Наследие Взрыва. Безразличие

— На данный момент угрозы не обнаружено, — сказал парень.

— На данный момент? — повторила Карма.

— Вас уже проверили.

Она медленно повернулась к нему.

— Когда?

— Пока вы спускались.

На секунду стало очень тихо. Даже шум города будто отступил. Карма снова вспомнила тёмное помещение, красные точки, белые лучи, свет, который бегал по коже, как чужие пальцы. Тогда ей казалось, что их просто провели через странную систему безопасности. Теперь стало ясно: всё было гораздо глубже.

— Это была проверка? — спросила она.

— Первичная диагностика, — уточнил парень. — Температура, внешние повреждения, признаки заражения, уровень нестабильности, реакция на сканирование, базовые показатели проявления. Этого достаточно, чтобы впустить вас в город под наблюдением.

— Под наблюдением, — повторил Виктор. — Отлично.

— Вы бы предпочли, чтобы вас не впустили?

Виктор ничего не ответил.

Карма тоже промолчала. Вопрос был неприятно точным. Снаружи их ждали туман, разрушения и неизвестность. Здесь — правила, скрытые проверки и люди в масках. Выбор был, но не тот, который хочется иметь.

После этого их повели в один из корпусов неподалёку от центрального здания. Внутри было светло и прохладно. Коридоры пахли чистотой, бумагой и слабым озоном от техники. На стенах висели информационные панели, схемы города и таблицы, которые Карма сначала приняла за медицинские инструкции. Но стоило подойти ближе, как она поняла: это было описание нового мира.

Оливия остановилась у большой панели с заголовком: «Классификация адаптированных».

— Вам нужно хотя бы общее представление, — сказала она. — Не для отчёта. Для собственной безопасности.

На панели были разделы, оформленные сухо и понятно.

На таблице была показана общая классификация адаптированных. В самом верху стояло одно слово — «Адаптированные», а от него расходились основные ветви типов. Схема выглядела сухо и официально,

Самой большой веткой были стихийные — адаптированные, чьи способности связаны с управлением природными силами, средой или физическими явлениями. Внутри этой группы выделялись подтипы: пирокинетические — огонь и высокая температура, гидрокинетические — вода и влага, аэрокинетические — воздух и давление, геокинетические — земля, камень и грунт, электрокинетические — ток и молния, термокинетические — тепло и холод, металлокинетические — металл. Рядом с каждым подтипом коротко указывалось, чем он опасен: пожаром, разрушением поверхности, сбоями техники, удушьем, обморожением, перегревом или повреждением конструкций Р-12.

Отдельным блоком стояли биологические. К ним относились гемокинетические, связанные с кровью, тканевые, влияющие на мышцы, кожу, кости и восстановление тела, а также органические, работающие с живыми структурами, ростом, разложением и изменением органики. Этот раздел выглядел особенно неприятно, потому что почти все предупреждения касались прямого воздействия на живых людей.

После них шли голосовые — адаптированные, чья сила проявлялась через звук, речь, частоту или вибрацию. В таблице было указано, что такие способности могут оглушать, сбивать концентрацию, влиять на состояние человека или заставлять его реагировать на команду.

Рядом находились когнитивные. Их описание было самым расплывчатым: восприятие, память, внимание, эмоции, решения. Такие адаптированные воздействовали не на среду и не на тело, а на то, как человек думает, чувствует и воспринимает происходящее.

Последними были неопределённые — те, чьё проявление ещё не удалось отнести ни к одному типу. Рядом с ними стояли пометки о повторной диагностике, наблюдении и ограниченном допуске до уточнения.

В нижней части таблицы отдельно был указан допуск к арене. Он зависел не от самого типа адаптации, а от стабильности проявления, уровня контроля, реакции на стресс и риска для окружающих. Напротив некоторых категорий стояли отметки: «допущен под наблюдением», «только после тренировки», «ограниченный режим» или «допуск запрещён». Арена здесь выглядела не как место для испытания силы, а как фильтр: туда отправляли только тех, чьи способности уже можно было проверить, не разрушив половину сектора.

— Вы всё это уже знаете? — спросила Карма.

Оливия повернулась к ней.

— Не всё. Но достаточно, чтобы не начинать каждый раз с нуля.

— Когда вы успели? — спросил Виктор. — После аварии прошло не знаю. Несколько дней? Неделя?

