Путь к миру.

— Ваше Высокопревосходительство, здесь в приёмной капитан второго ранга от морского министра. Требует принять.

Беляев кинул встревоженный взгляд на Хабалова.

— Ну, раз требует, значит примем, — кивнул генерал.

— Проси, — с неким облегчением выдохнул военный министр, надеясь, что получит предложение о совместных действиях с гвардейскими экипажами и в таком случае никуда уже не потребуется уходить.

В кабинет стремительно ворвался моложавый, с идеальной выправкой, капитан второго ранга.

— Здравия желаю! От имени морского министра заявляю, что морской министр требует, чтобы вы немедленно очистили здание Адмиралтейства. В противном случае, если вы не испаритесь, из Петропавловской крепости по вам будет открыт огонь.

Хабалов мгновенно вспыхнул гневом.

— А ну, смирно! Я тебе, сучий потрох, испарюсь! Передай морскому министру, что блефовать надо уметь. Шиш вам, а не Петропавловская крепость! Мне стыдно за тебя, подполковник. Офицер, а разговариваешь, как портовый биндюжник. Тьфу! Исчезни! А Адмиралтейство мы и без ваших тупых угроз собирались покинуть.

Посланник стушевался. Видимо, ему и самому стало неловко за фривольное обращение к тем, кто имеет звание выше его. Молча откозыряв, он удалился. Беляев спешно доставал из объёмного портфеля какие-то бумаги.

— Сергей Семёнович, необходимо уничтожить эти секретные документы.

— Михаил Алексеевич, мы не сдаваться на милость победителей с Вами идём. Не натворите глупостей, за которые потом с Вас могут спросить. Мацкевич, выдвигаемся!

Беляев беспрекословно вернул документы в портфель и посмотрел на Хабалова преданными глазами, полными надежды на то, что командующий гарнизоном обеспечит неприкосновенность его драгоценной жизни и выведет в безопасное место, под надёжную защиту.

Командующий, лишившийся своего гарнизона, следом за адъютантом покинул кабинет и, остановившись посредине коридора второго этажа, зычным голосом призвал всех в нём находящихся к вниманию.

— Солдаты! Я не стану толкать вас на братоубийство, принуждая проливать чью-либо кровь. Вы вольны сами принимать решение, как велит вам ваша совесть. Можете покинуть здание. Благодарю за службу!

Не было привычных ответных криков: «Рады стараться, Ваше превосходительство», никто на радостях не кричал: «Ура». Коридор обволокла непроницаемая тишина. Слова генерала сразу не дошли до сознания подчинённых. Они звучали непривычно и потому были непонятны. Им не приказывали. Им дали возможность самим распорядиться своей судьбой.

— Вы что творите, Сергей Семёнович? — взвился Беляев, — Солдаты, я, как военный министр, отменяю решение... бывшего командующего гарнизоном. Вы обязаны немедленно дать укорот всем бунтовщикам.

Солдаты, в нерешительности, переминались с ноги на ногу. Но вот грохнула о пол одна винтовка, следом другая, и ручей не желающих направлять своё оружие против кого-либо потянулся к выходу, не обращая внимания на истеричные призывы генерала от инфантерии.

— Угомонитесь, Михаил Алексеевич, коль Вам дорога Ваша жизнь, за которую я не дам и ломаного гроша, если Вы продолжите в том же тоне обращаться к солдатам. Вы их своим визгом уже не остановите.

Беляев как-то сразу сник, сгорбился и встал за спину Сергея Семёновича.

На площадке, между вторым и первым этажами, вели неторопливую беседу унтер из состава тех, кто сейчас находился на втором этаже, часть из которых уже пробухала сапогами вниз, и тот самый, внушительных габаритов, старший унтер-офицер, что не так давно разговаривал на крыльце с Хабаловым. Завидев спускавшихся генералов и поручика, они приняли в сторону и прижались к стене.

