Путь к миру.

Телеграфист за аппаратом Юза, словно гимназист, неуверенно потянул руку вверх.

— Что у Вас? — разрешая задать вопрос, кивнул офицер.

— Извините, господин... не знаю, к сожалению, Вашего звания, но телеграмм очень много поступает. Ваш человек просто не в состоянии будет успевать с ними ознакамливаться и тут же принимать решения.

— Не переживайте, этот, — мужчина сделал акцент на слове «этот», — справится.

* * *

Офицер был очень убедителен, но диспетчер путей попытался было показать свой нрав, отказываясь подчиниться требованиям людей в офицерских шинелях без знаков различия. Конечно, он отметил, что требования были высказаны в необычной форме и походили, скорее, на предложение. Вежливое и мягкое.

— Вы не производите впечатление неумного человека. Поймите, так или иначе, но наши установки будут работать. С Вами или без Вас. Нет, не пугайтесь. Никто Вас убивать не собирается. Просто на Ваше место мы посадим своего подготовленного человека, и он сделает всё в лучшем виде. Мы могли бы и сразу использовать данный вариант, но... Во-первых, Ваш голос на линии знает каждый стрелочник, каждый служащий. К Вам у людей больше доверия, чем к незнакомому человеку, который заявляет, что Вы срочно вынуждены были отлучиться по неотложным делам, связанным с проблемами по здоровью, и временно Вас будет подменять он. Во-вторых, мы даём Вам совершенно нетрудный шанс внести свою лепту в победу государства рабочих и крестьян. Ну так как, на каком остановимся? Во-первых или?

Диспетчер уже сумел сориентироваться во время монолога офицера и ответил твёрдо:

— Во-первых. Я сделаю всё, как положено.

И с этой минуты по советам специального человека, пристроившегося на стуле рядом, нужные поезда и эшелоны пропускались, а которые были «ненужными» - тормозились, загонялись в отстойники, на запасные пути.

Таким образом, всеми вокзалами, почтамтами, телеграфом, телефонными станциями без шума овладели специальные группы контрразведки, в которых участвовали и прошедшие подготовку присланные Шиловым рабочие. В течение полутора месяцев, под руководством офицеров Потапова, на глухих пустошах и в лесах под Петроградом обучались и тренировались отряды собственных боевиков по программе профессиональных диверсантов. Именно они малыми группами совместно со спецами разведки взяли под контроль все узловые точки города, включая все разводные мосты, банки, полицейские участки, архивы. Командующий Петроградским военным округом Полковников, участвующий в заговоре генералов, готовился доложить о данных событиях главкому Духонину только на следующий день. [2]

* * *

Дворец, тёмный и мрачный, словно пропитанный кровью, высился своими свекольного цвета стенами [3],без единого огонька в окнах. Первая группа, проникшая через подвал, добралась незамеченной до дворцовой электростанции и вырубила её. Зачистка оказалась задачей не из простых. В полной темноте предстояло проверить тысячи помещений. Приказ был получен: никого не убивать и не увечить. Времени на захват отведено мало. Каждый из диверсантов прекрасно понимал, что отсутствие электроэнергии может сказаться на возможности проведения срочных и запланированных хирургических операций раненых солдат-фронтовиков. Юнкера и офицеры избавлялись от оружия без применения к ним насилия. Когда включили свет, в вестибюле было собрано около семисот человек с ужасно перепуганным видом. Дворец был зачищен без единого выстрела.

