Миранда Гриффин- охотница или добыча? Книга 2

— Да он не знает о ней, — возразил лорд Эдмунд. —И он в темнице Александра — там же, где когда-то держали неподалеку Киану.

— Александр заточил его двадцать восемь лет назад,— добавила Матушка Катарина. — После того как убил возлюбленную Алистера — настоящую мать Миранды, истинную охотницу. Алистер хотел спасти свою семью. И заплатил за это.

— Он древний, — сеньор Хавьер постучал пальцами по столу. — Сильный. Опытный. Если мы освободим его и предложим союз...

— Он откажется, — сказал сэр Роджер. — Алистер ненавидит совет. И он ненавидит Александра — за то, что тот убил его истинную.

— Не только, — поправила Матушка Катарина. — Александр сказал Алистеру, что их дочь тоже мертва. Что Миранду убили в младенчестве, потому что она была опасна. Двадцать восемь лет Алистер жил с этой ложью.

— И теперь он узнает, что его дочь жива,от нас— закончил лорд Эдмунд. — И что она убила Александра. Как вы думаете, он обрадуется?

— Он не поверит, — сказал Массимо, и все замолчали.

Он поднялся.

— Александр был мастером лжи. Он убедил Алистера, что Миранда мертва. Убедил, что её мать предала его. Убедил, что друг детства — враг. Алистер ничего не знает о дочери. Кроме того, что её больше нет.

— Ты хочешь сказать... — начала леди Изабель.

— Я хочу сказать, что Алистер будет сопротивляться, — перебил Массимо. — Он не поверит нам. Он подумает, что это очередная ловушка Александра, очередная игра.

— А если мы покажем ему доказательства? — спросила Мадам Ирина.

— Какие? — Массимо повернулся к ней. — Фотографии? Видео? Кровь? Он захочет увидеть её сам. Потрогать. Убедиться.

— Тогда пусть увидит, — сэр Роджер скрестил руки на груди. — Приведём её сюда.

— Она не придет, — сказал Массимо. — Она слишком умна. И у неё есть защитники — Кевин, Маркус, её друзья-люди. Мы не можем пока напасть на них в открытую, будет война.

— Тогда мы приведём к ней Алистера, — подал голос барон Фридрих. — Отвезём в поместье Кевина. Или куда-то ещё, на нейтральную территорию.

Массимо кивнул.

— Это единственный вариант, — сказал он.

— Я голосую за освобождение Алистера, — сказала Матушка Катарина. — Он заслужил шанс.

— Я тоже, — Мадам Ирина кивнула.

— За, — сеньор Хавьер улыбнулся.

— Воздерживаюсь, — барон Фридрих скрестил руки.

— Против, — сэр Роджер стукнул кулаком.

— Против, — леди Изабель покачала головой.

— Воздерживаюсь, — лорд Эдмунд хрустнул пальцами.

Четыре за. Два против. Два воздержались.

Массимо посмотрел на сэра Роджера. Тот не отвёл взгляда.

— Решение принято, — сказал Массимо. — Алистера освобождают. Сегодня.

— Кто пойдёт в темницу? — спросила леди Изабель.

Массимо медленно поднялся.

— Я, — сказал он.

---

Темница.

Темница Александра находилась глубоко под Цитаделью — туда, где кончался камень и начиналась тьма.

Три тысячи лет здесь томился Киану.

Двадцать восемь лет — Алистер Розариус.

Массимо шёл по коридору один. Факелы не горели — он не нуждался в свете. Ступени уходили вниз, петляли, сужались. Стены были влажными, холодными — с них капала вода, и капли падали в тишину, как удары метронома.

Он остановился перед тяжёлой железной дверью.

Замков было три. Ключи от них хранились у разных членов совета. Массимо достал из кармана три связки — у него были копии.

Он знал, что совет запретил бы ему брать оригиналы. Поэтому он не просил.

Первый замок щёлкнул.

Второй.

Третий.

