Сахарная империя. Цена перемен

— Благодарю вас, миледи, — проговорила она тихо. — Чарльз всегда говорил, что милорд никогда нас не примет. Я бы и сама не осмелилась явиться в Норфолк, но мистера Сандерса не оказалось в Лондоне. Они с моим мужем вели общие дела в Филадельфии, их связывала тесная дружба, и Чарльз во всем ему доверял. Он наказывал мне в случае беды идти только к нему. Я поехала в Роксбери-холл — этот адрес значился на конвертах писем к мужу, — но дворецкий объявил, что господин Сандерс в отъезде. Мои средства подошли к концу, идти мне было больше не к кому, и я решилась я надеялась, что

— Сядьте уже, вы едва стоите, — прервал ее граф.

Берит благодарно кивнула и опустилась обратно на диван, и я заметила, с каким облегчением ее тело приняло опору. Эдмунд тотчас вскарабкался к ней под бок. Граф медленно прошел к креслу напротив, опустился в него и, не сводя с мальчика тяжелого взгляда, заговорил — не сразу, словно слова давались ему с трудом.

— Расскажите мне о моем сыне, миссис Хавершем. Пять лет я пребывал в уверенности, что он нашел упокоение на дне океана. Теперь выясняется, что все это время он был жив, но не счел нужным известить меня хотя бы строкой. Расскажите все.

Берит помолчала, собираясь с силами. Затем мягко коснулась плеча сына.

— Эдмунд, посмотри, в окно. Полагаю, там как раз закладывают лошадей.

Мальчик послушно соскользнул с подушек, подошел к высокому переплету окна и прижался лбом к стеклу. Берит проводила его долгим взглядом и заговорила бесцветным, выгоревшим голосом, каким люди рассказывают о несчастьях, которые давно сделались их привычным бременем.

— Чарльз неизменно находился в плену больших надежд, милорд, — произнесла она. — Его ум вечно занимали новые предприятия, от которых мы со дня на день должны были составить состояние. То были подряды, то крупные торговые сделки в портах, то земли. Не думайте, прошу вас, что он был праздным человеком — Чарльз вел обширную переписку, постоянно искал связи, говорил чрезвычайно убедительно и сам до последнего слова верил в собственный успех. Но удача оставляла его. Стоило одному делу потерпеть крах, как он с прежним жаром брался за другое, еще более грандиозное, и снова нес убытки. Под конец мы были вынуждены постоянно менять жилье, скрываясь от кредиторов.

Она сделала короткую паузу, чтобы перевести дыхание.

— Мой отец к тому времени скончался, его контора ушла за долги, и помощи нам ждать было не от кого. Прошлой зимой Чарльз занемог, началась лихорадка, и через три недели его не стало. Я похоронила мужа на то последнее, что у меня оставалось. Нам с Эдмундом достались лишь его обязательства. Распродав остатки нашего имущества, я выручила сумму, которой едва хватило на два места на торговом судне и на дилижанс до Лондона, Роксбери-холла и Норфолка. У меня более ничего нет, милорд. Только мальчик и эти документы.

У окна Эдмунд, не дождавшись кареты, потерял интерес и, повернувшись, неспешно побрел обратно к матери, на ходу зевая и кулачками протирая глаза.

Граф хранил молчание. Наконец он медленно, с видимым усилием поднялся, опираясь на набалдашник трости, тоже подошел к окну и застыл к нам спиной, устремив взор на парк.

Когда он обернулся, лицо его вновь обрело выражение ледяной непроницаемости, и лишь морщины у рта прорезались глубже обыкновенного.

— Эти бумаги будут подвергнуты надлежащей проверке, миссис — произнес он, глядя на мальчика, который уже снова устраивался на диване возле матери. — И если подлинность их подтвердится мальчик займет в этом доме то место, какое принадлежит ему по праву рождения.

— Я я не смею просить, милорд.

Я видела, что силы окончательно оставляют ее, а ребенок едва держится от усталости, и проговорила, прерывая затянувшийся допрос:

— Миссис Хавершем, покои в южном крыле просторны, но их только начали протапливать, и потребуется время, чтобы выгнать оттуда сырость. Я прошу вас и вашего сына спуститься с нами к обеду.

Берит растерянно взглянула на меня, а затем на сонного Эдмунда:

— Благодарю вас, миледи, но Эдмунд еще слишком мал для общего стола. Я бы не хотела нарушать приличия вашего дома.