— Господа, — вышел перед волнующейся толпой юнкеров человек с растрёпанной бородой в шинели с погонами полковника. — Господа, власть Советов не преследует цели бездумного, ничем не оправданного уничтожения офицеров, юнкеров и солдат, которые стоят по другую сторону баррикад. Слишком мало прошло времени, чтобы всё осознать, разобраться и принять единственно верное решение. Вы можете быть свободны, господа. Хотелось бы мне, чтобы нам не пришлось вновь встретиться, целясь друг в друга. Пусть уж лучше мы будем в одном строю истреблять внешнего врага. Для вашего сведения, офицеры Генерального штаба считают, что принявшая на себя бремя спасения страны партия большевиков, в лице их правительства, имеет все возможности и основания победить в непростой борьбе. Даже если просто учесть факт того, что на их стороне народ России. Именно поэтому генералы и полковники поддерживают Совет Народных Комиссаров и призывают моими устами вас принять аналогичное решение. А сейчас, честь имею, господа. Как я уже сказал, вы свободны. Всех. Кто определится о своей дальнейшей судьбе и согласится служить Советской России, прошу прибыть во дворец завтра к полудню.

Загрохатали по полу сапоги сотен выбегающих из вестибюля людей. Полковник снял фуражку и протёр взмокший лоб платком. Всё же напускные спокойствие и уверенность, которые он демонстрировал перед юнкерами, дались нелегко. Когда на тебя смотрят семьсот вполне подготовленных унтер-обер-офицеров, от которых не знаешь чего ожидать, невольно становится некомфортно. Тем более, когда знаешь, что под твоим управлением всего-то двадцать человек, хоть и «ах каких мастеров убийства».

— Господин полковник, — подошёл к нему офицер лет тридцати, с чистым лицом, ясными голубыми глазами и короткой стрижкой. — У входа во дворец топчется небольшой отряд. И рабочие есть, и солдаты.

— Сейчас выйду. Вы вот что, господин капитан, предупредите наших. Определите места для пулемётов, которые забрали у юнкеров. На всякий случай.

У входа, всматриваясь в окна, чтобы разобраться с происходящим внутри дворца, волнуясь, семенил Чудновский. Заметив открывающуюся дверь, его малочисленный отряд ломанулся туда, но им проход перекрыл полковник.

— Я направлен на охрану дворца уполномоченным Совета Народных Комиссаров Василием Ивановичем Чепаевым, — сразу в лоб объявил полковник.

Чудновский резко осадил свой наступательный порыв, едва услышав фамилию того, кто не моргнув глазом убил его патрона, покровителя Льва Давидовича. Проскользнула подленькая мыслишка нагадить Чепаеву, но здравый рассудок обуздал мимолётный порыв.

— Может быть, вам требуется усиление? — поинтересовался Григорий.

— Мы располагаем вполне достаточным составом, чтобы не допустить мародёрства и разграбления дворца.

Великий штурм, так красочно показанный в будущем Эйзенштейном, неожиданным образом отменился. Всё обошлось тихим, бескровным захватом.

* * *

Едва свернув с Невского и добравшись до Большой Морской, шестнадцать, Шилов с казаками увидел впереди толпу возбуждённых мужиков, вооружённых винтовками с примкнутыми штыками. Эта бурлящая масса заполонила собой всё пространство от перекрёстка с Гороховой и до, скорее всего, дома по адресу Большая Морская, двадцать четыре. Это разгорячённое и без того до предела сборище и тем не менее кем-то подстрекаемое, и дальше волнами накатывало на вход и пыталось подобраться к витражным окнам, чтобы расколошматив их, прорваться внутрь. Но всякий раз волна разбивалась обо что-то невидимое и откатывалась назад, всё больше приходя в ярость от неудач. Изредка звучали выстрелы. Стреляли из здания, но ни одного пострадавшего не наблюдалось. Вероятно выстрелы были предупредительными поверх голов или в воздух.

Орава на некоторое время прекратила безрезультатные наскоки и клубилась плотным кольцом вокруг кого-то, объяснявшего новую тактику прорыва.

— Идишь ты, подишь ты, — почесал затылок Василий, прокручивая в голове возможные варианты действий его малочисленного отряда.

— Стало быть, поступаем следующим образом, Макар Герасимович, — принял решение Шилов, — Ты отправь-ка скоренько кого-нибудь за своими, пусть хоть полсотни приведёт. А мы в это время... А мы в это время... А ты в это время ждёшь меня наготове здесь. Смотри сам, либо - «шашки наголо», либо с винтарями. Пойду, схожу к этим воинствующим мужчинам. Попробую накал снять. Когда тебе наскакивать, думаю, разберёшься. Без жалости.