— Уходите, Ваши Превосходительства? — обратился «богатырь» к обоим генералам, при этом смотря исключительно на Сергея Семёновича.

— Уходим, — не имея ни малейшего желания настраиваться на длительный разговор, кратко ответил Хабалов. — Здание переходит под вашу охрану. Не допустите вандализма. Разрушить легко, отстроить гораздо сложнее. Строение и кабинеты ни в чём не виноваты. И новым владельцам послужат. Не на улицах же вы будете управлять.

— Не извольте беспокоиться. Обещаю, что мародёрства и порушений не допущу. — оставаясь стоять по стойке «смирно», проявляя уважение, а не почитание, ответил старший унтер. — Вам выделить сопровождение в целях безопасности?

— Благодарю! Привык полагаться на собственные силы, — с искренним удивлением на стремление солдата проявить заботу, посмотрел на него генерал и шагнул к выходу, но тут же остановился и повернулся к унтеру. — Меня вот интересует другое. Неужели все поголовно встали на вашу сторону? Неужели не осталось никого, кто мог бы пойти в одном строю, например, со мной?

«Богатырь» расслабился, словно исполнил команду «вольно».

— Ну отчего же. Есть и такие, кто готов нам глотки рвать и кровушку нашу в усладу пить. Кстати, можете забрать их с собой. Они собраны во дворе. Их немного, правда, около ста человек, но они уж точно будут верны Вам, как собаки. Не знаю, чем уж мы успели им так насолить, но смотрят на нас, как тот волк голодный.

Он, не дожидаясь реакции Хабалова, спустился вниз и вышел во двор. Генералы с поручиком последовали за ним. В стороне от пушек колыхалась толпа в серых шинелях. Все они были при оружии и их никто особо не охранял.

Сергей Семёнович окинул это воинство признательным взглядом.

«А может ещё не всё потеряно? Может?..»

Обратив внимание, что во дворе появились особы генеральского звания, солдаты, торопливо потолкавшись, изобразили подобие строя.

«Ну и что это, по штатному расписанию запасных полков? Взвод? Рота?»

— Подразделение, слушай мою команду! — встав перед шеренгами, не напрягая голос, крикнул Хабалов, — Выдвигаемся в направлении Петропавловской крепости. Соблюдаем режим тишины. Никаких разговоров. Никакого бряцания оружием. Не курить. Идти будем по льду Невы под мостом, чтобы не привлекать внимание. Лёд уже, конечно, укрепился, но толпой передвигаться опасно. В колону по одному становись! Дистанция на одного линейного, вперёд — марш!

Шеренги зашевелились, выполняя команду. Удостоверившись, что построение закончено, Сергей Семёнович встал во главе колонны и отмахнул рукой, призывая следовать за собой. У выхода со двора стоял знакомый старший унтер-офицер.

— Желаю Вам остаться в живых, в этой свистопляске, Ваше Превосходительство. А то, может стоит Вам подумать, да и нашу сторону принять?

— Нет уж, увольте! — откликнулся на предложение Хабалов, — Во всяком случае, на сей момент я к подобному шагу не готов. Живи и ты, солдат!

Колонна выплеснулась живым, полным горечи, ручьём на улицу. Беляев семенил рядом с Сергеем Семёновичем, прижимая к груди портфель, и опасливо озираясь по сторонам.

Неожиданно со спины раздался выстрел. Генерал от инфантерии молча рухнул как куль на снег. Буквально сразу же щёлкнул жалким хлопком револьвер. Хабалов резко развернулся в направлении стрелков. У выхода из двора серые шинели полукругом обступили лежавшего на земле солдата, рядом с которым стоял «богатырь» с наганом в руке. Он поднял голову и посмотрел на Сергея Семёновича. Потом развёл в стороны руками, мол, извини, не доглядел. Хабалов наклонился над Беляевым, пощупал на шее пульс. Расцепил пальцы, сжимавшие портфель, и забрал его. Подошёл старший унтер-офицер.