Дверь открылась с протяжным скрипом, как будто сама тьма не хотела впускать гостя.

Массимо шагнул внутрь.

---

Камера была маленькой — три шага в длину, два в ширину. Каменный пол, каменные стены, каменный потолок. Ни окна, ни двери, кроме той, что вела наружу. В центре — каменный саркофаг. Тяжёлая крышка была сдвинута. Внутри, на чёрном бархате, лежал он.

Алистер Розариус.

Древний вампир. Ровесник Александра. Тот, кто жил четыре тысячи лет — и двадцать восемь из них провёл в этом каменном мешке, прикованный к смерти, но не мёртвый.

В его груди, прямо в сердце, был вбит осиновый кол. Не простой — с вкраплениями серебра, с рунами, которые выжгли на дереве ведьмы Морганы. Кол парализовал тело, останавливал время, замораживал сознание в бесконечном, мучительном полусне.

Алистер не старел. Не умирал. Не жил.

Он просто был.

Волосы — длинные, седые, разметались по бархату, как паутина. Кожа — белая, прозрачная, сквозь неё просвечивали синие вены. Лицо — красивое, даже спустя двадцать восемь лет паралича. Высокие скулы, прямой нос, тонкие губы. Когда-то он был похож на Миранду — те же глаза, тот же разрез губ.

Сейчас глаза были закрыты.

Массимо подошёл к саркофагу. Положил руку на кол.

— Алистер, — сказал он. — Я пришёл освободить тебя.

Никакой реакции.

— Твоя дочь жива, — продолжил Массимо. — Миранда. Она выросла. Ей двадцать девять лет. И она убила Александра.

Тишина.

Потом — движение.

Пальцы Алистера дрогнули. Сначала левой руки. Потом правой. Веки затрепетали — и открылись.

Глаза. Зелёные. Как у Миранды. В них — тьма двадцати восьми лет забвения, медленно уходящая, как туман.

— Лжёшь, — голос — хриплый, севший, почти нечеловеческий. — Александр убил её. В младенчестве.

— Александр солгал, — Массимо взялся за кол обеими руками. — Он хотел, чтобы ты страдал. Чтобы ты знал: ты потерял всё. Но ты потерял не всё.

— Откуда мне знать, что ты не лжёшь?

— Увидишь сам, — Массимо рванул кол.

Дерево заскрипело. Ржавчина? Нет. Это стонал Алистер. Кол выходил из тела медленно, сантиметр за сантиметром, и каждый сантиметр был пыткой. Древний вампир закричал — глухо, сдавленно, как сквозь вату.

Кровь хлынула из раны — чёрная, густая, с серебряными искрами. Она залила бархат, закапала на каменный пол, зашипела, как вода на раскалённой сковороде.

Массимо выдернул кол до конца.

Алистер сел.

Впервые за двадцать восемь лет.

Его тело ломало — суставы хрустели, мышцы сводило судорогой, он опёрся на край саркофага, чтобы не упасть.

— Где она? — прохрипел он. — Где моя дочь?

— В безопасности, — ответил Массимо. — Пока что. Но это ненадолго.

Он протянул руку.

— Вставай, Алистер Розариус. Миранда ждёт тебя.

Алистер посмотрел на его руку.

Потом — в глаза.

Зелёные встретились с зелёными.

— Если ты лжёшь, — сказал Алистер, — я вырву твоё сердце. Медленно. Так, чтобы ты чувствовал каждую секунду.

— Справедливо, — кивнул Массимо.Алистер взял его за руку.

Поднялся.

---

После совета.

Совет разошёлся.

Массимо остался один в пустом зале.

Он подошёл к креслу Александра — пустому, с гербом Донариусов на спинке. Провёл пальцем по резьбе, по чёрному дереву, по золотой инкрустации.

— Ты был слаб, Александр, — сказал он пустоте. — Ты хотел медленно убить её. А я сделаю её союзником. И тогда никто — ни совет, ни старейшины, ни боги — не укажут мне, что делать.