—Ты опять в герои рвёшься? Может, остепенишься уже? Ну не закрыть тебе все дыры собою.

— Все не закрыть, а эту попробую, — усмехнулся Василий. — Они же на империю Фаберже пасть раззявили. А нам надо того не допустить. Я же к этому почтенному старичку и ехал.

Филатов понимал, что уговаривать Шилова оставить свою затею бесполезно. Только нервы и время тратить. Он молча перекрестил Василия.

— Удачи, друзёк!

В беснующейся толпе приближающегося всадника заметили сразу. Круг разомкнулся, образовав полукольцо. В середине его стоял высокий мужчина лет тридцати пяти, в офицерской шинели без погон и с красной повязкой на рукаве. Он решительно двинулся навстречу Шилову и требовательно поднял руку, преграждая дорогу.

— Кто таков? — недружелюбно разглядывая Василия, направил на него револьвер воинственный и храбрый «офицер».

— Уполномоченный Совнаркома Чепаев. С кем имею честь? — как можно благодушнее, помягче ответил Шилов, несмотря на то, что внутри замурлыкали недобрые волки раздражения на быдлячие манеры стоявшего перед ним мужчины.

— Чего хотел, уполномоченный? — не обращая внимания на вопрос Василия, процедил «красноповязочник».

— Кому отвечать? — с нервом в голосе произнёс Шилов.

Мужик словно поперхнулся его словами. Захлопал глазами.

— Что значит «кому»? Мне, конечно!

— А ты, собственно, кто? — с ехидной улыбкой поинтересовалсяВасилий.

— Я — начальник отряда Красной Гвардии Бравицкий. Это — мои люди.

— Из каких будешь, брат Бравицкий? Эсеры?

— Ты меня с этими в одну чашку не мешай. Я — анархист.

Шилов окинул взглядом толпившихся «красногвардейцев».

— Как вы, анархисты, прибрали к рукам охранные отряды «Рабочей гвардии» и перекрестили их в «Красную гвардию», мне известно. Два цвета анархии — красный и чёрный. Значит, вы — отряд рабочей «Красной гвардии»?

— Само собой, именно так.

Василий выцепил взглядом стоявшего напротив мужичка лет под сорок, с маленькими ушами, пышными ресницами, маленьким носом и большими губами.

— Скажи, мил человек, ты на каком заводе работаешь?

«Большегубого» словно током шарахнуло. Он стал оглядываться на своих товарищей и тыкать в сторону Шилова пальцем, мол, смотрите, братцы, не соображает человек, кому такие вопросы задаёт обидные.

— Не, вы только послухайте! Я чо, больной? Пусть ишаки пашут, а я — честный «Иван» [4]

— Извини, уважаемый, не доглядел, — смиренно приподнял перед собой ладони, словно отгораживался ими от гнева мужика, обиженного подобными вопросами, Василий.

— А ты, браток, — посмотрел он на другого, длинного и худого «красногвардейца», который стоял рядом с первым, засунув руки в карманы куртки и с вызовом глядел на Шилова, — на фабрике или где-то ещё работаешь?

«Фитиль» тоже заозирался, словно искал поддержки.

—Ну ты даёшь... Я с Стырей на соседней шконке баланду хлебал...

— Всё! Вопросов не имею, уважаемый.

Василий привстал в стременах и крикнул так, чтобы слышали все стоявшие в полукольце.

— Ну что, гвардейцы, а поднимите-ка руку те, кто из вас тоже познал прелести тюремные по статьям уголовным. У кого за спиной хоть раз в жизни с лязгом и щелчком захлопывалась дверь камеры?

Тех, кого миновала сия участь, оказалось не более пятнадцати процентов, большинство из которых составляли юнцы в фуражках гимназистов.

— И что же привело вас к этому дому, отряд рабочей «Красной гвардии»? — с иронией в голосе спросил Шилов у Бравицкого.

