Миранда Гриффин- охотница или добыча? Книга 2

— Это так прекрасно! — Кэролайн подскакивает.

Её стул отодвигается с визгом, она обходит стол и обнимает меня. Крепко, по-настоящему, так, что я чувствую тепло её тела через тонкое платье.

— Не то, что вы попали в аварию, — говорит она мне в плечо. — А то, что ты и он остались живы. И есть надежда. Надежда, что вы будете вместе.

Я обнимаю её в ответ. Она пахнет духами — цветочными, сладкими, немного приторными. Так пахнет жизнь.Л

идия встаёт следом. Подходит, обнимает меня со спины, прижимается щекой к моему плечу. Её очки упираются мне в шею — холодные, твёрдые.

— Но мы же будем друзьями, — говорит она тихо, уткнувшись мне в спину. — Будем общаться? Через месяц у нас выступление в Нью-Йорке. Я хочу, чтобы ты обязательно там была.

Я чувствую, как её голос дрожит. Она боится. Боится, что я исчезну. Что они найдут меня на трассе ещё раз — но уже не живую.

— Конечно, — говорю я. — Обязательно.

Голос не дрожит. Это меня пугает больше всего.

— Я вам так благодарна, — продолжаю я, гладя Кэролайн по спине. — Вы меня подобрали. Вы меня спасли. И не бросили. Я никогда этого не забуду. Вы все замечательные.

— Ой, хватит, — Кэролайн всхлипывает, отстраняясь, и я вижу, что её глаза влажные. — Я сейчас расплачусь.

— Я тоже, — Лидия вытирает слезу под очками.

Мы стоим втроём — я, Кэролайн, Лидия — обнявшись, как сестры. Как будто нас не разлучат. Как будто я не остаюсь в этом тёмном поместье с древними вампирами.

Демиан подходит.

Он не обнимает — он мужчина, он врач, он держит дистанцию. Но он кладёт руку мне на плечо. Тяжёлую, тёплую, уверенную. И говорит:

— Мы будем на связи. Если что-то пойдёт не так — звони. В любое время. В любую минуту.

Я киваю. Не плачу. Не могу.

И тогда Томас говорит:

— Можно я поговорю с Мирандой наедине?

Голос у него севший, чужой. Он смотрит на Лидию — быстрый, виноватый взгляд. Они все понимают. О чём он хочет поговорить. О прошлом. О том, что между нами. О том, что никогда не будет забыто.

— Да, конечно, — Лидия говорит первой.

Она отпускает меня. Отступает на шаг. Поправляет очки — привычное движение, чтобы спрятать лицо, чтобы не показывать, как ей больно.

— Мы на обеде ещё поговорим, — добавляет она. — Ты же нас проводишь?

— Обязательно, — говорю я.

Кэролайн вытирает глаза, улыбается мне — той улыбкой, которая говорит: «Я верю в тебя». Демиан кивает, сжимает моё плечо на секунду сильнее, потом отпускает.

Они уходят.

Кэролайн — первой, увлекая Лидию за собой, что-то шепча на ухо. Демиан — последним, бросив быстрый взгляд на Томаса. Предупреждающий. Осторожный.

Дверь закрывается.

Щелчок.Тишина.

Мы остаёмся вдвоём.

Я и Томас.

-------Глава 6:Альфа-Фантом.-------

Разговор с прошлым.

Дверь закрылась.

Щелчок замка прозвучал как выстрел — тихий, приглушённый, но я вздрогнула. Томас тоже. Я видела, как дрогнули его плечи, как он провёл ладонью по лицу — устало, нервно, будто пытался стереть с себя что-то невидимое.

Мы остались вдвоём в огромной столовой.

Свечи догорали — воск стекал по подсвечникам, застывая прозрачными каплями. За окном серело небо. Где-то в доме хлопнула дверь — далеко, не здесь. Официанты исчезли — кто-то умный увёл их, понимая, что этот разговор не для чужих ушей.

Томас стоял у стола, не садясь. Его пальцы барабанили по столешнице — быстрая, нервная дробь. Он смотрел в окно, на голые деревья, на серое небо. Не на меня.

