Миранда Гриффин- охотница или добыча? Книга 2

---

Я очнулась от запаха дыма и сырой земли.

Голова раскалывалась. Перед глазами всё плыло — оранжевые пятна костра смешивались с чёрными силуэтами деревьев. Мартовский лес дышал влагой и прелью, где-то капало с веток — ночной дождь уже кончился.

Я попыталась подняться — и не смогла. Руки были связаны за спиной, верёвка впивалась в запястья. Тело слушалось плохо, будто налитое свинцом.

*Нужно учиться контролировать сущность, —* пронеслось в голове. *— А не подавлять её. Иначе я всегда буду беспомощной*.

— Не пытайся подняться, — раздался голос из темноты. Низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой. — Ты сильно ударилась головой. Извини за связанные руки — я не знаю, на что ты способна. У тебя вылезли когти, и ты пыталась меня ими поранить. Я не знаю, какой эффект это бы вызвало — порань ты меня. Маркусу сейчас не очень приятно.

Фантом.

Я узнала голос — тот самый, из сада. Тот, кто предлагал мне союз.

Он сидел на бревне по другую сторону костра, и огонь выхватывал его лицо — жёсткое, красивое, опасное.

Я оглядела его, пока он не смотрел (или делал вид). Альфа. Вожак стаи, которому подчинялись десятки оборотней. Легенда — быстрый, как ветер, невидимый, как тень, сильный, как ураган. Он был высок — под метр девяносто, не меньше. Тело — атлетическое, но не перекачанное. Широкие плечи, узкие бёдра, длинные ноги. Кожа — смуглая, оливкового оттенка, как у всех цыган.

Волосы были стянуты в низкий хвост на затылке. Несколько прядей выбились и падали на лицо, обрамляя острые скулы и тяжёлую челюсть.

Глаза — тёмные, почти чёрные, глубоко посаженные — горели внутренним огнём. В них не было жестокости — была власть. Природная, врождённая, не требующая доказательств.

Он был красивым. По-цыгански красивым — той резкой, опасной красотой, от которой женщины теряют голову, а мужчины сжимают кулаки. Высокий лоб, прямой нос с лёгкой горбинкой, полные губы, чуть изогнутые в усмешке. Шрам на левой брови — тонкий, белый, почти незаметный — только добавлял ему шарма.

Но главное было не в лице. Главное было в том, как он двигался — плавно, текуче, как зверь, даже сидя на месте.

Он наклонился и убрал прядь с моего лица.

Я дёрнулась. Успела заметить, как дёрнулся угол его губ.

— Дикая, — сказал он тихо. — *Чяёри* (*милая*).

— О чём ты? — прохрипела я. Губы пересохли. — Что с Маркусом?

— Когда ты сделала вид, что хочешь вырвать его сердце, ты оставила следы от когтей. Они, конечно, сразу зажили, но потом началось заражение твоим ядом. Ядом охотника, — он посмотрел мне в глаза, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. — А ты знала, что твой укус тоже ядовит? Вот такая ты — истинная охотница.

Я похолодела.

Маркус.

Всё это время он молчал. Ни слова. Ни жалобы. Дурак. Вот получит от меня, когда я выберусь из лап Фантома.

— Ты лжёшь, — сказала я, но голос дрогнул.

— Нет, дорогая Миранда Гриффин, — Фантом поднялся, обошёл костёр, остановился надо мной, загораживая свет. — Я не лгу. И я знаю противоядие. Но не скажу тебе о нём, пока ты не станешь на мою сторону. Пока не станешь моей.

— Твоей? — я усмехнулась, хотя внутри всё сжалось. — Я не вещь, чтобы становиться твоей. И у меня есть парень.

— Парень, который довёл тебя до слёз и не помнит тебя, — Фантом присел на корточки, и его лицо оказалось в опасной близости. — Тебе не кажется это странным? Он помнит Кевина, Маркуса — своих братьев. А тебя — нет.

Он подхватил меня под спину и прислонил к дереву — осторожно, почти нежно. Я оказалась сидящей, опёртой о шершавый ствол. Верёвка на запястьях впилась ещё сильнее.

— Что ты хочешь этим сказать? — выдохнула я.