Он провёл рукой по волосам — поправил идеальную укладку, хотя она и так была безупречна. Хей энд карт держался даже после спуска в темницу.

— Миранда Гриффин, — прошептал он. — Ты даже не представляешь, как я жду нашей встречи.

Он улыбнулся.

Впервые за триста лет.

Улыбка была холодной, как океанская вода.

Волны бились о скалы внизу.

Ветер завывал в бойницах.

Совет теней закончился.

Началась охота.

---

Перед дорогой.

Фургон растаял в снежной пелене.

Я стояла у окна, пока белая точка не слилась с горизонтом. Кэролайн махала мне до последнего — её светлые волосы развевались на ветру, и даже сквозь расстояние я чувствовала её улыбку. Лидия сидела рядом, прижимая к груди розовую косметичку. Томас за рулём — напряжённый, с застывшим лицом. Демиан на пассажирском — он смотрел прямо перед собой, но я знала: он видел меня. Он всё видел.

*«Если что-то пойдёт не так — звони»*.

Я сжала телефон в кармане. Экран был тёплым от моей ладони.

Пустота в груди разрасталась, как чёрная дыра. Друзья уехали. Я осталась одна в этом огромном холодном поместье с двумя древними вампирами, которые когда-то сделали мне больно, а теперь пытались искупить вину.

— Не грусти, — голос прозвучал над самым ухом. — Они вернутся.

Я вздрогнула так сильно, что чуть не выронила телефон. Сердце подпрыгнуло к горлу, и я резко обернулась.

Кевин стоял в двух шагах — бесшумный, как тень. Светлые волосы чуть влажные, серая рубашка с закатанными рукавами открывает предплечья с тонкими венами. Он улыбался — мягко, виновато, будто кот, который стащил со стола рыбу и теперь делает вид, что ничего не случилось.

— Ты как ниндзя подкрался, — выдохнула я, прижимая руку к груди. Сердце всё ещё колотилось. — Я даже не слышала. Это зелье Сони, наверное, подавляет мои способности процентов на семьдесят пять. И прыгает. Я как нестабильный подопытный экземпляр.

Я улыбнулась — криво, но искренне.

— Ну ты накручиваешь себе, — Кевин подошёл ближе, встал рядом у окна. Его плечо почти касалось моего.

— Ага, — я повернулась к нему, прищурилась. — И веду себя, как маленькая колючка. Ты ведь так меня назвал.

Кевин закатил глаза — так театрально, что я чуть не рассмеялась.

— Ну всё, теперь ты будешь мне это постоянно напоминать.

— Ну да, — я скрестила руки на груди. — А я же не называю тебя сытым котом.

— Кем? — он удивился по-настоящему — брови взлетели вверх, глаза округлились. — Почему сытым котом?

— Потому что у тебя иногда улыбка... ну, как у сытого кота, который наелся сметаны и теперь довольно жмурится.

Я расхохоталась. Во весь голос, запрокинув голову. Мне было смешно до боли в животе — видеть его обиженное, ничего не понимающее лицо. Светлые брови сошлись к переносице, губы сжались в тонкую линию, но глаза — серые, холодные обычно — сейчас смеялись.

— Миранда, не смешно, — попытался изобразить серьёзность Кевин.

Но у него не получилось. Уголки губ дрогнули, потом поднялись, и он рассмеялся вместе со мной — тихо, сдержанно, но искренне.

Я согнулась пополам, умирая от смеха. Слёзы выступили на глазах, и я вытирала их тыльной стороной ладони, но ничего не помогало. Кевин стоял рядом, покачивая головой, но улыбка не сходила с его лица.

— А ну иди сюда, маленькая колючка, — сказал он вдруг и потянулся ко мне.

Я не успела увернуться.

Его пальцы впились мне в бока — щекотно, неожиданно, и я взвизгнула, отпрыгивая в сторону.

— Ах ты сытый кот! — закричала я, уворачиваясь от его рук. — Не смей!