Я села. Не потому, что устала. А потому, что хотела быть ниже его. Меньше. Чтобы он не чувствовал угрозы.

— Томас, — позвала я тихо.

Он не ответил.

Я ждала. Считала удары сердца. Пять. Десять. Пятнадцать.

— Ты правда ничего не помнила? — спросил он наконец. Голос глухой, придавленный. — Или ты просто притворялась всё это время?

Вопрос повис в воздухе, как нож над горлом.

Я могла бы соврать. Сказать, что память вернулась только вчера.Что я не смотрела на него эти дни и не прокручивала в голове ту ночь — снова и снова, как заевшую пластинку.

Но я устала врать.

— Я вспомнила всё три дня назад, — сказала я. — До этого — нет. Я правда не знала, кто ты. Когда ты назвал моё имя в тот день на трассе... для меня это было пустым звуком.

Томас медленно повернулся.

Его лицо... я не могла его прочитать. Слишком много всего смешалось — облегчение, боль, страх, надежда. Глаза — красные, будто он не спал всю ночь. Или плакал. Я не знала, что хуже.

— Три дня, — повторил он. — Ты три дня знала. И молчала.

— А что я должна была сказать? — я встала. Не выдержала сидеть. — «Привет, Томас, я вспомнила, как ты меня трахнул, пока я была под наркотиками»? За завтраком? За обедом? Когда мы смотрели, как Кэролайн поёт?

Он дёрнулся. Как от пощёчины.

Лицо побелело. Губы сжались в тонкую линию. Он смотрел на меня — и в его глазах я увидела то, чего никогда не замечала раньше. Или не хотела замечать.

Стыд.

Настоящий. Глубокий. Такой, который не смыть годами.

— Это было не так, — сказал он глухо.

— А как? — я сделала шаг к нему. — Расскажи мне, Томас. Как это было? Я вся обратилась в слух.

Он молчал. Смотрел в пол. На свои руки. На пустые тарелки на столе.

Я видела, как тяжело ему даются слова. Как они застревают в горле, как он пережёвывает их, прежде чем выплюнуть.

— Я не хотел, — сказал он наконец. — Клянусь, Миранда. Я не хотел так.

— Но ты сделал, — мой голос дрогнул. Впервые за весь разговор. — Ты дал мне тот напиток. Ты увёл меня из библиотеки. Ты раздел меня. Ты лёг со мной в постель. И ты знал — ты знал, что я не в себе. Ты видел мои глаза. Ты слышал, как я говорю. Я была как кукла, Томас. Кукла, у которой отняли волю.

— Я думал, ты просто пьяна, — его голос сорвался. — Они сказали — ты просто выпила лишнего. Что ты сама меня хотела, но стеснялась. Что я тебе нравлюсь. Что это будет наш первый раз...

Он запнулся.

— Ты был моим первым, Томас, — сказала я тихо. — Ты знал это. Я говорила тебе. Я сказала за ужином, за час до того, как ты дал мне тот напиток. Я сказала: «Томас, я ещё ни с кем не была. Я хочу, чтобы мой первый раз был особенным. С тобой. Но не сейчас. Я не готова».

Он закрыл глаза.

— Я помню, — прошептал он. — Я помню каждое твоё слово.

— И всё равно ты сделал это. — Я смотрела на него. — Ты знал, что я не готова. Ты знал, что я хочу подождать. Но ты всё равно напоил меня. Ты всё равно раздел. Ты всё равно взял то, что я не давала.

— Я был дураком, — сказал он, не открывая глаз. — Мне было двадцать.Я думал, они мои друзья. Я думал, они хотят мне помочь. Я не знал, что они подсыпали в напиток что-то серьёзное. Я думал — просто алкоголь. Просто немного расслабиться.

— Ты не заметил, как я шаталась? — я подошла ближе. — Не заметил, что мои зрачки расширены? Что я не могу связать двух слов? Что я даже не понимала, где нахожусь?

Он молчал.