— Здесь шикарный «карась» проживает. Вот, думаем эксприровать у него чего стоящего. Золотишко там, или бриллианты, — гордо объявил начальник отряда. — Их здесь вообще три еврейчика промышляют, и из каждого есть чего стрясти.

— Ты же сам еврей, — усмехнулся Василий.

— Ты не ровняй, — возмущённо вскинулся Бравицкий, — Я еврей из народа, а то евреи... Не наши евреи...

— Ну понятно... Ишь, как ты про них всё знаешь, — вроде как выказывая в голосе уважение, протянул Шилов.

— Хэх! — важно задрав подбородок, выдохнул начальник отряда. — Я за этой лавочкой давно-о-о наблюдаю. Всё не знал, как потрясти. А тут такой случай. Зайдём — на всех хватит. Только вот, зараза, офицерики какие-то не пускают. Пока что в нас не пуляли, но боязно под пулю лезть. Как думаешь, чего изобразить можно?

— Изобразить, говоришь? — Василий обернулся назад, высматривая казаков.

Филатов, напряжённо вытянувшись в струнку, стоял в стременах, положив обнажённую шашку на плечо.

— Что я могу тебе предложить, Бравицкий? — изображая раздумье, протяжно произнёс Шилов, — Понимаешь, этот еврейчик, как ты говоришь, выпускает эксклюзивные произведения искусства. Не какие-то безделушки красивые и дорогие, а именно такие вещи, которым место в музеях мира. Поэтому я бы тебе посоветовал отступиться от этого дома. И вообще, не доводи до греха со своей фальшивой «Красной гвардией». Не марайте хорошее название. Ты думаешь, я не знаю, кто ломанулся в эту вашу гвардию и главное — для чего? Основной костяк составляют бандиты и воры. Получили на руки оружие, понавыписывали себе мандаты и теперь ринулись безнаказанно грабить народ, мародёрствовать? Ну уж шиш вам во всё рыло! У тебя и сейчас вон, бОльшая половина — пьяные. Не примешивайте себя к настоящим рабочим красногвардейцам. Из-за вас на всю Красную гвардию помои лить начнут. Обзовитесь как-нибудь, типа «Гвардия анархии» что ли.

Бравицкий вначале дёрнулся, наливаясь пунцовым гневом, глаза метали стрелы бешенства, но потом вдруг успокоился. Словно спустил пар через запасной клапан.

— Вот сейчас обидел, но Бравицкий умеет быть понятливым. Верно, Стыря? Как считаешь, разум ещё не потерял, Бравицкий? Так и быть, уговорил, уполномоченный. Прощай, — он протянул руку.

Василий, без задней мысли, в ответ подал свою, и тут же от резкого рывка вылетел из седла. На него разом навалились Стыря с Фитилём. Вероятно, обращение начальника к Стыре было определённым знаком, и парочка дружно подключилась к операции шефа. Первые три-четыре минуты Шилов ещё воспринимал каждый пинок по телу, каждый удар сапога по голове, а потом сознание начало его покидать, и боли он уже не чувствовал. Уже в далёком тумане уходящей действительности, слух захватил лихой посвист казаков, идущих малой лавой в атаку.

Когда Василий обрёл возможность здраво воспринимать происходящее вокруг, он обнаружил, что наступала финальная стадия побоища. Казаки Филатова, со звериным рыком, с хрипами, вырывающимися в момент опускания шашки на голову очередного подвернувшегося «красногвардейца», гоняли разбегавшихся налётчиков. Рука бойцов колоть устала. Порезвились казачки знатно. Не тронули только гимназистов, которые тряслись, прижавшись спинами к витражным окнам здания.

Подхорунжий «потанцевал» конём рядом с Шиловым и соскочил из седла. Склонившись над Василием, радостно улыбнулся.

— Жив, чертяка. А я уж думал — всё — каюк нашему игроку песен.