— А то, — он снова убрал прядь с моего лица и взял меня за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Что Кевин лукавит. Он изначально хотел тебя себе. И ни с кем не хотел делиться — ни с Киану, ни с Маркусом. Ты ведь принадлежала ему, конечно, не по своей воле. Подумай, Миранда. Разве ты хочешь быть всегда обманутой? Или ты хочешь, чтобы с тобой считались?

Я молчала.

Внутри всё кипело. Кевин? Неужели? Но слова Фантома падали на подготовленную почву — я и сама чувствовала, что братья что-то недоговаривают.

— Это говорит тот, кто напал на нашу машину, — бросила я, пытаясь взять себя в руки.

— Это был не я, — Фантом покачал головой. — Я лишь спас тебя от последователей Александра. Они проследили за твоим отцом — хотели захватить только тебя. Братья им не нужны. Но я их опередил.

Я посмотрела на него. Тёмные глаза не отводили взгляда. Врёт? Не врёт? В этом лесу, у этого костра, у меня не было способа проверить.

— Подумай, *чяёри*, — сказал он мягко. — Я дам тебе три дня. Побудешь у меня, освоишься. Потом я отпущу тебя к своим. А ты уже задашь им вопросы — какие посчитаешь нужными. Что скажешь на это?

Я закрыла глаза. Голова гудела. Маркус умирает. Киану не помнит меня. Кевин возможно лжёт. И этот мужчина, этот альфа, держит меня в плену — но предлагает выбор.

— Хорошо, — сказала я, открывая глаза. — Я согласна на твои условия. Развяжи мне руки.

Он усмехнулся.

— Не обижайся на меня, но я пока не доверяю тебе. Вдруг ты меня оцарапаешь?

— Или укушу, — огрызнулась я. — Что же ты мне кляп в рот не вставил? Или намордник не надел?

— Я думал об этом, — он наклонился так близко, что я почувствовала жар его тела и запах дыма, кожи и чего-то дикого. — Но мне хотелось слышать твой прекрасный голос. И видеть твои прекрасные губы.

Он улыбнулся. Но улыбка напомнила мне оскал.

В тишине леса послышался топот копыт.

Я повернула голову — насколько позволяли связанные руки. Из-за деревьев выехал всадник на крупном гнедом коне, ведя второго под уздцы.

Мужчина лет сорока — но выглядел на тридцать. Сухой, жилистый, с кожей, обтянутой железными мышцами. Волосы — русые, с проседью на висках — собраны в низкий хвост. Глаза — серые, холодные, как зимнее небо — смотрели без улыбки. На нём была чёрная рубашка, расстёгнутая почти до пояса. На груди, над сердцем, темнела татуировка: волчья голова с оскаленной пастью. Глаза волка были выбиты красной краской — будто живые. Кожа вокруг татуировки покрыта мелкими шрамами — старыми, белыми, как паутина. Поверх рубашки — жилет из тёмной кожи без рукавов, с множеством карманов. Штаны заправлены в высокие сапоги на шнуровке. Пояс широкий, с тяжёлой пряжкой в виде волчьей головы.

— Сокол, — представил его Фантом. — Ты вовремя. Не хотел, чтобы *рай* (*дама*) ждала.

Сокол кивнул — мне, Фантому. Спешился, молча принял поводья.

— Мы что, поедем на одной лошади? — спросила я, округлив глаза.

— Да, — Фантом легко поднял меня на ноги, и я покачнулась — голова закружилась. — Ты будешь сидеть впереди меня. Не бойся, я хороший наездник.

Он помог мне удержать равновесие.

— А руки не развяжешь? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Затекли.

Он молча развязал верёвку на запястьях — и тут же, ловким движением, завязал их снова, но уже спереди.

— Очень мило, — съязвила я. — Какой джентльмен.

— Шутишь? — он поднял бровь. — Значит, не боишься. Молодец, уважаю.

Не успела я ответить, как он подхватил меня за талию и закинул на лошадь, будто пушинку. Я только вскрикнуть успела. Следующим движением он запрыгнул сам, и я оказалась плотно прижата к его груди.