— Ты видел всё это, Томас, — я остановилась в шаге от него. — И ты всё равно раздел меня. Ты всё равно лёг со мной. Ты всё равно сделал это.

— Я не насиловал тебя! — вырвалось у него.

Тишина.Громкая. Оглушающая.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня. Его грудь тяжело вздымалась, кулаки сжаты, на лице — смесь ужаса и отчаяния.

— Тогда как это назвать? — спросила я тихо. — Я не могла сказать «нет». Я не могла сказать вообще ничего. Я лежала и смотрела в потолок, пока ты делал то, что делал. А утром ты ушёл. Даже не посмотрел на меня. Даже не спросил, как я.

— Я испугался, — прошептал он. — Я увидел твои глаза утром. Пустые. Мёртвые. Я понял, что натворил. Я...

— Ты вызвал полицию? — перебила я.

— Да, — он поднял голову. В его глазах стояли слёзы — настоящие, мужские, которые он не пытался скрыть. — Я вызвал полицию, Миранда. Я думал, они помогут. Но было уже поздно. Ты ничего не помнила. А они... они успели всё подчистить. Наркотики нашли у тебя. В твоей сумочке. Я клянусь, я не...

— Ты подкинул их? — спросила я прямо.

— Нет! — он почти закричал. — Никогда! Я не знаю, как они туда попали. Это были они. Те парни. Их отцы. Они всё подстроили.

— Я знаю, — сказала я.Он замер.

— Что?

— Я знаю, что ты не подкидывал, — сказала я. — Я узнала это позже. Через несколько лет. Мой отец нанял частного детектива. Он выяснил, что один из них... тот, чей отец был окружным прокурором... он имел доступ к уликам. Он подбросил наркотики, пока полиция оформляла протокол.

— Ты знала? — прошептал он. — И всё равно... ты всё равно ненавидела меня. Все эти годы.

— Я ненавидела тебя за то, что ты взял меня, когда я не могла сопротивляться, — сказала я. — За то, что ты не заметил — или не захотел заметить — что я не в себе. За то, что ты даже не спросил, хочу ли я этого. Ты думал, что раз я твоя девушка, раз мы встречаемся — значит, моё тело принадлежит тебе по умолчанию. И ты украл у меня то, что должно было быть особенным. То, что я хотела подарить тому, кого буду любить по-настоящему.

Он закрыл лицо руками.

Я слышала его дыхание — прерывистое, тяжёлое. Я видела, как дрожат его плечи. Он плакал. По-настоящему. Не стесняясь. Не скрывая.

— Я был чудовищем, — сказал он сквозь пальцы. — Я знаю. Я знаю, Миранда. Я каждый день вспоминаю твои глаза. Пустые. Мёртвые. Я их никогда не забуду.

— И что ты сделал с этим знанием? — спросила я.

Он убрал руки от лица.

Красные глаза. Мокрые щёки. Он выглядел разбитым — старым, хотя ему было всего двадцать девять.

— Я ушёл из той компании, — сказал он. — Перевёлся в другой колледж. Не пил три года. Не прикасался к женщинам. Я боялся, что снова... что я снова не замечу. Что снова сделаю больно.

— А Лидия?

Он поднял на меня глаза.

— Лидия — другое, — сказал он. — С ней я был трезв. Абсолютно. Я смотрел на неё и видел... я видел в ней тебя. Не внешне. По-другому. Ту девушку, которую я не уберёг. Я поклялся, что с ней я буду другим. Что никогда, ни при каких обстоятельствах...

Он запнулся.

— Что — никогда? — спросила я.— Что я не прикоснусь к ней, пока она сама меня не попросит, — выдохнул он. — И она просила. Через полгода после того, как мы начали встречаться. Я ждал. Я хотел быть уверен, что она хочет этого по-настоящему. Не под давлением. Не из страха. Не под наркотиками.

Я молчала.

Смотрела на него — и не узнавала.

Этот Томас — не тот мальчишка из колледжа. Не тот, кто переспал со мной, пока я была в отключке. Этот был другим. Старше. Мудрее. Сломленным — но пытающимся собрать себя заново.

