Путь к миру.

— Можно добавить несколько выстрелов из миномётов внутрь территории, — предложил руководитель большевистского центра Пятницкий, но Василий в категоричной форме запретил это делать.

— Нам не нужны лишние человеческие жертвы. Пусть пока что отдуваются строения. Я пойду после обстрела на переговоры.

— Они там из пулемётов положили практически роту солдат из пятьдесят шестого полка, сложивших оружие, а мы будем миндальничать? — недовольно вскочил с дивана Пятницкий.

— Мы с тобой не можем утверждать однозначно, что стрельбу открыли именно юнкера. Вполне может быть, что расстрел устроили офицеры. — спокойно осадил вспышку соратника Шилов. — Вот и посмотрим после артобстрела, когда пойду к ним, кто же там такой кровожадно-воинственный.

— Если они положили роту, что им мешает пристрелить ещё одного? — не сдавался Пятницкий.

— Осип Аронович, какими бы обозлёнными они ни были на большевиков, но стрелять в парламентёра, думаю, совесть и офицерская честь им не позволят.

Кавказская горячность так и рвалась наружу у Пятницкого.

— Я с тобой пойду.

— Нет. Мне твой темперамент только всё испортит. Не обижайся, но это не обсуждается.

Полковник с нескрываемым интересом следил за пикировкой товарищей большевиков. Ему нравился подход молодого человека к решению вопроса по противоборству двух враждующих сил и его миротворческий настрой.

— Вам действительно не страшно, товарищ Чепаев? — поинтересовался он, прожигая его изучающим взглядом. — Вы настолько храбры или же настолько безрассудны?

— Храбрость — это не отсутствие страха, товарищ полковник, а способность его преодолеть, пересилить себя и сделать то, что от тебя требуется. А на данный момент от меня требуется не допустить необязательного кровопролития.

— Вы знаете, товарищ Чепаев, если вдруг с Вами что-то случится за стенами Кремля нехорошее, то я разнесу его в прах, — сделав упор на слове «товарищ», решительно отчеканил, как отрубил, Потапов и протянул Василию руку.

Четыре выстрела из пушек нанесли незначительные повреждения башне и воротам. Укрываясь стенами музея, грудились солдаты полка. Стояли в ряд приготовленные на случай возможного приступа штурмовые лестницы. Шилов выглянул из-за угла музея, выставил перед собой древко с прикреплённым к нему белым куском простыни и медленно, не торопясь, направился к воротам башни. Ноги предательски не слушались. Василий видел на стене Кремля торчащие стволы пулемётов. Ему казалось, что все они сошлись в одну точку - а его таком маленьком теле на этой огромной площади. Достигнув ворот, Шилов понял, что вся спина мокрая от пота. Стучать не пришлось. Тяжёлая створка медленно открылась, образуя небольшую щель, через которую человек мог пройти только боком. Его без вопросов запускали, и он, словно ртуть, просочился внутрь. Под аркой, у стены, блок-пост из семи человек грелся у костра. Винтовки стояли рядом, прислонённые к стене. К оружию никто даже не потянулся. Один из юнкеров нехотя убрал от огня руки и подошёл к Василию.

— Здравия желаю, Ваше благородие! Вы в качестве парламентёра от большевиков? Вас заставили? Вы можете, несомненно, остаться на территории Кремля, — затараторил юнкер.

— Представьтесь, — приказал ему Шилов.

— Юнкер Арсеньев, — вытянулся парень.

— Арсеньев, говоришь? Юнкер Арсеньев... Что-то крутится в памяти... В Кремле ночевал у своего дяди... Это твой дядя, Юрий Васильевич, состоит старшим хранителем Оружейной палаты?

— Так точно, Ваше благородие! Вы знакомы с моим дядей?

— Лично не представлен, но информацию о нём имею.

Юнкер напрягся и с некоторым испугом в глазах посмотрел на прапорщика.

— Вы из контрразведки?

— Нет, я по другому ведомству, не переживай за дядю. По данным, которые доступны мне, он честно будет служить новой власти и продолжать проживать с семьёй на территории Кремля. Проводи меня к полковнику Рябцеву. [1]

Юнкер хотел было поинтересоваться, что за данные имел в виду господин прапорщик и как это он может знать, что же будет через какое-то время, но передумал. Малые знания — крепче сон. Да и прапорщик явно не был расположен к длительным объяснениям. Командующий объявился сам. Объезжая посты в коляске, запряжённой парой серых, подкатил и к воротам Никольской башни. Конечно же, он не мог знать в лицо всех офицеров, находившихся на территории Кремля, и принял Шилова за одного из них.

— Господин прапорщик, подойдите! — распорядился он, остановив лошадей, не заезжая под арку, но сразу же увидел в руках у Василия древко с белым флагом.

— Что здесь происходит? — изумлённо уставился он на Шилова.

Василий прислонил древко к стене и подошёл к полковнику, прощупав его оценивающим взглядом. Не очень молодой, слегка за тридцать пять, красивое, благородное лицо с аккуратными небольшими, ухоженными усами. Явно нервничает.

— Господин полковник, я уполномоченный Совета Народных Комиссаров Чепаев. Имею необходимость обсудить с Вами некоторые вопросы. Где мы можем пообщаться?

— Большевик? — уже догадываясь о причине появления этого молодого прапорщика, задал бессмысленный вопрос Рябцев. — О чём Вы хотите поговорить?

— Я думаю, что Вы и сами уже поняли. Но нам есть что рассмотреть, поверьте, — твёрдым, уверенным голосом произнёс Василий.

— Присаживайтесь в коляску, проедем в Малый Николаевский дворец, в штаб, там и побеседуем.

Шилов ловко заскочил в повозку, и полковник, поглядывая на него искоса, тронул упряжку. У входа в Арсенал Василий увидел лежавшие тела расстрелянных солдат пятьдесят шестого полка. Их не успели ещё убрать.

— Скажите, Константин Иванович, юнкера всех порешили? — приспросился Шилов и мотнул подбородком в сторону убитых.

Командующий натянул вожжи, останавливая коней.

— Это просто чудовищно. Я Вас понимаю. Мне и самому неприятно. Но произошло недоразумение. Можете убедиться лично. Взбесившийся поручик открыл огонь из пулемёта. Сейчас подъедем к Арсеналу, — и он повернул коляску.

У входа толпились возбуждённые юнкера с винтовками. В громадном своём большинстве кучковались несовершеннолетние гимназисты с белыми повязками на рукавах и с надписью «Белая гвардия». Направив пулемёт к входу, стоял автомобиль. Вдоль стены, изрядно уставшие, вяло переминались с ноги на ногу оставшиеся в живых солдаты пятьдесят шестого полка. Юнкера не проявляли к ним никакой враждебности. Полковник остановил повозку не доезжая метров двадцать. Василий соскочил на землю и подошёл к солдатам. Они опасливо начали прижиматься друг к другу.

— Не волнуйтесь, товарищи, — обратился к ним Шилов, — я уполномоченный Совета Народных Комиссаров. Сейчас направляюсь с командующим округа решить вопрос о сложении гарнизоном Кремля оружия. Так что потерпите немного, скоро всё закончится.

Солдаты, ободрённые, возбуждённо принялись обсуждать слова Василия и уже более спокойными глазами смотрели на юнкеров. Несколько человек устало опустились вдоль стены и присели на корточки. В это время верхами подлетел поручик и, вздыбив коня, заорал:

— Стоять смирно! Не садиться!

Рябцев опешил. Не обращая внимания на его присутствие, офицер позволяет себе подобные выходки.

— Поручик! — резко выкрикнул он, — Немедленно прекратите! Ко мне! Живо!

Всадник развернул коня и посмотрел на полковника. Шилов отметил, что офицер был пьян.

— Да пшёл ты, ВашВысокбродь! — с пренебрежением, с вызовом, откликнулся поручик, — Мы приняли решение не подчиняться. Готовим обращение к генералу Брусилову, чтобы он возглавил силы сопротивления большевикам.

— Огорчу я тебя, поручик, — вступил в стычку Василий, — Алексей Алексеевич принял сторону рабочих и возглавил Генеральный штаб Красной Армии.

— Врёшь! — вновь поднял на дыбки коня офицер. — Этого не может быть!

— Может! И так оно и есть. Кстати, можешь ознакомиться с обращением Алексея Алексеевича к офицерам, генералам и полковникам. — протянул листовку Шилов.

Поручик нехотя принял и быстро прочитал, слегка озадаченный. Конь нетерпеливо «танцевал» под ним.

— Значит, это правда? Кто же тогда ещё верен присяге? На кого надеяться? — потухшим голосом произнёс офицер, ни к кому не адресуя свои вопросы.

— Вы позволите? — обратился к Василию Рябцев, обнаружив, что у того в руке находятся ещё несколько листов с воззванием генерала.

— Да, конечно. Пожалуйста, — протянул все Шилов, а сам внимательно наблюдал за всадником.

Поручик выхватил из кобуры револьвер, но ничего совершить не успел. Внезапно из-за пределов территории Кремля застучал станковый «Максим». Всадника смело первой же очередью. Лошадь дико заржала и умчалась прочь. Стоявшие у входа в Арсенал солдаты полка, не ожидавшие обстрела откуда-то со стороны, получив пули, валились друг на друга. Паника охватила всех находившихся в зоне поражения. Заметались в неразберихе юнкера и «белогвардейцы», но налетали на убийственные очереди и падали замертво, раненные рядом с солдатами пятьдесят шестого. Василий моментально сориентировался и метнулся к застывшему в оцепенении Рябцеву. Не церемонясь, он столкнул его на землю за коляску. Определив траекторию прилетавших пуль, Василий стал осматривать округу и заметил, что обстрел идёт с чердака Городской Думы.

— Ждите! — крикнул он Рябцеву, заскочил в коляску и погнал к Никольской башне.

— Воро-ота-а! — заорал он опешившим юнкерам с блок-поста.

Арсеньев понял его и стал подгонять своих товарищей, чтобы быстрее распахнули створки, но ему аргументированно заявили, что этого делать не станут, так как стрелять могли большевики. Повозка подлетела к воротам и Шилов резко осадил лошадей.

— Вы что, вашу мать, быстрее! — заорал он на юнкеров.

— Вы не шумите, господин прапорщик, — подошёл к нему один из стражей. — Почему у нас должна быть уверенность, что это не ваши открыли огонь?

— Как есть — дурак! Некогда разбираться. Садись любой со мной и живо. Время дорого. Обстрел продолжается. Надо успеть задержать стрелков.

В коляску запрыгнул Арсеньев, остальные ринулись отворять ворота, и Василий, хлестанул вожжами по лошадям. До здания Думы они домчались за три минуты. На ходу Шилов, призывая за собой, махнул рукой Потапову, и полковник, сообразив, отправил за уполномоченным десяток солдат из своего полка. Очереди с чердака прекратились. Василий с Арсеньевым соскочили из коляски и забежали в здание. У дверей внутри, что-то испуганно обсуждая, стояли человек пять.

— Где вход на чердак? — крикнул Шилов.

Все дружно, как по указке, показали направление. Юнкер с уполномоченным рванули туда. Отправленные Потаповым солдаты, грохоча сапогами, забежали в фойе и поспешили вслед за Шиловым. Стрелков на чердаке уже не было. Стоял пулемёт, паря перегретым стволом, дымились ещё не остывшие гильзы и змеёй извивались отстрелянные ленты. Быстро осмотревшись и поняв, что на чердаке стрелявшим укрыться негде, Василий ломанулся вниз, оттолкнув с дороги поднимавшихся солдат.

— За мной, — коротко кинул он.

В фойе так и стояли прежние мужчины. Шилов подошёл к ним.

— Здание кто-нибудь покидал?

Мужчины замотали головами.

— Нет, никого не было после того, как вы прибежали, — ответил один из группы.

— А до меня, кто-нибудь выходил?

— Тоже нет.

— Значит так, братцы, — повернулся Василий к солдатам, — занимаете выход и чтобы ни один человек не прошёл мимо вас. Я господину полковнику сейчас передам, и он пришлёт вам подкрепление. Держать всех в здании до моего возвращения.

Переговорив накоротке с Потаповым и убедившись, что человек двадцать побежали в сторону Городской Думы, Шилов направил коляску к воротам Никольской башни.

— Ну что, юнкер Арсеньев, теперь ты убедился, что кто-то преднамеренно пытается столкнуть нас лбами? Ни по нутру им ни белые, ни красные. Ведь они стреляли и по юнкерам, и по солдатам пятьдесят шестого. Без сортировки — свой-чужой.

Юнкер сидел в задумчивости.

— Какие «белые» — «красные»? О чём Вы? — встрепенулся он, словно вырвался из забытья.

— Ну как же, что на повязках у кадетов и гимназистов написано? Белая гвардия. А у нас — Красная гвардия, Красная Армия. Вот и получается, что юнцы, не отдавая себе отчёта, непроизвольно поделили всех на белых и красных. Белогвардейцы и красноармейцы.

Створки ворот явно даже не закрывали. Их с нетерпением ждали. Не успела коляска заехать под арку, как к ней тут же подбежали юнкера и подошёл Рябцев, который терпеливо дождался возвращения Шилова. Юнкера обступили с расспросами Арсеньева, а полковник забрался в повозку.

— Надеюсь, Вы поделитесь той информацией, которой обладаете? — спросил он у Василия. — Что произошло? Ошибка? Недоразумение? Ненадлежащий контроль командования?

— Константин Иванович, о какой ошибке может идти речь, если расстрел проводился всех, кто находился в секторе обстрела. И по нашим, и по вашим. Кто нажимал гашетку? Пока не знаю. Закончим с Вами разговор и пойду разбираться.

Рябцев понимающе кивнул головой. Видимо, расстрел произвёл на него неизгладимое впечатление и стал основным фактором, повлиявшим на его решимость. Собственно, полковник и до этого события не проявлял особой воли в сопротивлении большевикам. Константин Иванович положил ладонь на руку Шилова, державшего вожжи, словно просил притормозить.

— Не имею чести знать Вашего имени-отчества, товарищ Чепаев, но позвольте озвучить свои мысли?

Василий остановил коляску и вполоборота повернулся на сиденье к полковнику.

— Я полагаю, Вы прибыли с предложением сдаться и сложить оружие, не так ли?

Шилов обозначил кивок.

— Я подпишу соглашение и немедленно издам категорический приказ юнкерам покинуть Кремль, предварительно передав вашим частям оружие.

Шилов спустился на землю и, обойдя повозку, подошёл со стороны Рябцева.

— Константин Иванович, это очень благоразумное решение. Спасибо Вам за него. Мы сохраним сотни жизней молодых ребят, от которых зависит будущее страны. Давайте теперь поступим следующим образом: я вернусь к музею и отправлю для подписания соглашения уполномоченного человека. Надеюсь, что разберётесь и с бумагами, и с оружием, и с погибшими. По завершении всех процедур — гоните этих юнкеров к шутам, чтоб духу их здесь не было. А я пойду выяснять, кто же открыл огонь на поражение с Думы.

Негодующие своим задержанием депутаты думы решительно теснили охранявших выходы из зала заседания солдат. До применения оружия пока что не дошло, но накал страстей грозил вот-вот сорвать предел терпения у военных. Шилов уверенным, широким шагом прошёл к столу заседаний, во главе которого сидел городской голова, уставший мужчина немногим за пятьдесят, с седеющей посредине аккуратной бородкой, довольно зримыми залысинами и в тонких очках. С одной стороны от него расположились сословные старшины, по другую руку - их заместители. Гласные депутаты занимали стоявшие вокруг ряды стульев.

— Михаил Васильевич, разрешите представиться, уполномоченный Совета Народных Комиссаров Чепаев-Шилов.

Городской голова вежливо привстал из-за стола и обозначил поклон.

— Я обращаюсь ко всем в этом зале, — повысил голос Василий, чтобы его было хорошо слышно. — Произошёл мерзопакостный случай. Предлагаю у строившим стрельбу в добровольном порядке заявить о себе и сдаться, дабы не задерживать остальных почтенных людей.

Шилов сознательно подбирал слова, избегая величать сидевших депутатов господами. Взрыв возмущения выплеснулся из двух сотен глоток.

— Да как Вы смеете? — выпрямился, отодвинул своё кресло, Челноков.

— Смею, Михаил Васильевич, ещё как смею. И я намерен Вам доказать, что, как минимум двое из находящихся в этом зале, лишили жизни порядка трёх десятков человек. Пацанов, ещё не окончивших гимназию, мужиков, у которых дома дожидаются их малые дети, — гневно отрубил Шилов.

— Господа, — в недоумении окинул взглядом крутящихся на сиденьях стульев депутатов Челноков, — неужели подобное возможно и действительно в наши ряды затесались безжалостные убийцы?

— Наберитесь терпения, Михаил Васильевич, — сказал Василий и отошёл к старшему унтер-офицеру, который, по всей вероятности, командовал находящимися в здании солдатами.

— Извините, как могу обращаться? — поинтересовался Шилов.

— Старший унтер-офицер Страхов, Ваше благородие!

— Понятно. Благородие отставим. Навсегда. Вот что, товарищ Страхов, послушай задание. У выхода из здания оставь человек пять, а остальных отправь по этажам с проверкой всех помещений. Даже самой захудалой каморки. На лестничной площадке человека по три ожидают своих товарищей, пока они прочёсывают кабинеты. И так по каждому этажу. Кого найдут — пусть ведут в зал заседаний.

— Сделаем Ваш... простите, а как тогда?

— Обращайся ко мне — товарищ уполномоченный.

Озадачив унтера, Василий вернулся к депутатам.

— Я размещусь вот здесь, — Шилов поставил у дверей стул и сел на него. — Подходим ко мне по одному. Прошу.

Депутаты запереглядывались, не осмеливаясь выходить к этому офицеру первыми. Тогда встал Челноков и направился к Василию.

— Вы, Михаил Васильевич, свободны. Можете выйти из зала, — улыбнулся Шилов.

Увидев, что процедура прохождения проверки не представляет ничего опасного, депутаты дружной вереницей потянулись к двери. Василий некоторых пропускал сразу, а кое-кого просил повернуться спиной и показать руки. Ничего не понимая, депутаты вертелись, сворачивая назад голову, словно пытались увидеть у себя на спине то, что высматривает этот молодой человек. К середине проходящего мимо человеческого потока Шилов напрягся. Нет, он ещё ничего не видел, но нервозное поведение подходившего очередного депутата привлекло к себе внимание.

«Есть. Попался голубчик», — злорадно ухмыльнулся Василий и взмахом руки подозвал одного из солдат.

— Этого под штык.

Молодой человек, едва за тридцать, с сформировавшимися уже глубокими носовыми складками, морщинами в углах глаз и подстриженными усами, возмущённо закричал:

— Что происходит? Почему Вы меня задерживаете?

— Всему своё время... Всему своё время. Узнаете, а пока что — отойдите в сторону.

Второго, вызвавшего подозрение, Шилов отсеял уже практически в числе последних депутатов. Когда все покинули помещение зала заседаний, Василий встал, потянулся и подошёл к мечущим молнии двоим потенциальным стрелкам.

— Скажите, что вам сделали те юнцы и простые солдаты, в которых вы без угрызения совести стреляли? — обратился он, не адресуя вопрос кому-то конкретно из этих двоих.

— С чего Вы взяли, что это я стрелял? — вскочил с места тот, которого Шилов выдернул из потока первым.

— Всё элементарно, Ватсон, — усмехнулся Василий. — Покажите свои руки.

Мужчина вытянул вперёд ладони.

— Вот, обратите внимание, руки у Вас чистые. Их помыть Вы успели. Только манжету на рубашке здесь, в здании Думы, застирать не просто. Не высохнет. А может быть, Вы и не заметили, а на них следы масла. От того масла, которое на ленте патронной. Теперь посмотрите на свои колени. Видите, они испачканы. Почему? Да потому что Вы стояли на них, когда стреляли. На чердаке, знаете ли, пыльно. На локтях пиджака так же следы от пыли. Это Вы упирались, для твёрдости рук, в ящик, на который установили пулемёт. Все эти же признаки и у Вашего подельника.

— Это не я! — завизжал первый. — Это Коварский стрелял. Я ленту держал.

— Коварский? Коварский... Коварский... — протянул Шилов, смутно припоминая, откуда у него была скудная информация о человеке с этой фамилией. — Всё — срослось. Илья Николаевич, верно? Ну что же, Коварский, вынужден Вас огорчить, не получится у Вас найти свой последний приют во Франции. Думаю, что Вас ожидает расстрельная стенка.

Мужчина с достоинством воспринял монолог Василия и криво усмехнулся. Конечно, его немного взбудоражили слова о Франции. Почему именно Франция? И при чём она вообще? И как может этот молодой выскочка что-то знать о его судьбе. Её решать уж точно не ему определено.

— А Вы у нас кто? — повернулся Шилов к первому мужчине.

— Гендельман, Михаил Яковлевич Гендельман, — заглядывая в глаза снизу вверх, услужливо произнёс мужчина.

— Да что же это такое? — с нескрываемой радостью воскликнул Василий. — Одним махом и сразу двух врагов народа поймал. Так за что же вы, открыли огонь по людям у Арсенала?

Коварский пожал плечами.

— Мы ненавидим большевиков и тех, кто их поддерживает, в какой-то степени даже больше, чем офицеров и юнкеров. А тут так удачно всё сложилось. И те и другие скопом. Вот и порезвились.

Шилов покатал желваками на скулах. В дверях появился Страхов. Василий подозвал его.

— Чего тебе?

— Так это, нашли троих. В кабинетах.

— Гони их в зашей, — отмахнулся Шилов не желая разбираться ещё и с этими любителями пряток.

— У одного ревОльвер забрали. Говорит, что он правый эсэр какой-то и оружие ему нужнО для защиты.

— Вспомнил. Спасибо тебе, брат Страхов, — воскликнул Василий, — Гони этого эсэра. Без оружия, — и, потирая руки, повернулся к задержанным, — Вы же у нас правые эсеры. Что же вы, эсэры, по своим-то лупили? -

Гендельман и Коварский недоумевающе посмотрели на Василия.

— Ну как же, ведь полковник Рябцев такой же правый эсэр, как и вы.

Коварский скривился.

— А-а, Вы про этого... Да какой он эсэр. Так, ходячее недоразумение, бесхребетное существо. Большой ошибкой руководства было принятие его в ряды партии. Жаль, не сдох, собака...

… Кровавая бойня в Москве сходила на нет. Ещё дня три проходили в разных местах мелкие стычки, но таких потерь, как были в первые дни недели, уже не было. Полк Потапова, а с ним и Шилов с Дзержинским, прихватившие арестованных Гендельмана и Коварского, отбыл в Петроград. Нагурский, загрузив листовки с информацией о падении монархии и образовании нового государства, вылетел один. По маршруту, снижаясь над отдалёнными поселениями, в которые новости доходят раз в год под расход, Ян высыпал десяток-другой листов. Жители возбуждённо махали ему руками, хватали агитки. Прочтут ли они их или же пустят на самокрутки, это Нагурского не касалось.

----------------------------------

[1] Автору известно, что в описываемые дни командующим войсками Московского военного округа был генерал от артиллерии Иосиф Иванович Мрозовский, а Константин Иванович Рябцев был в чине подполковника и на должность командующего войсками Московского военного округа с производством в полковники назначен в сентябре 1917 года. Но, истории необходимо было повернуться именно так.

---------------------------------

Глава 13. Год 1916.

Известие об установлении новой власти обрушилось на страну в целом и Петроград в частности, как налетевшая внезапно гроза: стремительно, неумолимо. Однако в этом хаосе теплилась надежда на то, что за преодолением всех потрясений последует приход новой, прекрасной жизни, подобно тому, как после дождя проясняется небо и наступает ясный день с чистым, напоённым озоном воздухом.

Пока на улицах столицы усилиями большевиков ломались прежние порядки и рождались новые, не многие утруждали себя думами о тех, чья жизнь была соткана из тонких нитей традиционных ценностей и принципов.

За арестантами на вокзал из тюрьмы Трубецкого бастиона Петропавловской крепости прислали грузовик с пятью охранниками, вооружёнными револьверами. Ну правильно, в кузове с винтовками со штыками особо не развернёшься. Несмотря на то, что тюрьма предназначалась для политических заключённых, Гендельмана и Коварского решили перенаправить именно туда из-за надлежащей системы охраны. Передав эсеров с рук на руки начальнику караула из Петропавловской крепости, Шилов с Дзержинским радушно поприветствовали Маяковского, который дожидался их на автомобиле. Владимир сграбастал Василия в охапку и стиснул так, что у того захрустели косточки и он закряхтел.

Проезжая по улицам, Василий поражался умению людей адаптироваться к любой обстановке. Казалось, что город продолжал жить своей обычной жизнью, как будто ничего не произошло. Или большевикам удалось так оперативно привести все службы в порядок?

С самого утра, строго по расписанию, открылись магазины и рестораны. Так же, как и прежде, вдоль улиц, по тротуарам, от магазинов тянулись длинные очереди за хлебом. Повсюду мельтешили дворники и лавочники, точильщики ножей и водоносы. Спешили на работу чиновники, зажав подмышкой свежие газеты. Воодушевлённо переговариваясь, на фабрики и заводы брели вереницы рабочих. Стараясь выбрать наиболее многолюдное место, шныряли мальчишки-газетчики. У кого-то из них через плечо висели большие холщёвые сумки, набитые прессой, а те из них, кто сумкой не обзавёлся, сновали у трамвайных остановок, прижав пачки газет к груди.

«Последние новости! Воззвание генерала Брусилова к офицерам Российской армии», «Ужасное убийство рядом с собором!», «Убит генерал-майор Стронский», «Расстрелян контр-адмирал Небольсин», «Убит адмирал Непенин, презревший рабочий класс», — неслось с разных сторон.