— Отправьте генерала в морг, — без ненужных и бесполезных упрёков, попросил Сергей Семёнович. — Нам его нести не с руки.

«Богатырь» молча кивнул и взмахом руки подозвал к себе четверых солдат.

Над Невой, ажурными арками, которые словно застывшие волны, бугрились высокими пролётами, изящно раскинулся Троицкий мост. На обратной стороне немой тенью высилась Петропавловская крепость. Мост был пуст, но какое-то ощущение опасности витало над его мостовой.

Тонкая цепочка людей, вытянувшаяся на сотню метров, неторопливо пересекла реку. На Петровской набережной ощетинилась всяким барахлом наскоро устроенная баррикада. К удивлению Сергея Семёновича, на появление из-под моста вооружённых солдат защитники баррикады никак не отреагировали и продолжали мирно разговаривать, попыхивая едучей махоркой. Так же спокойно, без каких-либо препятствий, колонна миновала Кронверкскую набережную, добралась до деревянного Иоанновского моста и прошла под первую арку крепостных ворот. У подворотных икон теплилась синяя лампада. Хабалов постучал условным сигналом в ворота, и двери тотчас распахнулись. Серые шинели втянулись во внутренний двор крепости.

--------------------------------------------

[1] Уличная мышь выгнала домашнюю. (осет.)

[2] Проси помощь у того, кто тебе поможет. (осет.)

[3] Паршивая овца портит отару. (осет.)

---------------------------------------------

Глава 6. Год 1916.

У здания Адмиралтейства страсти не утихали. Собрав вокруг себя с десяток развязного поведения солдат, с претензиями к габаритному старшему унтер-офицеру, застрелившему их сотоварища, подступил тщедушный ефрейтор. Он, постоянно подцвиркивая через щель в передних верхних зубах, оглядываясь в поисках поддержки, наскакивал на «слона».

— Ты чёй-то исделал, а? Ты чёй-то нашего брата солдата стрелишь, а? Ты чёй-то, буржуйство защщать хошь, а? Да мы тя самого в распыл пустим, а!

«Богатырь» снисходительным взглядом измерил «скакуна», пробежался по стоявшим вокруг «поддерживающим» и, без замаха, не прикладывая силы, двинул открытой ладонью в лоб солдатика.

Ефрейтор от неожиданности опешил.

— Ты чёй-то, а? Ты чё-то, а? — заверещал он ещё сильнее, привлекая своим визгом и других солдат, призывая быть свидетелями рукоприкладства старшего по званию к нижнему чину и требуя своими воплями оказать помощь.

— Да утихни ты уже, доходяга, — беззлобно бросил старший унтер-офицер. — Ты из каковских будешь? Уж не тюремную ли жизню понюхать успел? Так вот, имеешь что предъявить — предъявляй. При народе. Спокойно, а не верещи, как подсвинок под ножом.

— А ты чёй-то, думашь, не скажу, а? Исчо как скажу, а! — набравшись духу, заявил ефрейтор, заметив, что наблюдателей за происходящим прибавилось весьма и, в надежде получить их одобрение, подбоченясь, встал напротив «богатыря».

— Обзовись народу, а потом разговор говорить станем, — осадил его унтер.

— Житков я, — осёкся правдоискатель, но тут же выпятил тощую грудь, что, к его великому сожалению, сделать не удалось. Шинель даже не трепыхнулась. — Амченские мы.

— Ага. Ну, а я — Кузнецов. То, что ты жиденький, я и так вижу. Орловский, стал быть? Из Мценска? Не встречал я средь мценских мужиков таких визгунов. Ну, да не беда. Сказывай, чего тебе от меня надобно, старче? А мы с братушками послушаем.

Обступившие плотным кругом конфликтующих дружно загудели, желая услышать причину возникшей ссоры. Ефрейтор подсмыкнул через шинель локтями шаровары.

— Ты чёй-то, нашего товарыша стрелил, а? Он генерала укокошил, а ты с нагану стрелил, а. Можно рази так, братцы, а?