Тело у него было горячим. Очень горячим. Сквозь куртку и свитер я чувствовала жар, будто сидела у печи.

— Такой горячий — вырвалось у меня вслух.

Я не заметила, как сказала это.

Его дыхание коснулось моего уха — обжигающее, сладковато-пряное.

— Это кровь оборотня, — проговорил он тихо. — Мы никогда не мерзнем. Наша кровь всегда горяча.

Мурашки побежали по спине, и я замерла, стараясь не дышать слишком глубоко. —

*Хай*! — крикнул он лошади, и мы двинулись.

---

Поместье Фантома оказалось не тем, что я ожидала.

Мы въехали в большую деревню, окружённую невысоким частоколом. Дома — деревянные, резные, с цветными ставнями. Улицы — широкие, но сейчас раскисшие от мартовской грязи. Между домами сушилось бельё, бегали дети, женщины в длинных юбках переговаривались у колодцев.

Дом альфы стоял в центре — просторный, но не роскошный. В отличие от каменных особняков вампиров, здесь пахло деревом, травами и дымом. Мебель из тёмного дуба — грубая, но добротная. Столы массивные, со следами ножей и кружек. Лавки широкие, покрытые шкурами. Стены деревянные, тёмные, с резными узорами: солнца, луны, волки, всадники.

В углу — большая печь, изразцовая, с лежанкой, на которой кто-то оставил вышитую подушку. На полках — глиняная посуда, медные кувшины, связки сушёных трав. В очаге горел огонь — не камин, а настоящий очаг, как в старину, с котлом на крюке.

Фантом ввёл меня в дом, подсадил на тёплую лежанку печи, а сам — быстрым движением — закинул мои связанные руки себе за спину. Я оказалась в ловушке, прижатая к нему грудью.

— Наконец-то мы одни, — его голос стал ниже. Глаза потемнели. — Я всю дорогу хотел это сделать.

Он резко поцеловал меня.

Я дёрнулась — всем телом, пытаясь отстраниться, но он держал крепко. Его язык скользнул по моим губам, пытаясь проникнуть внутрь, и тогда я сделала единственное, что пришло в голову.

Я укусила его за нижнюю губу.

Прокусила до крови.

И только тогда вспомнила — мой яд. Слюна охотника.

Он замер.

Тело напряглось, дыхание сбилось. А потом он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза — и засмеялся. Низко, хрипло, почти безумно.

— Теперь я в твоей власти, — выдохнул он. — Теперь моя жизнь принадлежит тебе. — Он тяжело дышал, и я чувствовала, как колотится его сердце — слишком быстро для оборотня. — У меня неделя.

— Ты сам виноват, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я не давала разрешения целовать себя. Расскажи мне о противоядии.

Я всё ещё была в ловушке — его руки сцеплены у меня за спиной, мои прижаты к его пояснице. Он не отпускал.

— Так глупо попасться, — прошептал он. — Неа. Пока не скажу.

Он резко отпустил меня, вытащил из кармана нож и одним движением разрезал верёвки на моих руках. Я не ожидала — дёрнулась и порезала запястье. Тонкая алая полоска выступила на коже.

Он поймал мою руку раньше, чем я успела отдёрнуть. Опустил голову и поцеловал запястье — сначала одно, потом другое. Губы у него были горячими и влажными от крови.

— Прости за эту неприятность, — сказал он, отпуская меня.

Отошёл к столу, сел на лавку, провёл рукой по лицу — устало, будто только что вернулся с боя. Потом посмотрел на меня.

— Чай будешь? — спросил просто, будто не поцеловал меня насильно минуту назад. Будто не яд охотника сейчас разливался по его крови.

А за окном капало с крыш, и мартовский вечер опускался на цыганскую деревню — сырой, холодный, полный запахов земли и близкой беды.

---

Чай.

Он сидел за массивным дубовым столом и смотрел на меня так, будто ничего не случилось. Будто минуту назад не впивался в мои губы, не ловил мои руки, не смеялся над собственной смертью.

— Буду, — ответила я, потому что горло пересохло, а голова всё ещё кружилась.

Он кивнул, поднялся, достал с полки два глиняных кувшина и заварной чайник. Движения были плавными, почти ленивыми — хищник, который позволяет себе расслабиться, но в любой момент готов рвать глотку.