— Поймаю тебя, — он шагнул следом, но я уже нырнула за кресло.

Мы носились по гостиной, как бесившиеся подростки. Я перепрыгивала через пуфики, уворачивалась от его хватающих рук, хохотала так, что, наверное, слышно было на всей территории поместья.

Кевин почти поймал меня у камина — его руки сомкнулись на моей талии, но я извернулась, проскользнула под локтем и выскочила к дверям.

— Не уйдёшь! — он рванул за мной.

Я выбежала в коридор — и врезалась в Маркуса.

Он стоял посреди коридора, замерший, с полуоткрытым ртом. В руке — чашка кофе, которая чудом не расплескалась. Тёмные волосы сегодня были зачёсаны назад, открывая высокий лоб и острые скулы. На нём — чёрная водолазка, обтягивающая широкие плечи, и серые брюки.

Он смотрел на меня — раскрасневшуюся, задыхающуюся от смеха, с мокрыми от слёз глазами — и в его взгляде было что-то тёплое, почти нежное.

— А мне какую кличку придумала? — спросил он, приближаясь. — Не помешал?

— Нет, не помешал, — я выпрямилась, пытаясь отдышаться. — И нет, я ещё не придумала.

Кевин вышел из гостиной, остановился рядом. Его рука всё ещё лежала на моём плече — тяжёлая, тёплая.

— Ты ещё ей не сказал? — спросил Маркус, глядя на брата.

— Как раз собирался, — Кевин убрал руку.

— Сказал что? — я переводила взгляд с одного на другого. Сердце всё ещё колотилось — но теперь не от смеха. Что-то в их лицах изменилось. Маркус — серьёзный, даже торжественный.

Кевин — мягкий, но с той решимостью, которую я видела, когда он принимал важные решения.

Кевин повернулся ко мне.

Взял меня за руки.

Я напряглась — не от страха, от неожиданности. Его пальцы были прохладными, но не холодными. Он сжал мои ладони осторожно, будто боялся сломать.

— Мы сегодня поедем в лабораторию, — сказал он. — К Киану.

Сердце пропустило удар.

— Что? — выдохнула я.

— Сегодня?

— Сегодня, — подтвердил Маркус. — Время пришло.

— Ты готова? — спросил Кевин, глядя мне в глаза.

Я не могла говорить. Горло сдавило спазмом. Внутри всё взорвалось — радость, страх, надежда, отчаяние. Три недели я ждала этого момента. Три недели, просыпаясь и засыпая с мыслью о нём. Три недели, когда я училась жить заново, чтобы встретить его достойно.

Я вырвала руки из его ладоней.

Потом схватила обоих братьев — одного за локоть, другого за запястье — и притянула к себе.

Поцеловала Кевина в щёку — быстро, по-дружески. Он замер на секунду, потом его уши порозовели.

Потом — Маркуса. Тоже в щёку. Его кожа была прохладной, гладкой, и на секунду мне показалось, что он перестал дышать.

— Ну тогда что мы тут стоим? — я отпустила их и отступила на шаг. Голос дрожал, но я улыбалась — широко, по-настоящему, впервые за долгое время.

— Едем!

— Едем, — сказал Кевин, и в его глазах зажглись искры.

— Едем, — повторил Маркус, но добавил тише: — Ты точно готова?

— Как никогда, — ответила я.

Кевин посмотрел на часы — старые, механические, на кожаном ремешке.

— Выедем ночью, — сказал он. — Меньше свидетелей. А пока... отдохни.— Хорошо, — я кивнула. — Я ждала почти три недели. Потерплю ещё несколько часов.

Мы разбрелись по комнатам.

Но я не могла усидеть на месте.

Час я провалялась на кровати, глядя в потолок.

Потом встала. Прошлась по комнате — от окна до двери, от двери до окна. Села. Встала. Опять прошлась.

Нервы шли по коже мурашками, в животе порхали бабочки — или не бабочки, а целый рой шмелей.

Я не выдержала.