Зрители, как и подобает в подобных случаях, разделились в своих мнениях. Одни возмущённо загудели, что «недопустимо стрелять в своих товарищей, которые бок о бок с тобой в одном строю, изничтожают ненавистных буржуев», а другие не менее эмоционально утверждали, что «нельзя просто из-за того, что перед тобой офицер, без разбора стрелять. Офицеры тоже разные.»

Кузнецов ухмыльнулся краем губ.

— Вот видишь, Житков, нет единого мнения у товарищей однополчан. Я тебе так скажу, нам нельзя уподобляться буржуям. У нас во первую голову должен быть закон. Сволочь офицер или нормальный, это должен решать наш рабоче-солдатский суд. Никакого самоуправства. Усёк?

Ефрейтор недовольно сопел, бросая взгляды на солдат, пытаясь понять, согласны ли они со словами унтера или стоит ещё повыёживаться, погорлапанить.

— Каза-аки-и! — пронесся возглас, и толпа резко зашевелилась, стремясь успеть принять боевой порядок для отражения возможной атаки.

С Гороховой, без лихих гиканий и присвистываний, размеренной поступью лошадей, приближались казаки. Впереди выделялись двое. Один из них явно не блистал успехами в верховой езде. Он трепыхался в седле, как мячик на короткой резинке, привязанный к луке. Его тело мелко поднималось вверх и тут же опадало вниз, и было заметно, насколько больно отдаются в задницу ему эти его опускания в седло. С облегчением свалившись на земную твердь, этот горе-всадник оправил свою амуницию и подошёл к солдатам, ощерившимся частоколом штыков.

— Здорово, братцы! Расслабьтесь, свои.

— А чёй-то, золотопогонник и свой, а? — не растеряв ещё бурливший запал, выкрикнул из-за спин товарищей Житков.

— Ну, я же не виноват, что погоны такого цвета. А чего? Красивые. Важно, кто эти погоны носит, — сделав упор на «кто», произнёс Шилов. — Уполномоченный Совета Народных Комиссаров Чепаев. А со мной сотни красного казачества. Вот, товарищи, прибыли, чтобы потолковать с генералом Хабаловым.

— Опоздал, браток, — вышел вперёд внушительного вида старший унтер-офицер. — В крепость он ушёл.

— Ага! — обрадованно завопил ефрейтор, — А я чёй-то говорил, а? Эт ты всё, а! Эт ты отпустил генерала, а!

— Было дело, — утвердительно кивнул Кузнецов, — отпустил. А почему нет? Он нам ничего дурного не сделал. Вышел, поговорил по-человечески. Потом своим Измайловцам волю дал в выборе. Какую сторону хотят принять, туда пусть и идут. Или считаешь, что я не прав, уполномоченный?

Василий хлопнул унтера по плечу.

— По мне, так ты всё правильно сделал. Будь я на твоём месте, точно так же отпустил. Жаль только, что теперь из крепости его выуживать придётся. А дорога у нас и так туда. А ты, стало быть, насколько я понял, у находящихся здесь, в командирах?

— Так получилось, — пожал плечами Кузнецов. — Особо не выбирали, но и против никто не высказался. Вот и пытаюсь здесь порядок держать.

— Ну и замечательно. Пойдём в здание. Мне позвонить надо, вспомнил кое-что по дороге, пока к вам ехали, и по пути потолкуем.

Кузнецов обернулся к своим однополчанам.

— Лямкин, остаёшься за старшего. Пошли, товарищ уполномоченный.

— Василий, — протянул ладонь Шилов.

— Егор, — улыбнулся Кузнецов и пожал руку, отметив для себя, что уполномоченный, несмотря на не такой внушительный вид, как он сам, силой не обижен и рукопожатие у него крепкое.