— В Хавершем-холле приличия не пострадают от проявления простого гостеприимства, — мягко, но не допускающим возражений тоном отозвалась я. — И сегодня они требуют лишь одного: чтобы утомленный дорогой ребенок был сыт и согрет. Отложим строгости до завтрашнего дня.

Я распорядилась подать обед в малую столовую раньше обыкновенного и накрыть стол на пятерых. Когда четверть часа спустя мы перешли в столовую, Фентон уже разливал суп. Мистер Радд, спустившийся из своей чертежной с пальцами, потемневшими от графита, замер на пороге при виде незнакомцев, но граф коротким кивком указал ему на его привычное место, и инженер, сдержанно поклонившись, сел за стол.

Обед вышел тягостный. Граф молчал, почти не притрагиваясь к перепелкам, и все смотрел на внука — украдкой, исподлобья, словно боялся неосторожным движением разрушить это наваждение. Берит сидела безупречно прямо, но ела мало и через силу. К перемене блюд она и вовсе перестала есть, лишь бесцельно ломала тонкими пальцами хлеб. На бледных скулах ее проступил нездоровый, лихорадочный румянец, дыхание было частым и поверхностным, словно глубокий вдох причинял ей физическое страдание.

Бремя беседы пришлось взять на себя нам с Раддом. Инженер, чуткий к механизмам и совершенно глухой к тонкостям светских драм, инстинктивно почувствовал неловкость общего молчания и со свойственной ему прямотой поспешил заполнить пустоту разговором о делах.

— А мы решили, миледи, на вытяжной трубе ставить тот самый лепесток, — объявил он, принимаясь за говядину. — Я еще раз все пересчитал перед обедом. Выйдет надежно.

— Прекрасно, мистер Радд, — отозвалась я с живостью большей, чем заслуживал разговор о водопроводе. — А остаток грунта под линии уже прогрелся?

— Еще дня два, и можно пускать людей с лопатами. — Он повернулся к графу с простотой, которую Артур прощал ему одному в этом графстве. — Ваше сиятельство, я тут придумал еще одну штуку для слива. Если тот же лепесток закрепить иначе...

Он принялся объяснять, чертя в воздухе пальцем траекторию течения воды, и граф, к моему облегчению, ухватился за эту нить. Он стал переспрашивать, заворчал, принялся спорить, и за привычной перебранкой о чугуне и давлении тягостное оцепенение рассеялось.

Мальчик меж тем совсем ослабел от усталости. Разморенный теплом столовой и сытостью после многих дней пути, он склонял голову все ниже; ложка выскользнула из его пальцев и со звоном упала на фарфор. Эдмунд встрепенулся, обвел нас туманным со сна взором и вдруг, не разобрав спросонья, к кому идти, сполз со стула и, доверчиво прижавшись лбом к моему локтю, замер.

Берит порывисто приподнялась, побледнев еще сильнее:

— Эдмунд, вернись, ты мешаешь ее сиятельству...

— Оставьте его, миссис Хавершем, — мягко проговорила я и, отложив приборы, придержала засыпающего ребенка за плечо, не давая ему упасть. Спустя минуту мальчик окончательно обмяк под моей рукой, уткнувшись носом в сукно моего рукава. Мне пришлось сделать знак лакею, чтобы тот принял спящего ребенка и унес его наверх, в приготовленные покои.

Берит поднялась вслед за слугой. Она едва держалась на ногах, ее покачивало от усталости, но она нашла в себе силы отвесить нам с графом исполненный достоинства поклон.

— Простите нам это беспокойство, милорд, миледи, — едва слышно произнесла она. — И благодарю вас за вашу милость. С вашего позволения, я поднимусь вместе с сыном.

— Ступайте, миссис Хавершем, — отозвался граф, и в его голосе впервые за весь обед прозвучало нечто похожее на заботу. — Отдыхайте. Фентон проследит, чтобы вам принесли все необходимое.

Когда за миссис Хавершем закрылась дверь, в малой столовой сделалось так тихо, что стал слышен ровный гул пламени в камине. Мистер Радд, переведя взгляд с графа на меня, молча вернулся к своей тарелке; его присутствие более не тяготило нас, ибо каждый понимал, что общая трапеза окончена.

Вскоре мы с Артуром перешли в кабинет. Там граф не занял своего привычного кресла. Он долго стоял у камина, опершись рукой о мраморную полку и устремив тяжелый взор на угли. Я ждала, не нарушая его уединения. Наконец, не оборачиваясь, он произнес:

— Полагаю, Катрин, я оказался в весьма затруднительном положении перед вами. Наш уговор...

