рассчитать Мойру, затем кухарку, а под конец и Кэти. Последние два года я вела все хозяйство одна. Впрочем, оно и к лучшему вышло: когда руки постоянно заняты делом, остается меньше времени на невеселые мысли. — Она перевела дыхание; долгие речи давались ей с видимым трудом, но она упрямо договорила: — Знаете, что странно, миледи? По дому на Второй улице я не тоскую. А вот по рынку скучаю. У нас на Маркет-стрит был крытый рынок, длинный, на целый квартал, — зимой туда свозили устриц бочками, и мясник по фамилии Хоб всегда придерживал для меня мозговые кости на бульон Глупо, верно?

— Ничуть не глупо, — возразила я. — Мясник, который проявляет к вам подобное внимание, стоит десятка графских замков. Я владею мясным делом в Саутуорке и цену хорошему мастеру знаю.

Во время беседы я достала из кармана платья записную книжку и вырвала чистый листок. Пальцы вспомнили прежние движения сами: точный сгиб вдоль, углы к середине, еще раз углы, и длинные крылья. Где-то бесконечно далеко отсюда, в прошлой жизни, меня учил этому дед — на кухне, складывая тетрадные листочки. Наши бумажные самолетики летали через всю комнату и неизменно опускались то на высокий буфет, то на кухонный стол, то в корзину с пряжей, а бабушка ворчала, что от нас двоих одно разорение и перевод бумаги.

Я разгладила последний шов ногтем, примерилась и пустила самолетик через комнату. Он прочертил плавную дугу, качнулся в воздухе и мягко задел подлокотник кресла, в котором сидел Эдмунд, после чего упал на ковер у самых его ног. Мальчик вздрогнул и уставился на него во все глаза. Я же, как ни в чем не бывало, вернулась к прерванному разговору.

— Кстати, чуть было не забыла, — обратилась я к Берит. — На псарне на прошлой неделе родились щенки. Пятеро, и один из них с приметной белой звездочкой на лбу. Граф Хавершем, насколько мне известно, намеревался подарить его юному Эдмунду. Но после рассудил, что щенок со звездочкой может мальчику и не приглянуться, а в столь серьезном деле выбор должен делать джентльмен. Так что пусть последнее слово остается за Эдмундом — как только он пожелает лично посетить псарню.

Краем глаза я видела, как мальчик медленно, бочком, сполз с кресла. Поднял самолётик. Повертел в руках, заглянул под крылья — искал, должно быть, чем оно летает, — и покосился на меня с новым выражением: настороженность в нём боролась с интересом, и интерес одолевал.

Берит же смотрела на меня с такой глубокой благодарностью, что мне сделалось неловко.

— Миледи, — начала она тихо. — Я давно хотела сказать вам о Чарльзе. О его делах. Есть вещи, которые вам следовало бы узнать

Дверь отворилась. На пороге стоял Фентон.

— Прошу простить, миледи. Его сиятельство вернулись от сквайра Дакра и осведомляются о вас.

Берит умолкла и бессильно опустила голову на подушки, словно этот долгий разговор отнял у неё последние силы. Я поднялась и коснулась её руки.

— Отдыхайте. Мы непременно продолжим позже

Граф ждал меня в кабинете — он всё ещё был в дорожном сюртуке, продрогший, но в отменном расположении духа; визит к Дакру, судя по легкому румянцу, не обошелся без бокала хорошего портвейна.

— А, наш фельдмаршал. Наконец-то. — Он указал мне на кресло напротив. — Дакр шлет вам свой нижайший поклон и горит желанием обсудить перевозки. Прослышал, что вы намерены доставлять кирпич по каналу, и теперь подсчитывает, во что ему обойдется транспортировка зерна. Я заверил его, что вы проявите великодушие и не станете обременять соседа чрезмерными расходами.

— Разумеется, я буду к нему снисходительна, — согласилась я, занимая место. — Как прошла ваша поездка, Артур?

— Куда приятнее, чем мои домашние дела, — проворчал он, и по тому, как стремительно померкло его довольство, я поняла, что мы вернулись к заботе, которая тяготила его все эти дни. — Мальчик так и не пожелал пойти со мной на конюшню, Катрин. Я поднялся к нему в южное крыло, а он забился за кресло и смотрел на меня оттуда, точно дикий зверек. Я стоял посреди комнаты в самом нелепом положении, со шляпой в руках, и уговаривал четырехлетнего ребенка, словно упрямого кредитора. Неслыханная вещь.

— И вы уступили.

— А что мне оставалось — уводить его силой? — Он сердито ударил тростью в ковер. — Должно быть, это выглядело бы на редкость достойно.

— Пригласите его снова, Артур.

— Чтобы он опять спрятался от меня?

— Не спрячется. — Я выдержала его недоверчивый взгляд. — Этого не случится, поверьте моему слову. И вот ещё что: когда вы отправитесь на конюшню, непременно зайдите вместе с ним на псарню. Ребенку в чужом доме необходим привязанный к нему друг, Артур. Взрослые для него пока слишком велики и внушают лишь страх.

Граф долго и пристально смотрел на меня, сощурив глаза, после чего коротко хмыкнул.

— Вы задумали какую-то хитрость, я вижу это по вашему лицу.

— Я всегда руководствуюсь расчетом, Артур.

— Псарня, — повторил он, взвешивая это предложение. — Что ж Том как раз упоминал, что у старой суки отличный выводок. — Он вдруг отвел взгляд и усмехнулся с мимолетным, почти смущенным видом. — Забавно. Мне и самому пришла в голову эта мысль еще на прошлой неделе. Но я побоялся, что выйдет не лучше, чем с теми оловянными солдатиками.

— И вы были совершенно правы, — ответила я. — Навязанный друг не принесет радости. Но если вы позволите ему выбрать самому... Для джентльмена четырех лет чрезвычайно важно, чтобы его воля уважалась.

— Для джентльмена четырех лет, — с видимым удовольствием повторил граф. — Хорошо. Пусть будет так, завтра же. — Он откинулся на спинку кресла, и суровые складки на его лице разгладились. — Ну а теперь поведайте мне о вашем Бирмингеме. Что сказали жрецы паровой машины? Приняли вас в свой храм или потребовали жертвоприношений?

Я подробно описала нашу поездку — мануфактуру Сохо, непрекращающийся гул, от которого содрогаются стены, молодых Болтона и Уатта и их полуторагодовую очередь. Граф слушал с явным наслаждением, время от времени отпуская язвительные замечания, а при упоминании водяного колеса одобрительно закивал:

— Вот это по-норфолкски. Пар требует затрат, а вода по-прежнему не стоит нам ни единого шиллинга. Дакр, к слову, придерживается тех же старинных взглядов: его дед молол зерно водой, его отец поступал так же, да и сам он — граф слегка зевнул. — Впрочем, он непременно изложит вам свои соображения лично, и это займет не менее полутора часов. Ступайте, Катрин, вам необходимо отдохнуть после дороги. Увидимся за ужином.