— Помяли бока от души, сволочи! — поморщился Шилов, покрутившись телом из стороны в сторону. — Вроде целы косточки. Благодарствую, Макар Герасимович, вновь ты меня от смертушки верной отвёл.

Двери в здание отворились, и из них вышел подтянутый офицер. Под шинелью скрывалось тело человека, которому явно не чужды активные занятия спортом. Он окинул оценивающим взглядом поле сражения, вернее — место уничтожения уголовников, и не спеша подошёл к Шилову, которому Филатов уже помог подняться.

— Здравия желаю! Вы, если я правильно понимаю, Василий Иванович, — обратился он к Василию.

— Так точно. Вы правильно понимаете. Я — и есть Василий Иванович Чепаев-Шилов.

— Капитан Нежинский, — обозначив кивок головой, представился офицер. — Руководитель диверсионной группы. В помещениях всё обеспечено в точности согласно Вашим вводным. Хозяева находятся на месте, сношений с внешним миром не допускалось, здание никто не покидал. Вовремя Вы появились с казаками. Откровенно говоря, мы уже и не знали, чем всё закончится. Нет, конечно, при штурме мы бы им кровь знатно пустили, но, думаю, нас бы они такой оравой, рано или поздно всё равно одолели.

— Спасибо Вам и Вашим товарищам за самоотверженность и стойкость, товарищ Нежинский. Давайте пройдём внутрь. Мне бы привести себя в порядок хотелось.

Капитан развернулся к входу, но взгляд задержался на трясущихся от страха гимназистах.

— А с этими что делать? Пацаны малые ведь, — повернулся он к Шилову.

— Всыпать бы им по самое не балуй, чтоб на жопу неделю сесть не могли. Макар Герасимович, проведи, будь ласка, с ними профилактическую беседу и гони их к едрене-фене.

— Сейчас я с ними погутарю, друзёк, Уж я им растолкую. Уж растолкую, — скорчив угрожающее выражение лица, откликнулся Филатов. — Иди, занимайся своими делами.

Нежинский ухмыльнулся, отворил дверь и жестом пригласил Василия пройти первым. Войдя, Шилов был ошарашен масштабностью торгового зала, изысканностью оформления. Дубовые прилавки впечатляли своей монументальностью. Из группы капитана на видном месте находился лишь один молодой офицер. Остальных Василий не обнаружил.

Напротив входа, встречая Шилова и Нежинского, стояли три мужчины с недвусмысленно говорящей о национальности внешностью. Самого пожилого, седого как лунь и с такой же белёсой головой, Василий определил как хозяина компании Карла Фаберже. Из стоявших рядом с ним, вероятно, один был сыном известного мастера Августа Хольстрёма — Альберт, а второй старшим сыном самого Фаберже - Евгением. Оба мужчины по возрасту выглядели примерно одинаково, около сорока лет.

Шилов намеревался направиться прямиком к главе фирмы, но неожиданно старичок сам, довольно сноровисто, пошёл ему навстречу, протянув для рукопожатия сухонькую ладошку.

— Премного благодарен Вам, молодой человек, за оказанную Вами охрану моего дома.

— Я рад, Карл Густавович, что поспел со своими людьми вовремя. Надеюсь, наши товарищи, которые находились с Вами все эти часы, не сильно Вам докучали?

Фаберже украдкой покосился на Нежинского и подступил ещё ближе к Василию.

— Вы знаете, можно сказать, что не сильно, — зашептал он на ухо Шилову, — но вот тот господин не совсем вежливо оборвал мои намерения позвонить моему заказчику, которому я сегодня обязан поставить выполненный заказ.

— Карл Густавович, он действовал согласно установленным указаниям. Моим. Думаю, ничего с Вашим заказчиком не произойдёт, если Вы доставите ему заказ без предварительного звонка.

Старик абсолютно не соответствовал устоявшемуся стереотипу в отношении евреев. Он разговаривал на грамотном русском языке, разве что с интонациями, так знакомыми Шилову по многим фильмам.