— Ты вот что, Егор. — поднимаясь по лестнице, начал Василий, — Сейчас, на волне временного полицейского безвластия, неразберихи, всякие ушлые типчики ломанутся грабить, громить. Всё, что на глаза попадётся. А кто-то и целенаправленно двинется по лакомым точкам. Оставь для охраны Адмиралтейства десятка два-три солдат, думаю, что проблем им никто не доставит, а остальных распредели на ювелирные мастерские, различные магазины, и продуктовые, и хозяйственные. Полицейские участки. Пойми, среди революционеров тоже есть предатели. Сейчас они все ломанутся в полицейские архивы, чтобы отыскать свои собственные доносы на товарищей и уничтожить их. Другие наоборот ринутся с целью обнаружить списки платных осведомителей. Что те, что другие, совершенно не разбираются в основах делопроизводства департамента полиции и они, возможно, будут пытаться элементарно сжечь участки, архивы. А есть ещё одни деятели, которые решат, что получив компромат на стукачей, его можно потом не хило продать. Так что, надо постараться все участки, архивы взять под контроль. Под охрану. Не допустить мародёрства. Потом с каждым из хозяев будем беседовать индивидуально.

— Понимаю. — кивнул Кузнецов. — Ты тогда звони, а я не буду время терять. Пойду — распоряжусь.

В казарме у «волынцев» трубку долго никто не брал. Наконец зашуршало, затрещало и неуверенный голос на том конце трубки пробурчал:

— Казарма учебной команды Волынского полка. Ефрейтор Швецов.

— Здравствуй, Швецов. Это Чепаев звонит. Помнишь такого?

— Так точно, помню.

— А Кирпичников далеко?

— Так ушли они все. И фронтовики, и наши.

— Давно?

— Да уж давненько. Полчаса точно прошло.

— Обииидно. — протянул Василий, и повторил, — Обидно. Ну да, видимо, ничего не поделаешь. Ладно, брат Швецов, бывай.

— Погодите, а Вы чего хотели то? Они ведь осторожно движутся. Сильно не разгонишься. Думаю, что они ещё и на Парадную даже не повернули, как наметили. Могу догнать, если побежать.

— Ай, брат, Швецов, вот порадовал, — воодушевлённо воскликнул Шилов. — Запоминай. В Литовском полку в столовой прошло совещание и солдаты приняли решение поддержать народную власть. Офицеры будут препятствовать контактам с «литовцами», но вы настаивайте на встрече с кухонным рабочим нестроевой роты Хомяковым. Это наш большевик Мельников. Пусть Зайцев с Сероглазовым не тушуются и прут дуром на офицеров. Они смогут прорваться к солдатам, и «литовцы» вольются в ваши ряды. Ломайте цейхгауз, а в нём и пулемёты есть, четыре штуки, вооружайте «литовцев». Преображенцы, их казармы в том же дворе, увидят ваши массы и выйдут с поддержкой. На Госпитальной есть ещё цейхгауз. Пусть отправят подводы туда. Дальше Кирпичников разберётся. Запомнил?

— Так точно, запомнил! — ефрейтор отрапортовал так бодро, что его рвение убедить в этом Шилова, едва не выбило мембрану наушника повышенными децибелами.

— Ну всё, беги, Швецов, беги! — и, уже положив трубку на аппарат, углубляясь в новые раздумья, повторил: — Беги.

* * *

Передвигались не торопясь, пристально всматриваясь в окна домов по обе стороны улицы. И хотя у Кирпичникова была уверенность, что верные правительству части не могли занять жилые здания, осторожность была не лишней. В авангард Тимофей отрядил один взвод из учебной команды, за которым, громыхая колёсиками по булыжной мостовой, тащили пулемёт. С небольшим интервалом за пулемётчиками, уже более расслабленные, следовала колонной остальная часть учебной команды и четвёртая рота фронтовиков. Правда, бывалый вояка с Георгиевским крестом, Буряк, предложил включить в состав авангарда солдат из числа своих, проявивших себя в боевых передрягах, на что Кирпичников без возражений согласился.