— Ты изменился, — сказала я.

— Это не оправдание, — ответил он. — Я знаю, что не заслуживаю прощения. Я знаю, что ты имеешь право ненавидеть меня до конца жизни. Но я прошу тебя... не думай, что я не помню. Я помню каждую секунду. Каждую деталь. Твои глаза. Твоё безвольное тело. То, как ты лежала и не двигалась. Я помню это, когда закрываю глаза. Я помню это, когда смотрю на Лидию. Я помню это каждый день. Каждый час. Каждую минуту.

Он говорил — и я верила.

Не потому, что хотела верить. А потому, что видела. Его боль была настоящей. Его стыд — неподдельным. Он не оправдывался. Он просто рассказывал — как на исповеди, зная, что прощения не будет.

— Томас, — сказала я тихо. — Я не прощаю тебя.

Он кивнул. Опустил голову.

— Я знаю.

— Но я не хочу, чтобы ты нёс эту вину вечно, — продолжила я. — Ты сделал ужасную вещь. Ты причинил мне боль. Ты отнял у меня то, что нельзя вернуть. Но ты не был монстром. Ты был глупым мальчишкой, который попал под влияние плохих людей. И ты сам себя наказал больше, чем я когда-либо смогла бы.

Он поднял голову.

В его глазах — неверие. Надежда. Страх.

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что нам больше не нужно говорить об этом, — я сделала шаг вперёд. — Не потому, что я забыла. А потому, что я устала. Устала носить эту боль внутри. Устала вспоминать каждую ночь. Я хочу жить дальше. Без этой тяжести.

Он смотрел на меня — и я видела, как его плечи медленно опускаются. Как напряжение уходит — не всё, но часть. Та часть, которую он носил годами.

— Ты поэтому остаёшься здесь? — спросил он. — Потому что хочешь начать новую жизнь?

— Потому что здесь тот, кого я люблю, — ответила я. — Киану. Он спит. Я жду, когда он проснётся.

— Он тот самый?

— Да, — я кивнула. — Тот самый.

Томас молчал. Смотрел на меня — долго, изучающе. Как будто видел впервые.

— Я рад за тебя, — сказал он наконец. — Правда. Я надеюсь, что он очнётся. И что вы будете счастливы.

— Спасибо, — я улыбнулась. Грустно. Тепло. Как улыбаются старым друзьям — которые видели тебя в самом худшем и всё равно остались рядом.

— Мы будем друзьями? — спросил он.

— Да, — я кивнула. — Друзьями. Хорошими друзьями. Но не больше. И никогда не больше.

Он кивнул.

Потом протянул руку.

Я посмотрела на его ладонь. Секунду. Две.

Потом пожала её.

Крепко. По-мужски. Не отпуская сразу.

— Миранда, — сказал он. — Прости меня. Пожалуйста. Я знаю, что не заслуживаю... но прости.

Я посмотрела ему в глаза.

— Я работаю над этим, — сказала я. — Работаю.

Он кивнул. Отпустил мою руку.

За окном взошло солнце.

Бледное, зимнее, но живое.

— Пойдём, — сказал Томас. — Нас ждут.

— Иди, — я покачала головой.

— Я догоню.

Он не стал спорить. Вышел.

Дверь закрылась.

---

У порога.

Томас вышел в коридор и остановился.

Спина мокрая от пота. Руки дрожат. В голове — пустота и звон. Он прислонился к стене, закрыл глаза, пытаясь отдышаться.

И в этот момент его схватили за грудки.

Рывок — и он впечатан в стену. Затылок ударился о камень, перед глазами вспыхнули искры. Кто-то держал его так, что ноги едва касались пола.

— Ты, — голос низкий, хриплый, пробирающий до костей. — Ты тот самый, да?

Томас открыл глаза.

Маркус.

Тёмные волосы, острые скулы, глаза — голубые, но сейчас в них не было ничего, кроме льда и ярости. Он сжимал ворот рубашки Томаса так, что ткань трещала.