— Карл Густавович, Вы позволите мне привести себя в порядок. А то видите, мне слегка досталось.

— Конечно, конечно. Пройдёмте в мой кабинет. Там Вы и умоетесь, и поговорим там же. Ведь Вы намерены со мной о чём-то поговорить?

Кабинет поразил Василия великолепием стен, обшитых дубовыми панелями и роскошной библиотекой в два этажа высотой.

Ополоснув лицо, смыв с него кровь, промыв основательно многочисленные царапины, Шилов вышел в комнату, в которой уже сервировали стол чайным набором. Фаберже жестом пригласил Василия располагаться, не указывая на каком месте, предоставив возможность выбора. Шилов прошёл к стулу напротив хозяина.

— Карл Густавович, - сразу же приступил к делу уполномоченный. — Мне хотелось бы обсудить с Вами, на каких условиях будет строиться дальнейшее пребывание Вашей семьи, замечательного руководителя ювелирной мастерской Альберта Августовича и других, в России. Вам, вероятно, известно, что самодержавие пало и в стране установилась новая власть? Власть трудящихся.

Шилов прервался, почесал саднящие царапины на щеке.

— Бога ради извините, не в той тональности начал я нашу встречу. Наверное, для пущей важности, нужно немного напустить загадочности, как Вы считаете?

Отметив печать недоумения на лице старика, Василий улыбнулся.

— Не беспокойтесь, просто хочу Вас немного поудивлять. Так сказать, явить пред вами свои неординарные способности. Для начала ответьте, пожалуйста, на совсем не сложный вопрос: много ли сотрудников организации имеют доступ к данным о стоимости ценностей, хранящихся в Вашем, поистине одном из лучших в России блиндированном сейфе-лифте фирмы «Арнхайм»? Полагаю, число доверенных лиц весьма ограниченно.

Степень недопонимания, происходящего здесь, возрастала с каждым словом Шилова и заметно отражалась на озабоченном лице Карла Густавовича.

— А как Вы считаете, мог ли кто-нибудь из этих посвящённых в данную тайну, раскрыть её на сторону? — продолжил Василий, — Вы пока подумайте, а я напишу вот на листочке некоторую информацию.

Не дожидаясь разрешения, он взял из стопки на столе небольшой листик, предназначенный явно для записей, простой карандаш и написал:

«Драгоценностей на семь с половиной миллионов золотых рублей. В бронированных подвалах московского магазина на Кузнецком мосту, дом четыре, двести сорок килограммов серебра и две тысячи четыреста различных предметов - золотая посуда, ювелирные изделия. Опись драгоценностей на сумму один миллион шестьсот три тысячи золотых рублей, в Вашем заветном саквояже занимает двадцать листов.»

— Ну как, подумали? И что скажете? — сложив листок пополам и пока не отдавая его Фаберже, с озорными искорками в глазах, спросил Шилов.

— Господин красный большевик, и что Ви имеете к мине сказать? Не пугайте мине мозг. У него извилины и так путаются в ногах.

Василий открыл от изумления рот.

«И что это сейчас было? Откуда проявился товарищ еврей?»

— Ви не лыбьтесь так, бо порвёте рот.

— Ну что же, давайте полыбимся вместе, — с затаённой неприязнью усмехнулся Шилов, — Полюбопытствуйте моим изложением.

Он двинул к ювелиру по столешнице листок и, в предчувствии пробуждения страха у Фаберже, отвисания челюсти от непонимания, растянул уголки губ в язвительной улыбке.

— Впечатлило? — поинтересовался Василий, удовлетворённый началом паники у старика. — Продолжим? Это есть у нас для Вас! Карл Густавович, признайтесь, что тайной кода к сейфу и местоположением ключа к обесточиванию сейфа владеете только Вы и Ваш старший сын Евгений. Я ничего не путаю? Надеюсь, Евгению Карловичу Вы доверяете, а уж себе и подавно. Итак, факир из Италии, проездом на гастроли в Персию. Всего одно представление. Барабанная дробь! Я вижу, Вы отошли от правил, и сейф поднят между первым и вторым этажами среди белого дня, не дожидаясь ночи? Вероятно, подействовало намерение буйных господ с улицы вломиться в Ваш дом. Пусковой рычаг под током?