Парень молчал пару секунд, будто решал, насколько мягко стоит отвечать.

— Месяц.

Карма не сразу поняла слово.

— Что?

— Уже около месяца мир находится в состоянии вечного дня и тумана, — сказал он. — Для внешних территорий время ощущается нестабильно. Люди часто ошибаются в сроках. Особенно те, кто долго был вне защищённых зон.

Виктор шагнул ближе к панели, будто хотел найти там подтверждение или опровержение.

— Месяц? Этого не может быть.

— Может, — ответила Оливия, и её голос впервые стал менее ярким. — У многих такая реакция. Снаружи дни не разделяются нормально. Нет ночи, нет привычных ориентиров, сон сбивается, память начинает склеивать события. Иногда люди уверены, что прошло два дня, а на самом деле — две недели.

Карма стояла неподвижно.

Месяц.

Это слово не укладывалось в голове. Она помнила дорогу, туман, разговоры с Виктором, страх, редкие остановки, обрывки сна. Но месяц? Где были эти дни? Почему тело не помнило их как месяц? Или помнило, просто она не хотела признавать?

Она посмотрела на свои руки. На грязь под ногтями, на кожу, ставшую бледнее в этом ровном свете. Всё это могло принадлежать человеку, который прошёл через месяц. И всё равно внутри что-то сопротивлялось.

— В Р-12 ведут календарь? — спросила она.

— Да, — ответил парень. — И часы. Насколько это возможно.

— Насколько возможно?

— После аварии не всем механизмам можно верить.

Эта фраза прозвучала хуже, чем могла бы. Карма вдруг подумала, что они попали не просто в город, где выжившие собрали порядок из обломков. Они попали в место, которое уже успело столкнуться с вещами, о которых она и Виктор ещё даже не догадывались.

Экскурсия продолжилась, но теперь Карма слушала иначе. Оливия говорила про жилые сектора, общие кухни, медицинский корпус, распределение одежды и душевые, про то, что новичкам первые дни не дают тяжёлых задач. Про запрет выходить за пределы города без допуска. Про объявления, которые иногда звучат по громкой связи, и про сигналы тревоги, которые нужно запомнить сразу.

Карма старалась удержать всё в памяти, но информация ложилась неровно. Слишком много нового. Слишком много правил. Слишком много спокойствия в голосах тех, кто всё это объяснял. Чем спокойнее они говорили, тем сильнее хотелось спросить, сколько людей погибло, пока эти правила появились.

На одной из улиц им навстречу прошла группа подростков. Пятеро, может шесть человек, все в одинаковой тренировочной одежде. Один держал руку у груди, будто боялся отпустить что-то невидимое. У другой девушки волосы слегка шевелились, хотя ветра не было. Самый высокий парень шёл в перчатках, и от его пальцев время от времени срывались слабые искры. Никто из сопровождающих не удивился.

Карма проводила их взглядом.

— Они тоже адаптированные?

— Да, — ответила Оливия. — Группа начального контроля. Сегодня у них, скорее всего, теория и малый зал.

— Малый зал — это звучит почти утешительно, — сказал Виктор.

— Лучше малый зал, чем улица, — спокойно ответил парень. — Проявление, случившееся без подготовки, редко заканчивается хорошо.

Карма не спросила, что именно он видел. По голосу было понятно: достаточно.

К концу обхода город стал казаться не меньше, а больше. Сначала он выглядел компактным, но за ровными улицами скрывались сектора, переходы, внутренние дворы, технические входы и лестницы вниз. Р-12 жил не только на поверхности. Под ним, вероятно, находилось ещё что-то — те коридоры, залы, системы проверки, склады, лаборатории или укрытия, о которых новичкам не рассказывают в первый день.

Наконец Оливия остановилась возле развилки.

— Теперь вас разместят.

Виктор сразу посмотрел на Карму.

— Вместе?

— Нет, — сказал парень. — В разных домах. Это стандартное первичное размещение.

— Почему? — спросила Карма.

— Наблюдение проходит точнее, если новички первые сутки находятся отдельно. Кроме того, вам нужно восстановиться без взаимного влияния.

— Мы не влияем друг на друга, — сказал Виктор.

— Вы не можете этого знать.

Ответ был спокойным, но окончательным.