— Я... — Томас не мог дышать. — Что вы...

— Я всё слышал, — прорычал Маркус. — Каждое слово. Про напиток. Про то, как она лежала и смотрела в потолок. Про то, как ты взял то, что не давали.

Его лицо было в сантиметре от лица Томаса. Дыхание — холодное, как склеп.

— Ты украл у неё первый раз, — голос Маркуса стал тише — и от этого ещё страшнее. — Ты надругался над ней. Ты сломал её. И ты думаешь, что извинений достаточно?

— Я... — Томас пытался сказать хоть что-то, но слова застревали в горле.

— Если бы я знал тебя раньше, — Маркус приподнял его ещё выше, так что ноги Томаса оторвались от пола, — ты был бы уже мёртв. Я разорвал бы тебя на части. Медленно. Наслаждаясь каждым звуком.

— Маркус, отпусти его.

Голос за спиной — спокойный, ровный. Я стояла в дверях столовой, прислонившись к косяку. Лицо бледное, под глазами круги, но взгляд — твёрдый.

Маркус не обернулся.

— Он заслужил, — сказал он.

— Может быть, — я сделала шаг вперёд. — Но не сегодня. И не здесь. И не ты.

— Миранда...

— Отпусти, — я подошла ближе. — Пожалуйста.

Он медленно повернул голову. Посмотрел на меня.

В его глазах — боль. Не за себя. За меня. Такая острая, что мне стало трудно дышать.

— Ты прощаешь его? — спросил он.

— Нет, — я покачала головой. — Но я не хочу, чтобы ты становился убийцей из-за меня. Ты и так уже... — я запнулась. — Ты и так уже достаточно сделал.

Маркус понял.

Он убил меня. Вырвал моё сердце. И теперь — теперь он хотел защитить меня. От того, кто причинил боль раньше, чем он сам. Это была странная, изломанная логика — но я понимала её.

— Отпусти его, Маркус, — повторила я. — Он уезжает сегодня. Мы может больше не увидимся.

Маркус смотрел на меня. Долго. Пристально.

Потом медленно разжал пальцы.

Томас рухнул на пол, хватая ртом воздух. На его шее — красные следы от пальцев Маркуса. Он смотрел на нас снизу вверх — испуганный, потерянный, живой.

— Убирайся, — сказал Маркус, не глядя на него. — Пока я не передумал.

Томас поднялся. Шатаясь. Прижимая руку к горлу.

Посмотрел на меня.

— Миранда... — начал он.

— Уезжай, Томас, — сказала я. — Правда. Уезжай. И береги Лидию.

Он кивнул. Быстро. Несколько раз.

Потом развернулся и почти побежал по коридору. Его шаги эхом разносились по каменным стенам — быстро удаляясь, затихая, исчезая.

Мы остались вдвоём с Маркусом.

Я стояла у дверей столовой. Он — у стены, туда, где только что висел Томас.

— Ты не должен был этого слышать, — сказала я.

— Я рад, что услышал, — ответил он.

Он смотрел на меня. В его взгляде не было жалости — только понимание. Глубокое, древнее, выстраданное.

— Ты поэтому не могла... — начал он и замолчал.

— Что?

— Поэтому не могла довериться мне. Когда я пытался быть рядом. Когда Кевин пытался. Ты боялась, что мы такие же. Что мы тоже возьмём без спроса.

Я молчала.

— Мы не такие, — сказал он тихо. — Я знаю, что причинил тебе боль. Ужасную. Непоправимую. Но не такую. Не эту.

— Я знаю, — сказала я. — Я знаю, Маркус.

— Тогда почему ты всё ещё смотришь на меня так, будто ждёшь удара?

Я подошла к нему.

Встала рядом. Взяла его руку — холодную, сильную — и прижала к своей щеке.

— Потому что я учусь доверять заново, — сказала я. — Это трудно. Это больно. Это страшно. Но я учусь.

Он замер.

Его пальцы дрогнули на моей щеке. Осторожно, будто боясь сломать, он провёл большим пальцем по моей скуле.