— Наш уговор, Артур, не предполагал вмешательства провидения, — мягко перебила я. — Вы ни в чем не виноваты.

— Не лукавьте, Катрин. — Он повернулся, и в его прищуре снова блеснула прежняя холодная искра. — Вы прекрасно понимаете, о чем я. В нашем соглашении, был один весьма недвусмысленный пункт касательно наследника и тех свободных от майората земель, что должны отойти вам после рождения ребенка. Но сегодня в мою гостиную входит дитя дитя, чье лицо спорит с портретами в галерее — Он посмотрел на меня в упор. — Вы вправе пересмотреть любые условия. Если ваш поверенный мистер Финч сочтет наши соглашения ущемленными, мой поверенный примет его завтра же. Я не привык отступаться от обязательств лишь оттого, что переменился ветер.

Я выдержала его взгляд, позволив себе легкую улыбку.

— Артур, у меня нет причин для недовольства. Тех земель, что уже перешли под мое начало, более чем достаточно для моих скромных дел.

Граф приподнял бровь:

— Вы поразительно великодушны, графиня.

— Я просто предпочитаю смотреть на вещи трезво. А что до наследника Пока у вас не было этого мальчика, ваш любезный кузен Уолт примерял в мыслях графскую корону. А теперь? Теперь между ним и Хавершем-холлом встал четырехлетний ребенок. Столько лет упований и все пошло прахом из-за одного визита.

Граф медленно опустился в свое кресло. Напряжение, сковывавшее его с самого приезда мальчика, наконец отпустило, и он довольно фыркнул, качнув головой:

— Чудовищная женщина. Я говорю с ней о крахе фамильных планов, а она первым делом думает о том, как уязвлен мой кузен. Я ждал от вас упреков, а вы уже выстраиваете оборону.

— Одно другому не мешает, — ответила я, взяв в руки колоду карт. — Я искренне рада за вас, Артур. У вас есть внук. А то, что я при этом не падаю в обморок и пытаюсь заглянуть на шаг вперед Что ж, жизнь — суровый учитель, а я прилежная ученица.

Он усмехнулся, и в этой усмешке появился прежний язвительный граф:

— Сходства, признаться, довольно, чтобы напугать Уолта до колик. Я знаю, что бы сказал мистер Финч: бумаги из Филадельфии могут быть фальшивкой, на богатый майорат всегда слетаются стервятники. Запрос за океан я пошлю, я еще не выжил из ума. Но я я смотрел на этого мальчишку, Катрин, и видел покойного отца.

— И все же запрос необходим, — сказала я твердо. — И не ради ваших сомнений, Артур, а ради самого мальчика. Если ваш кузен Уолт вздумает поставить под сомнение его происхождение, у нас на руках было бы нечто более весомое, чем фамильный разрез глаз. Бумаги, Артур. Нам нужны безупречные свидетельства.

— Будь по-вашему, фельдмаршал, — вздохнул он. — Я отправлю в Филадельфию надежного человека — пусть на месте проверит церковные книги, поднимет записи и расспросит тех, кто знал Чарльза.

— Да, так будет разумнее всего, — согласилась я.

Имя Сандерса не шло у меня из головы. Чарльз искал счастья за океаном и надо же было ему сойтись именно с Генри Сандерсом, человеком, к которому я и без того присматривалась с крайним предубеждением. То, что Сандерс делил дела и дружбу с покойным Хавершемом, заставляло взглянуть на его американскую деятельность под совершенно иным углом. Если его коммерция была лишь ширмой для вещей куда более опасных, мне необходимо было знать об этом. Я приняла решение: вслед за человеком графа в Америку отправится и мой собственный.

Мы помолчали. Огонь оседал в камине, подергиваясь седым пеплом, и кабинет медленно погружался в полумрак. Не желая нарушать воцарившееся спокойствие, я тихо покинула комнату, оставив графа наедине с его мыслями.

В коридоре меня ожидал Фентон.

— Фентон, — обратилась я к нему вполголоса, — присмотрите за его сиятельством.

— Будет исполнено, миледи.

— Как устроились наши гости?

— Миссис Хавершем и молодой джентльмен заснули, — так же тихо отозвался дворецкий.

— Хорошо. Благодарю вас, Фентон.

Я поднялась к себе, в малый кабинет восточного крыла, и немедленно взялась за перо, чтобы написать доктору Моррису.