Карма почувствовала раздражение. Не резкое, не вспышкой, а тяжёлое, упрямое. Ей не нравилось, что их разделяют. Не нравилось, что всё уже решено. Не нравилось, что каждое правило здесь звучит так, будто спорить с ним бессмысленно.

Оливия шагнула к Виктору.

— Я провожу вас в жилой сектор Б. Там душ, чистая одежда, место для сна. Если захотите поесть — вас проводят в столовую. Вечером будет короткий опрос, ничего сложного.

— Опрос, — повторил Виктор. — Конечно.

Он посмотрел на Карму. В его взгляде было предупреждение и вопрос одновременно.

— Всё нормально? — спросил он.

Карма хотела ответить честно: нет, ничего нормального. Их впустили в подземный город, проверили без согласия, объяснили, что прошёл месяц, и теперь разводят по разным домам. Но честный ответ ничего бы не изменил, только дал бы сопровождающим ещё один повод записать их реакцию.

— Нормально, — сказала она. — Разберёмся.

Виктор кивнул, но не выглядел успокоенным.

— Если что-то будет не так

— Я найду способ дать знать.

Оливия не перебивала. Парень тоже. Но Карма была уверена: они слушали каждое слово.

Виктор ушёл с Оливией по левой улице. Её звонкий голос ещё какое-то время доносился издалека, объясняя ему что-то про сектор, расписание и правила обращения к дежурным. Потом голоса стихли.

Карма осталась со вторым сопровождающим.

Некоторое время они шли молча. Ей не хотелось первой начинать разговор, но молчание рядом с ним было не спокойным, а плотным. Он двигался размеренно, не оглядываясь, будто точно знал, что она идёт следом. Его костюм не шуршал, шаги почти не звучали. В этом человеке было что-то раздражающе закрытое. Даже Оливия в маске казалась живой, а он — частью системы.

Они свернули на более тихую улицу. Здесь дома были ниже, окна шире, а у подъездов стояли скамейки. На одной из них сидела пожилая женщина и чистила какой-то металлический прибор тонкой щёткой. Она подняла глаза на Карму, задержалась взглядом на её грязной одежде, потом молча вернулась к своему занятию. Чуть дальше мальчик лет десяти рисовал мелом на асфальте круги. Когда Карма проходила мимо, один из кругов сам собой дрогнул и растёкся тонкой линией, хотя ребёнок не касался его рукой.

Карма обернулась.

Мальчик быстро стёр рисунок рукавом.

— Не смотрите так долго, — сказал её сопровождающий.

— Почему?

— Новые люди пугают детей.

— А дети, которые двигают мел без рук, не должны пугать новых людей?

Он чуть повернул голову.

— Вы быстро привыкнете.

Карма усмехнулась.

— Не уверена, что хочу.

— Хотеть необязательно.

Эта фраза окончательно ей не понравилась.

Они подошли к одному из домов. Он выглядел просто: три этажа, светлые стены, широкая дверь, над входом табличка с номером сектора. Внутри пахло чистым бельём и тёплой водой. После лекарственного запаха подземного зала это было почти больно приятно.

— Здесь вы проведёте первые сутки, — сказал он. — Комната на втором этаже. Душ в конце коридора. Одежда будет внутри. Дверь не запирается снаружи, но выход из сектора для вас пока ограничен.

— То есть я могу ходить только там, где мне разрешат.

— Да.

— Вы даже не пытаетесь сделать это менее неприятным.

— Неприятная правда полезнее приятной лжи.

Карма посмотрела на него внимательнее. Маска по-прежнему скрывала лицо, но теперь ей почему-то захотелось узнать, что за ней. Не из симпатии. Из раздражения. Из желания понять, человек перед ней или просто голос Р-12, которому выдали тело.

— Как тебя зовут? — спросила она.

Он остановился у лестницы.

— Это важно?

— Ты знаешь моё имя. Я хочу знать твоё.

Он молчал достаточно долго, чтобы Карма решила: не ответит. Потом всё же сказал:

— Зови меня Стефан.

Голос прозвучал нехотя. Будто имя было не подарком, а уступкой.

Карма повторила его про себя.

Стефан.

Красивое имя. Слишком красивое для человека в закрытом костюме, который говорит правилами и не считает нужным объяснять больше необходимого. Наверное, выдуманное. Здесь вообще всё могло быть выдуманным: имена, должности, дружелюбные голоса, спокойные улицы, даже ощущение безопасности. Новая жизнь требовала новых названий, и Р-12, похоже, умел раздавать их щедро.