Накинула пальто — длинное, тёплое, чёрное, которое Кевин купил мне на прошлой неделе — и вышла в коридор.

Ноги привели меня в зимнюю оранжерею.

Она была огромной — стеклянная крыша, стеклянные стены, а внутри — лето. Пальмы, фикусы, орхидеи, какие-то лианы, спускающиеся с потолка. И розы. Много роз. Алые, белые, розовые, жёлтые — они цвели даже зимой, под искусственным солнцем, которое Кевин установил за огромные деньги.

Тепло обволокло меня, как одеяло. Пахло землёй, цветами и чем-то сладким — мёдом, что ли.

Я пошла между рядами, касаясь пальцами лепестков. Мои розы. Кевин посадил их для меня — тридцать кустов, по числу лет, которых я уже почти прожила.

— Прекрасны, не правда ли?

Я вздрогнула.

Резко обернулась.

За моей спиной стоял мужчина.

Он был высоким — под метр девяносто, не меньше. Волосы — чёрные, длинные, распущенные по плечам — падали на лицо, закрывая половину. Но даже сквозь пряди я видела: он красив. Опасной, животной красотой.

Лицо — смуглое, с острыми скулами и тяжёлой челюстью. Нос — прямой, с лёгкой горбинкой. Губы — полные, чуть изогнутые в лёгкой улыбке. Глаза — чёрные, глубокие, как омуты. Они блестели в искусственном свете, и в них не было холода — только жар. Скрытый, подавленный, но ощутимый.

Тело — атлетическое, широкие плечи, узкие бёдра. Он был одет в простую чёрную рубашку с длинными рукавами, закатанными до локтей — открывались предплечья с тёмными волосами и старой татуировкой: волчья голова с оскаленной пастью. Рубашка была расстёгнута на три пуговицы — виднелась смуглая грудь с едва заметными шрамами. Чёрные брюки, мягкие сапоги без каблука.

На шее — тонкий кожаный шнурок с небольшим амулетом: волчий клык.

Он улыбался. Белые зубы, острые клыки — длиннее человеческих, но не как у вампиров. Другие. Звериные.

— Извините, не хотел напугать, — сказал он. Голос низкий, бархатистый, с лёгкой хрипотцой. — Я садовник. Фантом. Кевин нанял меня ухаживать за розами.

— Садовник? — я расслабилась чуть-чуть. — Я не видела вас раньше.

— Я работаю по ночам, —хотя сейчас не ночь заметила я,он сделал шаг ближе, указывая на куст за моей спиной. — Вот, посмотрите на эту. Уникальный сорт. Кевин привёз его из Японии.

Я повернулась.

Роза была необычной — лепестки цвета индиго, с серебристой каймой по краям. Она будто светилась изнутри, и я не удержалась — наклонилась, чтобы вдохнуть аромат.

— Невероятно, — выдохнула я.

Фантом подошёл совсем близко. Я не слышала его шагов — он двигался бесшумно, как зверь в лесу. Теперь он стоял за моей спиной, почти вплотную. Я чувствовала его тепло — он был горячим, живым, не как вампиры.

— Прекрасно, не правда ли? — его голос прозвучал над самым ухом.

Я кивнула, не оборачиваясь.

Он втянул воздух ноздрями — медленно, глубоко. Я слышала это — шумный вдох, от которого у меня побежали мурашки по спине. Он нюхал меня.

Не смотрел — нюхал.

И замер.

Внутри Фантома всё перевернулось.

Она пахла не вампиром. Не оборотнем. Не человеком в чистом виде. Её запах был — неописуемым. Сладким, терпким, древним. Он ударил в голову сильнее любого зелья, заставил сердце — то, которое он считал мёртвым уже тысячи лет — биться чаще.

*«Что это?»* — подумал он. *«Почему я чувствую её? Почему так сильно?»*

Он был древним. Очень древним. Древнее, чем Кевин и Маркус вместе взятые. Он видел империи, которые рождались и умирали. Он пережил войны, чуму, голод. Он забыл, что такое страх. Забыл, что такое желание. Забыл, что такое — терять контроль.