Мне было необходимо узнать истинное положение дел касательно Берит. Приметы, замеченные мною: болезненная бледность, синева губ, лихорадочный румянец, складывались в весьма тревожную картину. Я сочла за благо как можно скорее доверить свои опасения человеку сведущему и написала доктору без обиняков: «В Хавершем-холл прибыла молодая дама, чье здоровье внушает мне серьезные опасения, а потому я прошу его приехать в поместье при первой же возможности и осмотреть ее».

Поставив последнюю точку, я отложила перо и запечатала письмо к доктору, чтобы отправить его с утренней почтой. В ту же минуту вошел Фентон с подносом.

— Его сиятельство уснул в кресле у камина, миледи, — доложил он, наливая чай. — Я счел нужным укрыть его пледом и не стал тревожить.

— Благодарю вас, Фентон, — кивнула я с облегчением. Сон сейчас был для Артура куда полезнее любого общества.

Оставшись одна, я не торопясь выпила чай и занялась разбором бесконечных писем, скопившихся на краю стола: хозяйственные счета, запросы от управляющего и светские записки требовали ответов. Эта рутина помогла немного отвлечься от дневных потрясений.

Покончив наконец с почтой, я решила взглянуть, как продвигаются дела в восточном крыле. Там мистер Радд как раз трудился над обустройством будущей купальни. Мы провели больше часа за чертежами, рассчитывая, как именно лягут трубы и как наладить подачу горячей воды из бойлера. За этими спорами и вычислениями время до ужина пролетело незаметно, и когда слуги начали зажигать свечи в коридорах, я отправилась переодеться к столу.

Берит и мальчик к ужину не спустились, передав через Фентона скромную просьбу позволить им остаться в своих покоях. Это было к лучшему — Артуру требовалось время, чтобы прийти в себя. В итоге в столовой мы были втроем — граф, мистер Радд и я.

К вечеру Артур, успевший отдохнуть в кабинете, заметно ободрился. Привычный порядок вещей и домашняя обстановка постепенно вернули ему обычное расположение духа. За ужином он был почти прежним — ворчал на жесткую говядину, спорил с инженером о чугунном литье и то и дело пускал в ход свои привычные шпильки. Когда со стола убрали, мы, следуя нашей традиции, сели за пикет. Я вела игру с величайшим вниманием, намерено занимая его ум, чтобы не позволить мыслям Артура вновь вернуться к южному крылу, где теперь спал маленький мальчик.

Карты ложились одна за другой, свечи оплывали, и за игрой Артур немного оживился. Он сосредоточенно хмурился над сбросом, досадовал, когда не шла масть, и торжествовал, объявляя очередную старшую комбинацию. Я нарочно играла чуть хуже, чем могла, чтобы уступить ему это маленькое торжество.

— А ведь я снова обыграл вас, графиня, — объявил он наконец, бросая карты на стол с усталым удовлетворением. — Право, не пойму, зачем вы вообще садитесь со мной за стол.

— Затем, Артур, что больше вам не на ком оттачивать ваше остроумие, — отозвалась я, собирая колоду.

Он коротко рассмеялся — впервые за весь этот долгий день, — и этот смех был для меня лучше любого выигрыша.

Глава 15

— Он сегодня опять выходил в коридор, миледи, — рассказывала Джейн, застёгивая мелкие пуговицы на моей спине. — Но чуть завидит кого — ныряет обратно к матери, как мышонок в нору.

— Ему нужно время, чтобы привыкнуть, — сказала я, расправляя складки тёмно-синего платья, выбранного к ужину.

Шел уже шестой день с тех пор, как наши гости прибыли в Хавершем-холл, но они почти не покидали своих комнат. Мальчик ещё выходил — крался по коридору, любопытный, как всякий ребёнок его лет, — но мать не спускалась вовсе, по-прежнему ссылаясь на дорожную усталость. По моему приказу Фентон приставил к южному крылу самых расторопных слуг, однако вести, которые долетали до меня через Джейн, с каждым днём нравились мне всё меньше. Горничные шептались, что миссис Хавершем почти не притрагивается к еде, а любое усилие отзывалось в ней тяжёлой одышкой.

На третий день граф, встревоженный не меньше моего, послал за доктором Грили. Тот пробыл у больной четверть часа и вышел с чопорным лицом непогрешимого знатока. Чахотка, объявил он. Изнурение лёгких; и единственное облегчение, какое он мог предложить страдалице, — отворить ей кровь, чтобы разгрузить грудь.

Отворить кровь женщине, истаявшей до полупрозрачности. Я выпроводила его прежде, чем он успел развязать свой саквояж, — учтиво, но так, что вернуться он не осмелится.