— Настоящее? — спросила она.

— Достаточно настоящее.

Они поднялись на второй этаж. Коридор был пустым, светлым и тихим. Стефан открыл дверь в небольшую комнату. Внутри стояла кровать, узкий шкаф, стол, стул и раковина у стены. На кровати лежал аккуратный комплект одежды: серые штаны, футболка, мягкая кофта, бельё, полотенце. Рядом — маленькая упаковка с мылом, зубной щёткой и расчёской.

Карма замерла на пороге.

После дороги всё это казалось почти роскошью. Чистая ткань. Вода. Кровать, на которой можно лечь, не проверяя сначала, не ползает ли рядом что-то в тумане. Но вместе с облегчением пришло другое чувство. Если людям дают чистую одежду и комнату, им легче забыть, что они всё ещё не свободны.

— Через час за вами зайдут, — сказал Стефан. — Если захотите есть, сообщите дежурному на первом этаже. Если станет плохо, нажмите кнопку возле двери. Если проявление начнёт выходить из-под контроля, не пытайтесь скрыть это.

— А если я просто захочу выйти?

— До вечернего допуска — только с сопровождением.

Карма прошла внутрь и коснулась пальцами полотенца. Мягкое. Сухое.

— Виктор будет в порядке? — спросила она, не оборачиваясь.

— Оливия умеет работать с новичками.

— Это не ответ.

— Это лучший ответ, который у меня есть сейчас.

Она повернулась к нему.

— Ты всегда так говоришь?

— Как?

— Будто каждое слово прошло проверку перед тем, как выйти наружу.

Стефан помолчал.

— А вы всегда задаёте вопросы, на которые ещё не готовы услышать ответы?

Карма хотела возразить, но не нашла, что сказать сразу. В этом и была проблема с Р-12. Здесь всё раздражало именно потому, что не выглядело бессмысленным. У каждого правила была причина. У каждого отказа — объяснение. У каждой стены — назначение. И от этого становилось только хуже.

Стефан сделал шаг назад.

— Отдыхайте. Первый день в Р-12 редко бывает лёгким.

— Для вас это звучит как обычная фраза.

— Для нас это обычная фраза.

Он вышел, оставив дверь приоткрытой.

Карма ещё несколько секунд смотрела на пустой проём. Потом подошла и закрыла дверь сама. Щелчка замка не было. Он не соврал: дверь действительно не запиралась снаружи. Но Карма уже понимала, что в Р-12 замки не всегда нужны. Иногда достаточно правил, наблюдения и города, из которого человеку пока некуда идти.

Она сняла грязную куртку и положила её на стул. Ткань была покрыта пылью, пятнами и следами дороги. Карма провела рукой по рукаву и вдруг почувствовала, насколько устала от этого запаха — дыма, сырости, тумана, старого страха. Ей захотелось смыть всё сразу. Не только грязь, но и последние дни. Или месяц. Или сколько бы времени на самом деле ни прошло.

В ванной в конце коридора вода оказалась горячей.

Карма стояла под душем дольше, чем собиралась. Вода стекала по волосам, по плечам, по царапинам, заставляя кожу щипать. Сначала она просто мылась. Потом упёрлась ладонями в стену и закрыла глаза.

Месяц.

Вечный день. Туман. Адаптированные. Арена. Сердце города. Первичная диагностика. Смешанный подтип. Раздельное размещение. Стефан.

Слишком много слов для одного дня. Слишком много новых названий для вещей, которые ещё вчера — или месяц назад — не должны были существовать.

Когда она вернулась в комнату, чистая одежда показалась чужой, но удобной. Карма села на край кровати и прислушалась. За стеной кто-то тихо говорил. В коридоре прошли шаги. Где-то снаружи прозвучал короткий сигнал, после которого город снова стал обычным, ровным, сдержанным.

Она подошла к окну.

Отсюда была видна часть улицы и дальний край арены. Туман висел над крышами, а свет не менялся. Ни вечернего тепла, ни заката, ни обещания ночи. Только бесконечный день, в котором люди построили город и сделали вид, что так можно жить.