Евгений, неожиданно для самого себя, кивнул утвердительно.

— Ну, тогда я пошёл, — уперевшись ладонями в колени, Шилов резко оттолкнулся и встал со стула.

Он уверенно прошёл к заветному тайнику и достал ключ, которым без промедления отключил ток, идущий на рычаг. Двинув механизм, дождался, когда сейф-лифт опустится. Зачарованно, с восхищением Василий стоял и смотрел на бронированную дверь весом почти полторы тонны. Стряхнув с себя очарование, он подошёл к сейфу и решительно набрал комбинацию. Дверь клацнула запорами. Шилов потянул створку за могучую ручку и, дождавшись появления небольшой щели, оставил своё занятие.

Фаберже, даже и не скажешь, что дяденьке семьдесят лет, подлетел к Василию, развернул его к себе лицом, махнул рукой и подскочил к сейфу. Резко развернулся и вновь упёрся взглядом в Шилова.

— Я не верю своим глазам. Сведения из записки я ещё как-то мог оправдать, попытаться объяснить, убедить себя в нечистоплотности одного из нас, но сейф... Этому есть объяснение, молодой человек?

— Всему в жизни есть объяснения, Карл Густавович. Абсолютно любому событию. Они могут быть неверно преподнесены, неверно поняты сами события. Со мной всё намного проще. Меня мои товарищи называют: «Видящий сквозь времена». Я, Карл Густавович, увидел Вашу и Вашей семьи жизнь на пять лет вперёд. Потому и все Ваши тайны для меня являются всего лишь информацией из прошлого, свершившегося. А вот теперь, когда чудеса предъявлены и Вы, надеюсь, более ответственно отнесётесь к сведениям, предложениям, которые я Вам сейчас озвучу. Прошу заметить, что я далеко не к каждому хожу лично для переговоров, но именно к Вам, с огромным уважением, пришёл. Хочу сразу честно Вас предупредить, что как раньше Вам не удастся работать. Вернее сказать, работать Ваша компания, мастерские будут без ущемления со стороны правительства, но вот реализация Вашей продукции будет поставлена на контроль и с этих продаж нужно будет оплачивать определённый процент в бюджет страны. Особо хочу сделать акцент на том, что Вашей компании будет сделано исключение. Мы не приветствуем наёмный труд, но я понимаю, что иным способом так быстро, как хотелось бы, проблему в Ваших мастерских, с Вашими специалистами, нам не решить. Одним из вариантов, как мне кажется, можно было бы рассмотреть образование кооператива имени Фаберже по изготовлению произведений искусства, в состав собственников которого будет включён каждый из работников. Ну и, естественно, с определённой долей у государства. Могу гарантировать, что Вам будет выдано «Охранное свидетельство» о внесении в список лиц, находящихся под покровительством Советского правительства, вследствие чего Вы, Пётр Карл Густавович Фаберже и всё принадлежащее Вам имущество состоят под защитой Совета Народных Комиссаров. Вас не затронет действие Декрета «Об отмене частной собственности на недвижимость в городах». С определёнными оговорками, конечно, и ограничениями, но всё же. Зато Ваша империя продолжит свою жизнь. Вам не придётся покидать Родину и скитаться на чужбине. Вот такое предложение я уполномочен Вам объявить от имени правительства. Как Вы понимаете, товарищи, в обществе которых Вы с утра находились в здании, проведут сегодня опись всех драгоценностей, дабы избежать ненужных эксцессов в дальнейшем. Заказ, который Вами выполнен для кого-то, Вы можете отправить. Поймите меня правильно, нам, нашему молодому государству, нужны мастера-ювелиры. Именно с такой профессиональной подготовкой, как у Вас. Времени на принятие решения даю два дня. На этом, вынужден откланяться.