А сегодня наконец прибыл доктор Моррис — его привёз из Лондона Дик, которого я отправила в столицу с поручением куда более деликатным. Ему надлежало подобрать надежного человека, способного разузнать за океаном, какие дела вели в Филадельфии покойный Чарльз Хавершем и Генри Сандерс.

Моррис осматривал больную долго и обстоятельно — прикладывал ухо к груди, считал пульс, расспрашивал и вышел ко мне с иным заключением, нежели Грили. По мнению Морриса, всему виной было сердце — изношенное, бьющееся дурно, оттого и синева губ, и одышка, и то, что она не выносит лежать; а хрипы, которые Грили принял за лёгочные, так сердце не справляется и влага подступает к лёгким снизу. Кровопускание, прибавил Моррис, убило бы её вернее всякой болезни. Помочь он не брался — лишь облегчить: наперстянка, чтобы усталое сердце билось ровнее и сходила вода, покой, изголовье повыше и лёгкая пища.

— А у Дакров-то, миледи, горничная сказала, переполох, — обронила Джейн, прервав мои воспоминания. — Старшая барышня, мисс Дакр, будто бы переписывалась тайком с офицером из Норича, а матушка её письма нашла. Теперь весь дом вверх дном: барышня в слезах, миссис Дакр лежит с флаконом нюхательной соли, а сквайр велел закладывать лошадей и ехать к тому офицеру — не то бить его, не то женить, никто пока не разберёт.

— Бедный сквайр, — сказала я, поднимаясь и оправляя платье. — С тремя дочерьми ему бы не лошадей закладывать, а держать при доме роту драгун. — Мысли мои были далеко от норичских офицеров. — Мои дорожные вещи к завтрашнему отъезду готовы, Джейн?

— Всё уложено, миледи.

Ужинали мы вчетвером: граф, доктор Моррис, мистер Радд и я. Присутствие нового лица, да ещё человека мыслящего, заметно раззадорило Артура. Он пребывал в отменном расположении духа и принялся донимать Морриса расспросами с язвительным любопытством, с каким старые скептики обычно экзаменуют людей науки.

— Стало быть, вы не сторонник кровопускания, доктор? — спросил граф, указав на него вилкой. — Позвольте узнать, чем же в таком случае вы занимаетесь? Или ваше искусство подчинено правилу: помрёт — воля Божья, выживет — ваша заслуга?

— В известной степени так и есть, милорд, — невозмутимо парировал Моррис. — С той лишь разницей, что, отказываясь от ланцета, я гораздо реже помогаю своим пациентам отправиться на тот свет, в отличие от моих более решительных коллег.

Граф коротко рассмеялся, явно довольный ответом.

— Слышите, графиня? Первый медик на моём веку, готовый признать, что его ремесло наполовину состоит в умении не мешать природе.

— Не мешать природе, милорд, — это добрая половина врачебного искусства, — подтвердил Моррис. — Вторая же половина — точно знать, когда вмешательство становится неизбежным. И видит Бог, труднее всего определить, где пролегает граница между ними.

Мистер Радд, для которого медицинские тонкости оставались дремучим лесом, оживился лишь тогда, когда доктор упомянул наперстянку. Инженера, впрочем, интересовали не целебные свойства, а сугубо практическая сторона дела. Он тут же принялся пытать Морриса, по какой цене аптекари закупают эту сушёную траву и много ли его требуется для лондонских госпиталей. Радд с ходу сообразил, что если в Хавершем-холле найдутся бросовые, непригодные для пашни земли, их можно было бы засеять этой неприхотливой травой и иметь верный доход с пустующих акров. Артур искренне хохотал, оценив деловую хватку инженера, готового превратить в коммерческое предприятие даже аптекарский огород.

После ужина доктор Моррис откланялся первым, сославшись на усталость с дороги и желание ещё раз навестить больную перед сном. Радд поднялся следом — ему, как и мне, предстояло выехать на рассвете, и он желал самолично перепроверить уложенные в тубусы чертежи. Мы с графом остались вдвоём и, повинуясь старой привычке, перешли в кабинет — к камину и ломберному столу.

Играли мы неспешно, вполсилы. Артур подолгу разглядывал свои карты, и я видела, что мысли его заняты совсем не игрой.