Карма подумала о Викторе. О том, как он сейчас, задаёт ли Оливии слишком много вопросов, дали ли ему комнату, злится ли он так же сильно. Потом подумала о Стефане. О его паузе перед именем, о спокойном голосе, о фразе «достаточно настоящее». Он раздражал её. В этом было даже что-то удобное: легче злиться на одного конкретного человека, чем на целый город.

Она решила, что запоминать его не имеет смысла.

Стефан был просто сопровождающим. Человеком в костюме, частью первого дня, одним из тех, кто объясняет правила и исчезает, когда новичок перестаёт быть новичком. Наверняка он не станет важным. Не для неё. Не в этом городе, где каждый уже носит чужие секреты и слишком аккуратно подбирает слова.

Карма отвернулась от окна и села на кровать.

Да, запоминать его не было никакого смысла.

Это была седьмая ложь.

Глава 9

Карма поняла, что браслета нет, когда машинально хотела поправить его, как делала сотни раз раньше, и только потом поняла, что пальцы попали в пустоту. Она стояла посреди небольшого помещения с выданной сумкой у ног, в чужой серой футболке, пахнущей складом, порошком и чем-то металлическим, и смотрела на левое запястье. Кожа там была светлее, тонкая полоска от привычного давления ещё держалась, но самого браслета не было.

Сначала она просто не поверила. Провела пальцами по запястью, будто вещь могла стать невидимой, потом проверила карманы, внутренний шов куртки, боковой отдел сумки. Ничего. Она вспомнила дом Натт, улицу с серым пеплом, кровь гемокинетички, коридор пропускного пункта и не смогла понять, где именно потеряла его. Возможно, он соскользнул ещё там, за пределами Р-12, когда тварь услышала её голос и ушла. Возможно, он лежал сейчас в чьём-то пластиковом лотке между чужими ножами, батарейками, ключами и обрывками старой жизни.

Она ждала, что почувствует злость. Или хотя бы страх. Браслет был последней вещью от матери, последним тёплым доказательством того, что до волны у неё была жизнь, где была усталая пятница, были сообщения без смысла и планы, которые казались важными. Но вместо этого внутри расправилось странное облегчение. Почти физическое. Как будто с запястья сняли не украшение, а тонкий крючок, за который её всё время тянули назад, в дом, в старые голоса, в лица, которые приходилось вспоминать правильно, с болью и благодарностью.

Карма медленно опустила руку. Облегчение было неправильным, и именно поэтому оно оказалось настоящим. Без браслета мысли перестали возвращаться к семье по кругу, перестали цепляться за мамину фразу о вещах, которые должны быть рядом. Она не стала свободной, нет, это было бы слишком красиво и слишком глупо, но в голове появилось место для других целей. Понять, что с ней. Понять, что такое Р-12. Выяснить, почему Виктор так спокойно шёл сюда, будто возвращался не в убежище, а в хорошо знакомую систему. Узнать, как далеко может зайти её голос, прежде чем перестанет быть её.

Она села на край кровати. Матрас был узкий, жёсткий, с больничной чистотой, от которой хотелось не спать, а лежать ровно и не мешать. На стене напротив висела пластиковая панель с тремя кнопками: свет, вызов, блокировка звука. Последняя кнопка ей не понравилась больше остальных. На столе лежала тонкая папка с правилами проживания, стакан, две таблетки в прозрачном блистере и бумажная салфетка с логотипом Р-12. Логотип был сделан так аккуратно, что становилось неприятно: круг, разделённый на двенадцать секторов, и тонкая линия в центре, похожая на иглу.

Карма подтянула к себе свою старую сумку. Та выглядела нелепо в этой стерильной комнате: грязная молния, вытертая ручка. Она расстегнула её и начала выкладывать вещи на покрывало, не торопясь, почти деловито, как разбирала бы материалы дела перед заседанием. Пачка влажных салфеток, уже сухих по краям. Фотография найденная в доме у Натт. Фотография была чуть согнута, на углу засохло что-то бурое, и Карма провела по этому месту большим пальцем, не понимая, хочет стереть пятно или проверить, настоящее ли оно.

Потом появилась серёжка. Карма нашла её тогда в груде камней, в спешке, среди перевёрнутого дома и битого стекла, и была уверена, что это серёжка Тины. Сейчас уверенность осыпалась. У Тины было столько дешёвых украшений, что она сама не помнила половину, а эту Карма могла видеть на ней один раз или вообще придумать, потому что очень нужно было найти хоть что-то, принадлежащее не пустому дому, а живому человеку. Она положила серёжку рядом с фотографией.