— Я подожду, — сказал он. — Сколько понадобится.

— Знаю, — я улыбнулась. — Иди. Мне нужно собраться с мыслями.

Он кивнул.Убрал руку.

Развернулся и пошёл по коридору — медленно, широкими шагами. Остановился на секунду у поворота, обернулся.

— Миранда, — сказал он. — Ты сильная. Самая сильная из всех, кого я знаю.

— Даже среди вампиров, проживших тысячи лет?

— Даже среди них, — он усмехнулся. — Особенно среди них.

И исчез за углом.

Я осталась одна.

Стояла в коридоре, прижимая ладонь к щеке — туда, где только что были его пальцы. Холодные. Осторожные. Почти нежные.

— Учусь, — прошептала я. — Медленно, но учусь.

За окном взошло солнце.

Я выдохнула- и пошла помогать собирать вещи.

Тропа к прошлому.

Снег хрустел под ногами Джексона Ли, как наст, под которым спала земля. Каждый шаг отдавался в тишине — мерный, уверенный, привычный. Он не сбивался с тропы, хотя её давно замело. Оборотни находили дорогу иначе — по запаху, по вибрации земли, по тому, как ветер шевелил ветки голых деревьев.

Джексон шёл один.

Без формы, без значка, без оружия. На нём были простые чёрные брюки, тёплый свитер и тяжёлые ботинки, которые не скользили на льду. Куртка — кожаная, чёрная, расстёгнутая — висела на плечах, не согревая. Ему и не нужно было тепло. Оборотни не мёрзли.

Он ушёл из стаи десять лет назад.

Не из-за ссоры. Не из-за предательства. Просто понял, что не может больше смотреть, как они прячутся в лесах, боясь показать нос в большой мир. Он хотел быть полезным. Хотел ловить преступников. Хотел защищать тех, кто не мог защитить себя сам. Даже если эти «те» были людьми.

Стая не поняла. Альфа — Фантом — разозлился. Но не стал удерживать. Уважение между ними осталось — хрупкое, как лёд на весенней реке, но живое.

Теперь Фантом звал его обратно.

Всего на разговор. Лично. На своей территории.

Джексон знал: это важно. СМС было коротким — всего одна фраза: *«Приезжай. Нужно поговорить. Фантом»*. Без объяснений, без просьб. Просто приказ. Альфа не просил — он требовал.

И Джексон пришёл.

---

Поместье цыган.

Лес расступился внезапно — будто кто-то раздвинул тяжёлый зелёный занавес.

Джексон остановился.

Перед ним раскинулось поместье, которое он не видел три года.

Оно было огромным — не чопорным каменным особняком Кевина Донариуса, а живым, дышащим, шумным хозяйством. Дома из тёмного дерева с резными наличниками, крытыми черепицей, стояли полукругом, образуя просторный двор. В центре — колодец с журавлём, почерневшим от времени. Рядом — навес с дровами, аккуратно сложенными в поленницы.

Конюшни тянулись вдоль правой стороны — длинные, с покатыми крышами, из распахнутых дверей пахло сеном, лошадьми и кожей. За ними виднелись загоны — для жеребят, для больных лошадей, для тех, кто готовился к выездке.

Слева — кузница. Из трубы вился дымок, слышался ритмичный звон молота по наковальне. Кто-то работал даже в такой холод.

А дальше — дома. Несколько десятков небольших построек, разбросанных по склону холма, с яркими ставнями — синими, красными, зелёными. На верёвках между домами сушилось бельё — пёстрые платки, расшитые рубахи, длинные юбки. Дым из труб поднимался прямо в серое небо, и воздух пах дровами, выпечкой и чем-то пряным — может, травами, может, согретым вином.

Цыганский табор. Оседлый, устроенный, но всё равно пахнущий дорогой и свободой.

Джексон почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Дом. Он скучал по этому месту. По этим запахам, по этим звукам, по людям, которые его вырастили.

Из-за угла ближайшего дома выбежал парень.