— Полагаю, сегодня я выставил себя в весьма нелепом свете, Катрин, — произнёс он, не поднимая глаз от веера карт. — Вспомнил, что на чердаке должен был остаться сундук со старыми игрушками, и велел Фентону отыскать его. Там обнаружилась коробка с оловянными солдатиками Я велел очистить их от пыли и сам отнёс в южное крыло. Думал право, не знаю, на что я рассчитывал. Мне казалось, всякий мальчишка неравнодушен к гвардейцам.

— И что же?

— Едва я переступил порог, он забился за кровать и смотрел на меня оттуда огромными от испуга глазами. — Граф с досадой выложил карту на сукно. — Миссис Хавершем принялась извиняться, уверять, что он просто утомлён дорогой и боится незнакомцев. Я оставил коробку на столе и ушёл Скверное начало дитя моей собственной крови, до ужаса меня боится.

— Он боится не вас, Артур, — мягко ответила я, выкладывая карту в масть. — Он боится огромного дома. Чужие лица, незнакомые порядки Ему едва исполнилось четыре года, и весь его привычный мир рухнул за несколько недель. Наберитесь терпения.

— Моё терпение слишком зависит от моего возраста, графиня, — сухо проворчал он. — Мне пошёл восьмой десяток. Пока он войдёт в те года, когда с ним можно будет всерьёз обсудить дела, я, вероятнее всего, уже займу своё место в фамильном склепе.

— Так не ждите, пока он вырастет. — Я позволила себе едва заметную улыбку. — Отведите его завтра в конюшни. Мальчишки в его возрасте питают к лошадям неодолимую страсть, а лошади — это то, в чём Хавершемы всегда знали толк.

Граф поднял на меня взгляд, и в его глазах на мгновение мелькнуло замешательство — редкое и оттого почти трогательное зрелище для этого желчного старика.

— В конюшни, — повторил он, будто примеряя эту мысль.

— Именно, Артур. Начните с этого.

Он хмыкнул и сделал следующий ход. Больше мы к этому разговору не возвращались, но по тому, как долго и сосредоточенно Артур разглядывал сукно ломберного стола, я поняла, что мои слова достигли цели. Оставшиеся взятки мы разыграли практически в молчании; граф выиграл, поворчал для порядка, что я намеренно поддаюсь, и мы разошлись, когда свечи уже почти оплыли

На следующее утро, едва рассвет забрезжил за окном. Я, мистер Радд и Норт, отправились в Сохо. Дорога до Бирмингема заняла трое суток — три бесконечных дня в промерзлом экипаже под унылым февральским дождем, с короткими ночевками на почтовых станциях.

Когда дорога наконец вынырнула из-за черных от копоти живых изгородей, Сохо предстал перед нами во всей своей устрашающей мощи. Среди раскисших зимних полей высилось огромное кирпичное здание в три этажа, расчерченное десятками одинаковых окон. Из-за стеклянных переплетов рвался наружу багровый свет, а из высоченной трубы в свинцовое небо валила густая, бурая туча, окончательно скрадывающая остатки дневного света.

— Великая мануфактура, — пробормотал Радд, с жадностью прильнув к стеклу. — Вот оно, миледи. Сердце всему. Тут собирают машины, которые качают воду из шахт Англии, и мельницы крутят, и монетный двор в Лондоне чеканит королевскую монету на их паровых машинах. Болтон с Уаттом. — Он произнес эти два имени с тем благоговением, с каким иные произносят имена святых угодников.

Карета прогрохотала по двору, мощенному железным шлаком, мимо штабелей чугунных болванок, мимо подвод с углем, мимо рабочих в кожаных передниках, тащивших на плечах окованные брусья, и встала у конторского крыла.

— Мистер Радд, — сказала я, оправляя складки дорожного платья, — напомните мне еще раз. Вы полагаете, они откажут.

— Полагаю, миледи, — отозвался он без обиняков, как всегда. — Я ж вам говорил еще в Тетфорде, на ночлеге. К Болтону с Уаттом в очередь становятся за год, а то и за два. Они машину не из лавки достают, ее льют, точат и собирают месяцами, а потом еще их же люди едут на место и ставят ее неделями. К октябрю вам никакого пара не будет, хоть золотом их засыпьте.

— Но я не могу не попытаться, — проговорила я, первой выходя из экипажа.

Нас приняли быстро, без проволочек, которых я опасалась. Имя графини Хавершем, переданное клерком наверх, возымело действие; впрочем, куда больше помогло то, что прибыла я не одна, а с человеком, который с первого слова заговорил на языке механики. Радд упомянул какие-то маховики, клапаны и число оборотов с такой уверенностью, что клерк немедленно признал в нем своего.