Я осторожно слезла с печи. Ноги дрожали. Слабость после сонного яда и удара всё ещё держала меня, но я не хотела сидеть перед ним как беспомощный птенец.

— Сядь, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты еле стоишь.

— Я постою.

— *Чяёри*, — он повернулся, и в его тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на усталость. — Я не враг тебе. Пока. Не заставляй меня жалеть, что я развязал тебе руки.

Я скрестила руки на груди — демонстративно, хотя внутри всё дрожало. Села на лавку напротив него.

Он поставил передо мной кружку — грубую, глиняную, с выжженным узором волчьей головы. Разлил чай. Тёмно-коричневый, почти чёрный, пахнущий травами и мёдом.

— Пей, — сказал он. — Это не отрава. И не сонное зелье. Обычный чай из кипрея и душицы. Моя бабка так заваривала.

Я взяла кружку. Глина обжигала пальцы, но я не отпускала. Сделала маленький глоток. Горьковато, сладко, тепло разлилось по горлу.

— Говори, — сказала я, ставя кружку. — Противоядие. Что за неделя? И почему я должна тебе верить?

Фантом откинулся на спинку лавки, положил руки на стол — сильные, смуглые, с тонкими шрамами на костяшках. Он смотрел на меня долго, изучающе, как на карту, по которой предстоит идти.

— Твой яд, — начал он медленно, — не убивает сразу. Он распространяется по крови, замедляет регенерацию, вызывает лихорадку и паралич. У оборотня — неделя. У вампира — три дня. У ведьмы— сутки. Противоядие существует, но оно... специфическое.

— Какое?

— Кровь того, кто укусил, — он посмотрел мне в глаза. — Твоя кровь. Смешанная с кровью того, кому нужна помощь. В определённой пропорции, с добавлением горной полыни и мёда диких пчёл.

Я замерла.

— То есть ты умрёшь, если я не дам тебе своей крови?

— Через неделю — да, — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Если, конечно, ты не решишь меня добить раньше.

— А Маркус?

— Маркус умрёт через три дня, — Фантом пожал плечами. — Если ты не вернёшься к нему вовремя. Поэтому, *чяёри*, я и дал тебе три дня. На раздумья. На вопросы. На то, чтобы ты сама решила, кому верить.

Я сжала кружку так, что побелели костяшки.

— Ты специально рассчитал. Чтобы я оказалась перед выбором.

— Я тебя не похищал, — его голос стал твёрже. — Я спас тебя от людей Александра. Они бы пытали тебя. Забрали бы твою кровь, может быть, всю. А меня ты укусила сама — по собственной воле.

— Ты поцеловал меня насильно!

— Поцеловал — да, — он не отвёл взгляда. — Захотел — плохо? Может быть. Но языком в рот я не лез. Ты сама открыла рот, когда хотела укусить.

Я вспыхнула.

— Ты провоцировал меня!

— Да, — согласился он с пугающей простотой. — Потому что мне нужно было, чтобы яд попал в мою кровь. Чтобы ты поняла — я не враг. Если бы я хотел тебе зла, разве я позволил бы себя укусить? Разве я дал бы тебе такое оружие против себя?

Я замолчала.

Логика была безупречной. И от этого становилось только страшнее.

— Чего ты хочешь на самом деле? — спросила я тихо. — Не от меня. От жизни. От всего этого?

Фантом долго молчал. Потом поднялся, подошёл к очагу, подбросил дров. Огонь взметнулся, осветил его лицо — молодое, красивое, но с глазами старого волка.

— Я хочу, чтобы моя стая жила в мире, — сказал он, не оборачиваясь. — Вампиры и охотники воюют тысячи лет. Нас, оборотней, вечно втягивают в их разборки. Александр Донариус убил моего отца, потому что тот отказался отдать ему земли в горах. Совет вампиров считает нас грязью под ногтями. Твои братья Донариусы, — он усмехнулся, — они другие. Но их слишком мало.

Он повернулся ко мне. Огонь плясал в его глазах.

— Когда я узнал, что есть истинная охотница — не натренированная, не воспитанная в ненависти, а рождённая такой Я понял: это шанс. Не для меня одного. Для всех.