Но сейчас — сейчас он хотел её.

Не просто хотел — жаждал. Как воздуха. Как крови. Как свободы.

Желание ударило в пах, и он стиснул зубы, сдерживаясь. Когти выросли на секунду — он спрятал их, сжав кулаки. Глаза зажглись жёлтым — вертикальные зрачки сузились, как у хищника перед прыжком.

*«Убить её. Поцеловать. Овладеть. Защитить. Съесть»*.

Мысли мешались, рвались, путались. Он не понимал, что с ним происходит. Он не чувствовал ничего подобного с тех пор, как... с тех пор, как он был человеком.

— Прекрасно, — повторил он, и голос его сел — стал ниже, хриплее.

Она обернулась.

Он исчез.

---

Я повернулась, чтобы ответить садовнику — и никого не увидела.

Пусто.

Только розы, пальмы и искусственное солнце.

— Странный тип, — пробормотала я, пожимая плечами.

Но внутри всё дрожало. Что-то было в этом мужчине — что-то знакомое и пугающее одновременно. Я не понимала, что именно. Из-за зелья Сони я не чувствовала чужих сущностей. Он мог быть кем угодно — вампиром, оборотнем, ведьмой — я бы не отличила.

— Ладно, — сказала я себе. — Пора собираться.

Я вышла из оранжереи и направилась в свою комнату.

Вечер наступил быстро. Потом ночь. И мы поехали.

Лаборатория находилась в трёх часах езды от поместья. Старая заброшенная психбольница в глубине леса

— Кевин сказал, что местные обходят её стороной, потому что верят в привидения. Настоящая причина была другой: там, в подвале, спал Киану.Кевин сел за руль — чёрный внедорожник с тонированными стёклами. Маркус — на пассажирское сиденье. Я — на заднем, одна.

Первые два часа мы ехали молча. Снег падал за окнами, фары выхватывали из темноты сосны, берёзы, редкие дома. Я смотрела на дорогу и считала километры.

Когда оставался час езды, я не выдержала.

— Остановите, — сказала я. — Пожалуйста.

— Что случилось? — Кевин посмотрел на меня в зеркало заднего вида.

— Мне нужно... я хочу немного времени. Собраться с мыслями.

Он кивнул, свернул с трассы. Впереди засветилась вывеска придорожного кафе — «Уютный уголок», надо же, как то заведение, где я работала под именем Мия. Только это была сетевушка, без души, без воспоминаний.

— Дайте мне полчаса, — попросила я. — Посидите в машине. Я хочу побыть одна.

— Мы будем следить, — сказал Маркус. — Если что — зови.

Я вышла из машины.

Снег скрипел под ногами. Холод обжигал щёки, но мне было всё равно. Я толкнула дверь кафе — звякнул колокольчик.

Внутри было пусто.

Пластиковые столы, дешёвые скатерти в клетку, запах жареного масла и кофе, который варился неизвестно сколько. За стойкой дремала женщина в фартуке — седая, уставшая, с сигаретой в руке, которую она не решалась зажечь.

— Пиво можно? — спросила я.

— Светлое, тёмное? — она даже глаз не открыла.

— Светлое.

— Картошка есть, сосиски жареные. Что закажите?

— Да, картошку фри и сосиски. — я полезла в карман за деньгами.

— После еды принесёшь. Садись.

Я заняла столик у окна.

Вымыв руки в туалете — тесном, грязном, с облупившейся краской. Посмотрела на себя в зеркало — белое лицо, белые волосы, зелёные глаза. Чужая.

Вернулась за столик. Пиво уже стояло — пинта, холодное, с каплями воды на стекле.

Я выпила залпом. Половину. Потом вторую.

Пустота в груди стала теплее.

— А вы оказывается простая девушка, — раздался голос напротив.

Я подняла глаза.