Молодой, лет двадцати, смуглый, с чёрными кудрями, падающими на лоб. Он мчался со всех ног — и Джексон узнал его за секунду до того, как парень налетел на него с разбегу.

— Лео! — Джексон едва удержался на ногах, принимая объятие. — Ты с ума сошёл!

Лео смеялся — звонко, по-детски, хотя ему уже давно не шли эти определения. Он обнимал Джексона так, будто боялся, что тот снова исчезнет на три года.

Шрамы на его лице — три глубокие полосы от левого виска к правой скуле — растянулись в улыбке. Десять лет прошло с той ночи, когда молодой вампир чуть не убил мальчишку. Шрамы остались — белые, блестящие, как нити на тёмной коже.

— Джексон! — Лео отстранился, не отпуская плеч. — Ты пришёл! Я думал, ты не придёшь!

— Меня позвал альфа, — Джексон хлопнул его по спине. — Таких приглашений не игнорируют.

Лео отошёл на шаг, разглядывая друга. Его глаза — тёмные, блестящие, с хитринкой — бегали по лицу Джексона, по его одежде, по рукам.

— Ты не изменился, — сказал Лео.

— А ты стал мужчиной, — ответил Джексон, и это была правда.

Перед ним стоял не тот худой перепуганный мальчишка, который дрожал в его руках десять лет назад. Теперь это был широкоплечий парень с мощными руками и уверенной осанкой. Он носил расшитую рубаху навыпуск, подвязанную тонким ремнём, и чёрные штаны, заправленные в мягкие сапоги. На шее — несколько нитей кожаных шнурков с подвесками: волчий клык, медная монета, какой-то засушенный корешок.

— А волчицу себе присмотрел? — спросил Джексон, подмигивая.

Лео засиял.

— А как же! — он чуть не подпрыгнул на месте. — Очень красивая. Зовут Карделия. Ты помнишь Фредерика?

— Старого ворчуна, который вечно ругался, что я плохо чищу сёдла?

— Да, его! — Лео рассмеялся. — Карделия — его дочь. Ты же помнишь, она была вот такой, — он показал рукой где-то у своего пояса, изображая ребёнка.

— Ну да, была, — Джексон кивнул. — А сейчас?

Лео показал чуть ниже себя — примерно по плечо взрослого человека.

— Ого, — Джексон присвистнул. — Вымахала.

— И красивая, — мечтательно добавил Лео. — Я тебя с ней познакомлю. Она печёт такие пироги... ты никогда таких не ел.

— Позже, — раздался спокойный, низкий голос за их спинами. — Сначала его ждёт Фантом.

Джексон обернулся.

Сокол стоял в нескольких шагах, прислонившись к резному столбу. Он был одним из старших волков стаи — не альфой, но человеком, чьё слово имело вес.

Ему было около сорока, но выглядел он на тридцать — сухой, жилистый, с кожей, обтянутой железными мышцами. Волосы — русые, с проседью на висках — были собраны в низкий хвост. Глаза — серые, холодные, как зимнее небо — смотрели без улыбки.

На нём была чёрная рубашка, расстёгнутая почти до пояса — на груди, над сердцем, темнела татуировка: волчья голова с оскаленной пастью. Глаза волка были выбиты красной краской — будто живые. Кожа вокруг татуировки была покрыта мелкими шрамами — старыми, белыми, как паутина.

Поверх рубашки — жилет из тёмной кожи без рукавов, с множеством карманов и потертостей. Штаны — чёрные, заправленные в высокие сапоги на шнуровке. Пояс — широкий, с тяжёлой пряжкой в виде волчьей головы.

Сокол не улыбался. Он вообще редко улыбался — с тех пор, как его жена погибла в схватке с охотниками. Но Джексона он уважал — и Джексон отвечал ему тем же.

— Здравствуй, Сокол, — Джексон кивнул.— Здравствуй, — ответил Сокол. — Ступай. Альфа ждёт.

Лео вздохнул, но не спорил. Ещё раз обнял Джексона — быстро, крепко — и шепнул на ухо: