Путь к миру.

— Вот видишь, Житков, нет единого мнения у товарищей однополчан. Я тебе так скажу, нам нельзя уподобляться буржуям. У нас во первую голову должен быть закон. Сволочь офицер или нормальный, это должен решать наш рабоче-солдатский суд. Никакого самоуправства. Усёк?

Ефрейтор недовольно сопел, бросая взгляды на солдат, пытаясь понять, согласны ли они со словами унтера или стоит ещё повыёживаться, погорлапанить.

— Каза-аки-и! — пронесся возглас, и толпа резко зашевелилась, стремясь успеть принять боевой порядок для отражения возможной атаки.

С Гороховой, без лихих гиканий и присвистываний, размеренной поступью лошадей, приближались казаки. Впереди выделялись двое. Один из них явно не блистал успехами в верховой езде. Он трепыхался в седле, как мячик на короткой резинке, привязанный к луке. Его тело мелко поднималось вверх и тут же опадало вниз, и было заметно, насколько больно отдаются в задницу ему эти его опускания в седло. С облегчением свалившись на земную твердь, этот горе-всадник оправил свою амуницию и подошёл к солдатам, ощерившимся частоколом штыков.

— Здорово, братцы! Расслабьтесь, свои.

— А чёй-то, золотопогонник и свой, а? — не растеряв ещё бурливший запал, выкрикнул из-за спин товарищей Житков.

— Ну, я же не виноват, что погоны такого цвета. А чего? Красивые. Важно, кто эти погоны носит, — сделав упор на «кто», произнёс Шилов. — Уполномоченный Совета Народных Комиссаров Чепаев. А со мной сотни красного казачества. Вот, товарищи, прибыли, чтобы потолковать с генералом Хабаловым.

— Опоздал, браток, — вышел вперёд внушительного вида старший унтер-офицер. — В крепость он ушёл.

— Ага! — обрадованно завопил ефрейтор, — А я чёй-то говорил, а? Эт ты всё, а! Эт ты отпустил генерала, а!

— Было дело, — утвердительно кивнул Кузнецов, — отпустил. А почему нет? Он нам ничего дурного не сделал. Вышел, поговорил по-человечески. Потом своим Измайловцам волю дал в выборе. Какую сторону хотят принять, туда пусть и идут. Или считаешь, что я не прав, уполномоченный?

Василий хлопнул унтера по плечу.

— По мне, так ты всё правильно сделал. Будь я на твоём месте, точно так же отпустил. Жаль только, что теперь из крепости его выуживать придётся. А дорога у нас и так туда. А ты, стало быть, насколько я понял, у находящихся здесь, в командирах?

— Так получилось, — пожал плечами Кузнецов. — Особо не выбирали, но и против никто не высказался. Вот и пытаюсь здесь порядок держать.

— Ну и замечательно. Пойдём в здание. Мне позвонить надо, вспомнил кое-что по дороге, пока к вам ехали, и по пути потолкуем.

Кузнецов обернулся к своим однополчанам.

— Лямкин, остаёшься за старшего. Пошли, товарищ уполномоченный.

— Василий, — протянул ладонь Шилов.

— Егор, — улыбнулся Кузнецов и пожал руку, отметив для себя, что уполномоченный, несмотря на не такой внушительный вид, как он сам, силой не обижен и рукопожатие у него крепкое.

— Ты вот что, Егор. — поднимаясь по лестнице, начал Василий, — Сейчас, на волне временного полицейского безвластия, неразберихи, всякие ушлые типчики ломанутся грабить, громить. Всё, что на глаза попадётся. А кто-то и целенаправленно двинется по лакомым точкам. Оставь для охраны Адмиралтейства десятка два-три солдат, думаю, что проблем им никто не доставит, а остальных распредели на ювелирные мастерские, различные магазины, и продуктовые, и хозяйственные. Полицейские участки. Пойми, среди революционеров тоже есть предатели. Сейчас они все ломанутся в полицейские архивы, чтобы отыскать свои собственные доносы на товарищей и уничтожить их. Другие наоборот ринутся с целью обнаружить списки платных осведомителей. Что те, что другие, совершенно не разбираются в основах делопроизводства департамента полиции и они, возможно, будут пытаться элементарно сжечь участки, архивы. А есть ещё одни деятели, которые решат, что получив компромат на стукачей, его можно потом не хило продать. Так что, надо постараться все участки, архивы взять под контроль. Под охрану. Не допустить мародёрства. Потом с каждым из хозяев будем беседовать индивидуально.

— Понимаю. — кивнул Кузнецов. — Ты тогда звони, а я не буду время терять. Пойду — распоряжусь.

В казарме у «волынцев» трубку долго никто не брал. Наконец зашуршало, затрещало и неуверенный голос на том конце трубки пробурчал:

— Казарма учебной команды Волынского полка. Ефрейтор Швецов.

— Здравствуй, Швецов. Это Чепаев звонит. Помнишь такого?

— Так точно, помню.

— А Кирпичников далеко?

— Так ушли они все. И фронтовики, и наши.

— Давно?

— Да уж давненько. Полчаса точно прошло.

— Обииидно. — протянул Василий, и повторил, — Обидно. Ну да, видимо, ничего не поделаешь. Ладно, брат Швецов, бывай.

— Погодите, а Вы чего хотели то? Они ведь осторожно движутся. Сильно не разгонишься. Думаю, что они ещё и на Парадную даже не повернули, как наметили. Могу догнать, если побежать.

— Ай, брат, Швецов, вот порадовал, — воодушевлённо воскликнул Шилов. — Запоминай. В Литовском полку в столовой прошло совещание и солдаты приняли решение поддержать народную власть. Офицеры будут препятствовать контактам с «литовцами», но вы настаивайте на встрече с кухонным рабочим нестроевой роты Хомяковым. Это наш большевик Мельников. Пусть Зайцев с Сероглазовым не тушуются и прут дуром на офицеров. Они смогут прорваться к солдатам, и «литовцы» вольются в ваши ряды. Ломайте цейхгауз, а в нём и пулемёты есть, четыре штуки, вооружайте «литовцев». Преображенцы, их казармы в том же дворе, увидят ваши массы и выйдут с поддержкой. На Госпитальной есть ещё цейхгауз. Пусть отправят подводы туда. Дальше Кирпичников разберётся. Запомнил?

— Так точно, запомнил! — ефрейтор отрапортовал так бодро, что его рвение убедить в этом Шилова, едва не выбило мембрану наушника повышенными децибелами.

— Ну всё, беги, Швецов, беги! — и, уже положив трубку на аппарат, углубляясь в новые раздумья, повторил: — Беги.

* * *

Передвигались не торопясь, пристально всматриваясь в окна домов по обе стороны улицы. И хотя у Кирпичникова была уверенность, что верные правительству части не могли занять жилые здания, осторожность была не лишней. В авангард Тимофей отрядил один взвод из учебной команды, за которым, громыхая колёсиками по булыжной мостовой, тащили пулемёт. С небольшим интервалом за пулемётчиками, уже более расслабленные, следовала колонной остальная часть учебной команды и четвёртая рота фронтовиков. Правда, бывалый вояка с Георгиевским крестом, Буряк, предложил включить в состав авангарда солдат из числа своих, проявивших себя в боевых передрягах, на что Кирпичников без возражений согласился.

Перед казармами Литовского полка взводный Конюков остановил колонну и быстро выставил охранение из двух отделений на перекрёстке Кирочной и Парадной, а ещё два отделения надёжно перекрыли подступы с Виленского переулка и Госпитальной улицы. Парадная, на которой столпился весь состав прибывших, оказалась прикрытой со всех сторон.

Кирпичников подошёл к Конюкову, который наблюдал за воротами во двор казарм Литовского и Преображенского полков.

— Господин старший унтер-офицер, разрешите обратиться, — раздался голос запыхавшегося Швецова.

— Отставить, — недовольно скривился Тимофей, — Какой я тебе господин теперь? Отвыкай. Товарищи мы. Что у тебя?

— Чепаев звонил. Просил передать про «литовцев»

— Чепаев? — изумлённо посмотрел на солдата Кирпичников. — И чего он сказал?

Швецов, наморщив лоб, начал подробно передавать свой телефонный разговор с Василием, стараясь вспомнить всё до мелочей, боясь упустить хоть слово, которое, возможно, окажется самым важным.

— Понятно. — протянул Тимофей. — Ну что же, спасибо Василию Ивановичу, в очередной раз. От пулемётного обстрела офицерьём нас отвёл, подсказав, что опасно идти на Знаменскую, и сейчас вот подмогнул.

Он кинул взгляд на появившихся из ворот лет тридцати штабс-капитана и молоденького поручика.

— Взводного Зайцева и ефрейтора Сероглазова к Кирпичникову в голову колонны, — распорядился Тимофей, и команда понеслась по рядам, пока не достигла тех, кого следовало.

— Вот что, братцы. На вашу долю выпало уговорить «литовцев» идти вместе с нами. С офицерами особо не миндальничайте. Грубости не допускайте, но и слабость не проявляйте. Требуйте, чтобы пропустили до разговора с солдатами, а не с офицерским составом. В сопровождение возьмите отделение Орлова.

На приближающуюся делегацию офицеры у ворот отреагировали соответственно. Они дружно вынули из кобур револьверы и направили их на парламентёров.

— Ваши благородия! — остановив своих товарищей и, сделав вперёд ещё пару шагов, обратился к штабс-капитану с поручиком Зайцев. — Давайте не будем нагнетать обстановку. Допустите нас в расположение для разговору с солдатами. Вы же понимаете, что не сможете даже всеми вашими офицерами остановить батальон.

— Не взбаламутите подразделение, и бунтовать будет не кому. Потому, из казарм никто не выйдет. — уверенным голосом с лёгкой хрипотцой, то ли от простуды, то ли от чрезмерного употребления табака, произнёс штабс-капитан.

— Вы так полагаете? — подключился к разговору Сероглазов, направляя на офицеров винтовку. — Мы ведь и выстрелить можем. Но у нас нет никакого желания понапрасну проливать чью-то кровь. Даже вашу — офицерскую. Пропустите, господа.

Поручик каким-то затравленным взглядом посмотрел на старшего по званию и, отметив решительность того стоять на своём до конца, вызывающе подвздёрнул подбородок, качнув при этом стволом нагана. Выстрел прозвучал неожиданно. Его не ожидал и сам поручик, потому что с удивлением уставился на ствол своего револьвера, а потом уже испуганно на парламентёров. Куда был направлен выстрел никто не видел. Первое мгновенье переговорщики и сопровождающее их отделение стояли опешившие, а потом солдаты, дружно приняв упор с колена, взяли винтовки на изготовку и припали к прицелам, а Зайцев выдернул из кобуры свой наган. Лишь тогда, когда позади их шеренги раздались возбуждённые возгласы, все поняли, что непреднамеренный выстрел поручика достиг своей цели.

— Кирпичников ранен, — пронеслось над колонной.

— Ну, извиняйте, ваши благородия! Не мы это начали, — прошипел взводный и выстрелил в грудь поручика.

Юнец схватился рукой за место входа пули, выронил из руки револьвер, как-то неуверенно, будто в раздумьях, подвернул правую ногу, прокрутился на каблуке и рухнул лицом с высоты всего роста на мостовую. Тотчас грянул дружный залп, и штабс-капитан, задёргавшись от ударов пуль, упал на колени, а затем завалился на бок.

— За мной, — скомандовал Зайцев и рванул в ворота.

Во дворе, направив напряжённые взгляды в сторону створок ворот, стояли с десяток офицеров. Оружие они не доставали. Вперёд выступил прапорщик.

— Я — прапорщик Соловьёв. Господа, мы даём честное офицерское слово: наш батальон не будут препятствовать вашему продвижению по улицам, не выйдем из расположения и будем соблюдать нейтралитет, не исполняя возможные приказы от правительства.

— Приказы какого правительства Вы имеете ввиду, — не опуская револьвер, усмехнулся Зайцев, — Совета Народных Комиссаров?

— Никак нет, — стушевался прапорщик, не зная что же ответить. — Царского.

— Так царя нет, — засмеялся Сероглазов. — Он же отказался от трона. И какое тогда может быть царское правительство без царя?

— Мы имеем ввиду... — начал Соловьёв, но Зайцев его грубо перебил:

— Господа офицеры, вы озвучиваете мнение офицерского состава. Мы хотим узнать, что думают солдаты.

Доказывать что-либо, продолжать препирательства дальше не пришлось. Из казармы на плац шумной толпой выплеснулся весь запасной батальон. Не дожидаясь команды солдаты построились. Гомон утих, но тут же возник галдёж с другой стороны. Это выходил запасной батальон лейб-гвардии Преображенского полка. Офицеры, понимая, что они бессильны что-либо предпринять, чтобы остановить массовое неповиновение, благоразумно отошли в сторону. К ним примкнули офицеры «преображенцы».

— Братцы, — крикнул Зайцев, обращаясь к солдатам, — надо взломать цейхгауз. Вооружайтесь и айда с нами.

Смертельно раненый Кирпичников лежал на повозке. Его дыхание было прерывистым и тяжёлым. Силы стремительно покидали его, в глазах читалась боль и усталость. Он пытался что-то сказать, но из горла вырывались лишь хрипы. Лицо исказила гримаса страдания, а руки слабо сжимались в кулаки. Вокруг него царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь звуками соприкасавшихся иногда штыков. Агония медленно, но верно подступала, и Тимофей понимал, что его время на исходе. Заметив подошедшего Зайцева, он с усилием улыбнулся краем губ.

— Ничего, ты держись, братцы говорят, что из батальона нашего старшего врача Штейна везут. Он тебя поставит на ноги. Ты же знаешь, какой он мастак.

Кирпичников прикрыл глаза, вдруг изогнулся, словно пытался сделать мостик, и рухнул на солому.

— Твою мать, — резко рассёк воздух рукой Зайцев. — Ну как так-то? Вот же нелепица.

Повернулся к солдатам, которые в тягостном молчании стягивали с голов фуражки.

— Отвезите в казарму. Переоденьте Тимофея в свежее бельё. Шинель чистую возьмите. Конюков, выводи колонну на Кирочную и двигайте к казармам сапёрного батальона.

Из строя «литовцев», услышав приказ Зайцева, вышел длинный, худой унтер.

— Стрелков, — представился он. — На Кирочной, сразу за садом «преображенцев», фронтом наша вторая рота стоит с поручиком. У этого во рту лишь один приказ: «Прямо по колонне, пальба ротой». Осторожно надо.

— И что, — с недоверием посмотрел на Стрелкова Зайцев, — станут стрелять в своих? Они что, каратели?

— Может и не станут, но упредить тебя я был обязан.

Со стороны Кирочной прибежал посыльный из отделения, отправленного Конюковым вперёд.

— Там «литовцы» стоят.

— Да знаю я, — с досадой махнул рукой старший унтер. — Чего они, спокойно стоят или воевать собрались?

— А кто их знает? Винтари на нас наставили. Поручик у них шибко нервный. То выскочит перед фронтом, то спрячется за спины, и чего-то щебечет своим.

— Не соловьиное время нынче. Не по погоде. Вот что, передай — пусть стреляют этого поручика. Нам проблемы не нужны.

— А ежлив «литовцы» пулять в ответ начнут? — уже собираясь бежать, вдруг остановился посыльный.

— Я пойду тоже, — предложил Стрелков. — Меня многие там знают. Может обойдётся без убийств. Я не про поручика. — сразу же обозначил, что он имел ввиду.

— Мдя-а! Мы идём вперёд, в неизвестное! — протянул Зайцев, надвинув фуражку на лоб. — Выдвигаемся, братцы!

Рота фронтовиков поменяла очерёдность передвижения и Буряк повёл своих не сплошной колонной, а прикрывая шеренгу за шеренгой. Из преображенского садика внезапно ударила пулемётная очередь. Пули, с противным цоканьем, выбили кирпичную пыль из стены дома напротив, не причинив урона солдатам.

Двое, не сговариваясь, умело прикрываясь стволами деревьев, метнулись в сторону стрелявших, чтобы ликвидировать точку. В деревянной будке, прижавшись спиной к стенке, обхватив колени, трясся от страха молодой солдатик. Один из фронтовиков подошёл и отвесил ему подзатыльник.

— А если бы убил кого, паршивец? Не трясись. Всё закончилось. Пошли. Да не трусь, ничего с тобой не случится. Помогай, давай, пулемёт тянуть.

Колонна продолжила движение, впитывая в себя всё новые и новые воинские части.

* * *

Было тепло. Шилов распахнул шинель. Полы заворачивались, хлестали по ногам, идти было неудобно, поэтому Василий засунул края шинели за ремень. С неба посыпал лёгкий снежок, а буквально через минуту стало валить так, что перед собой, метрах в двадцати, терялись очертания даже домов.

Шилов, без злобы ругнувшись, застегнул шинель. На мосту никакого движения. Вдоль ограждения, в шахматном порядке, через равные промежутки, парами расставлены бочки. Пронеслись снежные заряды, снежная буря стала утихать, и так же, как резко началась, так неожиданно и умерла. Ни единой снежинки, кружась в раскованном танце, не опускалось на расписанный белыми красками город.

— Марков, — позвал Василий, остановив казаков перед мостом.

— Тут я, — отозвался унтер, подходя к Шилову с его снайперкой в руках.

— Эти крайние бочки на нашем берегу — твоя стрелковая позиция. В них — песок. Какая никакая, но защита. По целям мы с тобой определились. Так что — выдвигайся, друже.

Отметив навыки стрельбы Маркова в казарме, Василий считал по крайней мере преступлением проигнорировать стрелковую подготовку унтера.

— Ну что, брат Генералов, быть тебе генералиссимусом, если не продрищем операцию, как наметили с тобой, — улыбнулся Шилов, подходя к сотне.

Он не сомневался, что казаки не единым действием не нарушат обозначенные им задачи, тем не менее он проявлял определённую нерешительность относительно своего выхода на мостовую моста, непроизвольно оттягивал время, как мог.

— Ну всё, я пошёл.

На выходе с моста рваными очертаниями темнела, собранная из подручных материалов, баррикада. Было заметно, что торопливо уложены обрезки брёвен, мешки с песком, деревянные ящики и обломки мебели. Видно, что конструкция создавалась без чёткого плана, но явно с большим энтузиазмом. В основание баррикады уложили камни, вывороченные из уличной мостовой. В воздухе витало напряжение, каждый понимал важность момента.

Василий миновал большую часть пролётов, когда из-за нагромождения, претендующего на баррикаду, поднялся человек и двинулся навстречу Шилову. Василий призадумался, стоит ли ему и дальше идти или же дождаться визави здесь, где он сейчас находится. Расстояние до баррикады было гораздо меньше, чем то, которое преодолел Шилов от нервничавших казаков. Не приняв конкретного решения, он просто замедлил шаг. Человек не стал сближаться с Василием и остановился, отойдя от завалов метров двести.

Шилов презрительно усмехнулся и стал сокращать дистанцию. Не доходя метров десяти, остановился.

— Я — уполномоченный Совета Народных Комиссаров, Чепаев. — Засунув большие пальцы за ремень, крикнул Василий. — В целях избежания кровопролития предлагаю вам сложить оружие или же не препятствовать прохождению наших воинских формирований, к Петропавловской крепости.

Стоявший напротив Шилова человек в издевательской улыбке обнажил зубы в правом углу рта. Что-то неуловимо знакомое промелькнуло в этом оскале. Да и само лицо в целом отдалённо напоминало нечто узнаваемое.

— Я — командир Красной гвардии!

— Ба-а-а! Никак Борис Викторович, собственной персоной. Господин Савинков, Вы ли это? Любитель берегов французских, специалист по эксам, нежданно-негаданно получил "добро" от структур охранки на прибытие в Россию дабы Вы бросились рвать треклятых большевиков?! Увы, Ваша лошадь сильно захромала. Не успели на гешефт. Вы то каким боком к Красной гвардии? Не порочьте название!

Савинков поморщился, но решил продолжить исполнять возложенную на него миссию.

— Как там Вас, Чепаев? Николашку вы свалили. Но вы не в силах свалить нас. У нас в рядах миллионы партийцев, готовых по первому зову встать на защиту нашей многострадальной Родины. Нас поддерживают сотни тысяч солдат в городских гарнизонах и на фронте. Наша Красная гвардия, а она в основном состоит из членов нашей партии, способна дать такой отпор, что вы сами запросите мира. У меня есть встречное предложение. Прекратите свой мятеж и выйдите на переговоры с нашей партией о создании совместного правительства. Вы должны немедленно закрепить основные посты в правительстве за представителями нашей партии.

— Всё таки "отпор", а не "напор"... Боливар двоих не вывезет, Борис Викторович. Вы свой шанс прощёлкали.

— Что значит — прощёлкали? — Савинков в порыве гнева сделал пару шагов в сторону Шилова. — Мы не щелкунчики, а могучая сила. За нами — народ страны. Крестьянство, рабочие.

Савинков всё больше распалялся и с каждым словом всё больше входил в роль оратора на трибуне какого-нибудь завода. Он запихнул правую руку за обшлаг шинели и размахивал левой в ритм своих слов. Рубил воздух.

— Ты слишком много говоришь, а у меня на митинги времени нет, — взмах руки, и пистолет влетает в ладонь.

С некоторых времён Василий стал ходить с устройством выкидного пистолета из рукава шинели. Небольшой «Браунинг», подвешенный в рукаве на резинке и выдвигающийся за счёт инерции, при резком выполнении рукой кругового вращения, наподобие удара молотом, с полной амплитудой, мгновенно оказывался в ладони.

Два выстрела, практически слившихся в один, и Савинков медленно заваливается на мостовую моста. На месте правого глаза буреет дыра, а с левой стороны груди расплывается тёмное пятно. Борис Викторович ещё не коснулся телом брусчатки, а из-за баррикады прогромыхали выстрелы. Шилов без промедления метнулся за стоявшие рядом бочки. Удар пули в грудь был чувствительным. Василий поморщился, схватившись за место прилёта вестницы смерти. Со стороны казаков словно заработала травокосилка. Создавалось такое впечатление, что выстроили рядом несколько сотен человек с газетой в руках, и они одновременно начали хлестать по мириадам мух. Громкий «рычащий» треск, в котором каждый выстрел создавал свой собственный пронзительный хлопок дульной волны, сливающийся в сплошной треск, известил о вступлении в действие убийственной машинки — пулемёта «Кольт». Крики, стоны за баррикадой подтвердили гибельную силу американского станкача.

К Шилову подбежали Кузюбердин с Генераловым и присели на корточки рядом с ним. Бесцеремонно отодвинув казаков, без промедления начал расстёгивать шинель, прибежавший с ними фельдшер. Предусмотрительно надетый Василием бронежилет сослужил свою службу. Не имея под рукой изделия фабричного изготовления, Шилов, с помощью казаков, изготовил самоделку из подручных средств. Получилось нечто, похожее на ламеллярный [1]доспех. Небольшие пластины нашили на тканевый жилет и аля-улю.

— Вот, как знал, что какой-нибудь гад хоть разок, но достанет. — хохотнул Василий, стаскивая с себя рыцарскую кольчугу.

Фельдшер осмотрел место удара пули, смазал какой-то мазью, дабы избежать назревания синяка, и, поцокав языком, пригибаясь убежал к стоявшим на берегу сотням.

— Ну что, братцы, мы же не за бочками рассиживаться сюда шли. Вперёд, орлы, вперёд, орёлики!

Шилов приподнялся и осторожно выглянул над бочкой. От баррикады выстрелов не последовало. Короткими перебежками от одной пары бочек с одной стороны мостовой к другой паре на другой стороне, Василий с сотниками подобрался вплотную к завалам. Прислушались. Ни стонов, ни разговоров. Шилов метнулся вперёд и резво взобрался наверх.

— Отбой, братцы. Пусто здесь. Зовите казаков.

----------------------------------------------

[1] Ламеллярный доспех (от лат. lamella — «пластинка, чешуйка») — общее название доспехов из сплетённых между собой шнуром пластин (пластинчатых доспехов).

----------------------------------------------

Глава 7. Год 1916.

Шоссе кишело. Оно заполнилось плотными колоннами солдат, кавалеристов, двуколками с пулемётами и пулемётными лентами, рядами походных кухонь и санитарных повозок. Этот волнующийся поток людей, объятый стальным щёлканьем соприкасающихся штыков, местами прерывался артиллерийскими упряжками, громыхающими колёсами «трёхдюймовок» и ста пятидесяти двух миллиметровых полевых гаубиц. Временами струйки солдат обтекали с боков орудийные передки, сочувственно поглаживая вспотевшие спины лошадей и, возбуждённо переговариваясь, двигались дальше. Кто-то шёл молча, изредка освещая свои серьёзные, задумчивые лица вспышками самокруток. Кому не повезло и не хватило места в двуколках для размещения своих пулемётов, сменяя друг друга, тащили станкачи на верёвках за собой. Колёсики сотен пулемётных станков, подмёрзшие пусть и не на большом, но всё же морозе, визжали и скрежетали. Казаки с поднятыми пиками стремительно носились вдоль колонны, подгоняя отстающих и догоняя тех, кто струсил и пытался, под покровом ночи, сбежать в ближайшие деревни. По правой обочине дороги двигались автомобили и броневики, освещая ярким светом прожекторов нескончаемое море людских голов.

Всё это воинство неизбежно приближалось к рубежу, который через какое-то время, возможно, разделит их на живых и мёртвых. Этого не знал никто, и думать об этом не хотелось.

Бойцы повстанческой армии не знали почти ничего о реальном положении в городе, но единая цель, объединившая их, — успеть до того, как всех царских прихвостней перебьют другие, не опоздать, успеть внести и долю своего участия в борьбе за светлое будущее народного государства.

* * *

Военные телеграфисты всегда умели обмениваться нужной информацией между собой по военному телеграфу. Волнительные обрывки вестей, зачастую противоречивые, дошли и до телеграфистов полка. Солдаты собирались группами, расспрашивая друг друга, в надежде, что кто-нибудь знает больше его самого, что же творится в Петрограде, но никто ничего определённого сказать не мог. Обсуждались самые нелепые слухи.