Телефон Ника оказался тяжелее, чем она помнила. Разбитый экран, след от удара на углу, чехол с дурацкой наклейкой, которую он приклеил после спора с Тиной и потом принципиально не снимал, хотя наклейка почти сразу начала отклеиваться. Карма нажала кнопку включения, скорее по привычке, чем с надеждой. Экран не загорелся. Она повернула телефон в руках, посмотрела на чёрную поверхность и попыталась вызвать хоть что-нибудь: его голос, его раздражающее ты опять драматизируешь, его запах сигарет, мятной жвачки и дешёвого парфюма, который он покупал в переходе, потому что разницы никто не чувствует, кроме снобов. Ничего.

Не было ни кома в горле, ни дрожи, ни слёз. Перед ней лежали вещи, которые месяц назад могли бы разорвать её на части, а теперь просто занимали место на сером покрывале. Фотография, серёжка, телефон. Улики из дела, в котором пропали все потерпевшие, все свидетели и сам суд.

Где-то глубоко стало больно. Не остро, не по-человечески, не так, как должно болеть от потери. Эта боль была другой, странно глухой. Она родилась не из страха потерять себя и не из ужаса перед тем, что она больше не умеет любить. Карма почти с раздражением поняла, что не боится этого. Потерять себя звучало слишком драматично для человека, который за последние дни приказал твари уйти и смотрел, как человек разлетается от её желания. Боль была из-за другого: из-за того, что старая жизнь оказалась легче, чем ей казалось. Её можно было сложить на покрывало в три предмета, посмотреть на них сухими глазами и убрать обратно. Не потому что они ничего не значили, а потому что значение осталось там, в месяце, который кто-то вырезал из мира. Оно не перешло за ней сюда.

Карма аккуратно вернула вещи в сумку. Фотографию положила между страницами папки с правилами, сама не зная зачем. Серёжку завернула в салфетку. Телефон Ника сунула во внутренний карман, где раньше носила документы. Потом сняла футболку и застыла перед зеркалом.

Зеркало было слишком чистым и, скорее всего, не только зеркалом. Карма посмотрела на своё отражение без особого интереса и только через пару секунд заметила то, что должна была заметить раньше. На коже не было ни одной свежей царапины. Ни одной. Локоть, который она ободрала о бетон, был гладким. Плечо, куда попал осколок, не болело и не имело даже бледного следа. На ребре не осталось синяка от удара в машине. Она повернулась боком, подняла руку, провела пальцами по коже. Никаких шрамов. Её тело выглядело так, будто последние дни оно не проживало, а стирало.

Татуировки тоже изменились. Линии на предплечье, раньше чёткие, тёмные, почти злые, стали мягче, серее, будто краска уходила под кожу и растворялась там без спроса. Карма наклонилась ближе к зеркалу. У неё возникло мерзкое чувство, что тело не лечит себя, а редактирует. Убирает лишнее. Исправляет следы. Стирает всё, что не нужно новой версии.

Она легла на кровать поверх одеяла, не выключая свет. Спать не хотелось, хотя тело должно было требовать отдыха. И именно это вернуло её к вопросу, который зацепился ещё на пропускном пункте. Когда она приказала твари уйти, сон накрыл её сразу, грубо, без предупреждения, как мешок на голову. Тогда она даже не успела испугаться собственной силы. Голос сказал, мир послушался, а потом её выключило. Но с девушкой за пределами Р-12 всё было иначе. Она спасла себя и Виктора, приказала — нет, не приказала, захотела так сильно, что это стало законом, — и усталость не пришла. Не было провала, не было темноты, не было дрожи. Был только звук, кровь, чужое тело, которое перестало быть телом, и её ровное дыхание.

Где проходила грань? В словах? В размере угрозы? В том, кого она трогала — тварь или человека? Или дело было не в силе, а в цене, которую кто-то назначал каждый раз по-разному? Карма закрыла глаза, но мысль продолжала двигаться внутри, как игла под кожей. Если способность забирала силы за один приказ и не забирала за другой, значит, она не была простой. Значит, существовали правила. Плохие, скрытые, чужие правила, и ей придётся понять их раньше, чем Р-12 решит понять их за неё.