За моим столиком сидел мужчина.

Я не слышала, как он подошёл. Не слышала, как сел. Он появился из ниоткуда, как привидение — и от этого мне стало не по себе.

Он был итальянцем — это чувствовалось сразу. В манере сидеть, в том, как он поправил воротник рубашки, в лёгком акценте, который проскальзывал, когда он говорил.

Волосы — тёмно-русые, почти каштановые, коротко выбриты на висках, но на макушке длиннее — уложены в лёгкий творческий беспорядок, будто он только что провёл рукой по голове после важной встречи. Пряди чуть спадают на лоб, открывая высокий лоб и острые скулы.

Глаза — зелёные. Холодные. В них не было ни тепла, ни жестокости — только пустота. Такая, какая бывает у людей, которые слишком долго живут и слишком много видели.

Нос — прямой. Губы — тонкие, сжатые в едва заметную усмешку. Он не улыбался. Не то чтобы не хотел — просто забыл, как это делается. Или разучился.

Он был одет безупречно. Чёрный костюм-тройка от дорогого портного — ткань переливалась в тусклом свете кафе, сатиновая отстрочка лацканов блестела. Белая рубашка с итальянским воротником, расстёгнута на две пуговицы — без галстука, без бабочки. Туфли из матовой чёрной кожи ручной работы — ни царапины, ни пылинки.

На шее — тонкий серебряный обруч, похожий на кандалы. Зачем? Я не знала.

Единственное украшение — серебряные запонки с выгравированным вороном. И кольцо на правой руке — массивное, серебряное, с чёрным камнем, который, казалось, впитывал свет.

— Кто вы? — спросила я, напрягшись. Спина выпрямилась сама собой. — Что вам нужно?

— А вы оказывается простая девушка, — повторил он, проведя рукой по волосам — жестом, который, видимо, был у него привычным. — Даже не страшная. Ну, в смысле, не злая. Не вгрызаетесь в глотки при встрече. Просто сидите и пьёте пиво с колбасками и картошкой. Удивительно.

Он прищурился и подмигнул — но не улыбнулся. Подмигивание было механическим, как у куклы, у которой дёргают за ниточку.

— И ваша охрана, — продолжил он, кивнув в сторону окна, где стоял внедорожник Кевина, — прямо так и оставила вас одну без присмотра? А если я вас украду?

Он произнёс это с той же интонацией, с какой говорят «доброе утро» или «передайте соль». Не угроза — констатация факта.

— Они рядом, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Если вы что-то задумали, не стоит. Вы проиграете.

— Я в этом сомневаюсь, — он откинулся на спинку стула, разглядывая меня. — Но я пришёл с хорошими намерениями. Правда.

— Тогда представьтесь.

Он молчал секунду. Потом произнёс:

— Массимо Корвино.

В этот момент дверь кафе распахнулась.

Кевин и Маркус вошли одновременно — Кевин слева, Маркус справа. Они двигались бесшумно, но я чувствовала их напряжение. Воздух стал плотнее, тяжелее.

— Вестник, — голос Кевина прозвучал ледяным эхом. — Здравствуй.

— А я думаю, что же твои ищейки делали в моём поместье на концерте, — Кевин подошёл к нашему столику, встал за спиной Массимо. — Они всё тебе доложили?

Массимо не обернулся.

Он смотрел на меня — и только на меня. Зелёные глаза впились в мои, и я не могла отвести взгляд.

— Когда ты перестанешь меня так называть, — сказал он, обращаясь к Кевину, но не сводя с меня глаз, — другого бы уже не было в живых за это.

— Ну, мы пока живы, — Маркус обошел столик и встал с моей стороны, положив руку на спинку моего стула. Он смотрел на Массимо сверху вниз — и в его голубых глазах горело пламя. — Так в чём причина?

Массимо щёлкнул пальцами — официантка за стойкой вздрогнула, проснулась.

— Присядьте, — сказал он. — Поговорим.Кевин и Маркус переглянулись.