— Ты хочешь использовать меня как оружие.

— Я хочу, чтобы ты стала мостом, — он шагнул ко мне, остановился в двух шагах.

— Ты — охотник и вампир одновременно. Твоя кровь убивает и исцеляет. Твоя воля может изменить правила. Но если ты останешься с братьями Донариусами — они сделают тебя своей пешкой. Как твоего отца заточили. Как твою мать убили. — Ты ничего не знаешь о моей матери.

— Элизабет Ван Хельсинг, — тихо сказал он. — Убита в своём доме, когда тебе был год. Каштановые волосы, зелёные глаза. Любила петь по утрам. Боялась пауков. Я знаю, потому что мой дед был её другом. И он сказал, что она никогда не хотела войны. Только покоя.

У меня перехватило дыхание.

— Откуда...откуда ты знаешь такие подробности?

— Потому что мы, цыгане, помним, — Фантом опустился на корточки передо мной, оказавшись ниже, глядя снизу вверх. — Мы не записываем нашу историю в книги. Мы поём её. И твоя мать была героиней одной из наших песен. «*Девушка с зелёными глазами, что полюбила вампира*».

Слёзы защипали глаза.

— Прекрати, — прошептала я.

— Что?

— Прекрати говорить так, будто ты заботишься. Будто тебе не всё равно.

Фантом медленно поднялся. Посмотрел на меня сверху вниз.

— Мне не всё равно, — сказал он. — Потому что если ты умрёшь — умру и я. Через неделю. Твоя кровь течёт во мне, как отрава. И ты единственная, кто может меня спасти. Эгоистично? Да. Но я не святой.

Он отошёл, сел напротив.

— Три дня, — повторил он. — Ты будешь здесь. Увидишь, как живёт моя стая. Поговоришь с теми, кто знал твою мать. А потом — решение.

Я смотрела на него, на его седые пряди в чёрных волосах, на шрам на брови, на татуировку волчьей головы, видневшуюся из-под ворота рубашки. На его красивое, опасное лицо, которое не врало — сейчас, в свете огня.

— И если я решу не давать тебе противоядие? — спросила я. — Если я уйду и позволю тебе умереть?

Он усмехнулся. Грустно.

— Ты не позволишь, — сказал он. — Потому что тогда ты ничем не будешь отличаться от Александра. А ты, Миранда Гриффин, не такая.

Он встал, взял с полки ключ, бросил его на стол передо мной.

— Комната наверху, вторая дверь направо. Можешь запереться изнутри. Можешь не запираться — я не войду без стука. Утром позавтракаем. А сейчас — отдыхай.

Я взяла ключ. Холодный, тяжёлый, с резной головой волка.

— Спасибо, — сказала я через силу.

— Не за что, — он кивнул. — Ещё поговорим.

Я поднялась. Ноги слушались лучше — чай согрел и вернул немного сил. Не глядя на него, я направилась к лестнице в углу комнаты.

На первой ступеньке остановилась.

— Фантом.

— М?

— Твоё настоящее имя. Как тебя зовут?

Тишина. Потрескивал огонь.

— Драгош, — сказал он наконец. — Драгош Петреску. Но никто не называет меня так уже тысячи лет.

— Драгош, — повторила я, пробуя имя на вкус. — Спокойной ночи.

— *Сана тачья, чяёри*, — ответил он тихо. — Здоровья тебе, милая.

Я поднялась по скрипучим ступеням.

В комнате пахло сушёной лавандой и деревом. На кровати — шерстяное одеяло, расшитое цыганскими узорами. У окна — глиняный кувшин с водой.

Я заперла дверь на ключ. Прислонилась лбом к холодному стеклу.

Снаружи опускалась мартовская ночь. Где-то лаяли собаки, кричала ночная птица.

*«Кевин лжёт? Киану не помнит? Маркус умирает? А я — я здесь, у оборотня, который предлагает мне правду»*.

Я посмотрела на свои руки. На порез на запястье — уже затянувшийся, вампирская регенерация работала.

Завтра начнутся три дня.

Три дня, чтобы решить — кому верить.

И кого спасать.