Перед казармами Литовского полка взводный Конюков остановил колонну и быстро выставил охранение из двух отделений на перекрёстке Кирочной и Парадной, а ещё два отделения надёжно перекрыли подступы с Виленского переулка и Госпитальной улицы. Парадная, на которой столпился весь состав прибывших, оказалась прикрытой со всех сторон.

Кирпичников подошёл к Конюкову, который наблюдал за воротами во двор казарм Литовского и Преображенского полков.

— Господин старший унтер-офицер, разрешите обратиться, — раздался голос запыхавшегося Швецова.

— Отставить, — недовольно скривился Тимофей, — Какой я тебе господин теперь? Отвыкай. Товарищи мы. Что у тебя?

— Чепаев звонил. Просил передать про «литовцев»

— Чепаев? — изумлённо посмотрел на солдата Кирпичников. — И чего он сказал?

Швецов, наморщив лоб, начал подробно передавать свой телефонный разговор с Василием, стараясь вспомнить всё до мелочей, боясь упустить хоть слово, которое, возможно, окажется самым важным.

— Понятно. — протянул Тимофей. — Ну что же, спасибо Василию Ивановичу, в очередной раз. От пулемётного обстрела офицерьём нас отвёл, подсказав, что опасно идти на Знаменскую, и сейчас вот подмогнул.

Он кинул взгляд на появившихся из ворот лет тридцати штабс-капитана и молоденького поручика.

— Взводного Зайцева и ефрейтора Сероглазова к Кирпичникову в голову колонны, — распорядился Тимофей, и команда понеслась по рядам, пока не достигла тех, кого следовало.

— Вот что, братцы. На вашу долю выпало уговорить «литовцев» идти вместе с нами. С офицерами особо не миндальничайте. Грубости не допускайте, но и слабость не проявляйте. Требуйте, чтобы пропустили до разговора с солдатами, а не с офицерским составом. В сопровождение возьмите отделение Орлова.

На приближающуюся делегацию офицеры у ворот отреагировали соответственно. Они дружно вынули из кобур револьверы и направили их на парламентёров.

— Ваши благородия! — остановив своих товарищей и, сделав вперёд ещё пару шагов, обратился к штабс-капитану с поручиком Зайцев. — Давайте не будем нагнетать обстановку. Допустите нас в расположение для разговору с солдатами. Вы же понимаете, что не сможете даже всеми вашими офицерами остановить батальон.

— Не взбаламутите подразделение, и бунтовать будет не кому. Потому, из казарм никто не выйдет. — уверенным голосом с лёгкой хрипотцой, то ли от простуды, то ли от чрезмерного употребления табака, произнёс штабс-капитан.

— Вы так полагаете? — подключился к разговору Сероглазов, направляя на офицеров винтовку. — Мы ведь и выстрелить можем. Но у нас нет никакого желания понапрасну проливать чью-то кровь. Даже вашу — офицерскую. Пропустите, господа.

Поручик каким-то затравленным взглядом посмотрел на старшего по званию и, отметив решительность того стоять на своём до конца, вызывающе подвздёрнул подбородок, качнув при этом стволом нагана. Выстрел прозвучал неожиданно. Его не ожидал и сам поручик, потому что с удивлением уставился на ствол своего револьвера, а потом уже испуганно на парламентёров. Куда был направлен выстрел никто не видел. Первое мгновенье переговорщики и сопровождающее их отделение стояли опешившие, а потом солдаты, дружно приняв упор с колена, взяли винтовки на изготовку и припали к прицелам, а Зайцев выдернул из кобуры свой наган. Лишь тогда, когда позади их шеренги раздались возбуждённые возгласы, все поняли, что непреднамеренный выстрел поручика достиг своей цели.

— Кирпичников ранен, — пронеслось над колонной.

— Ну, извиняйте, ваши благородия! Не мы это начали, — прошипел взводный и выстрелил в грудь поручика.

Юнец схватился рукой за место входа пули, выронил из руки револьвер, как-то неуверенно, будто в раздумьях, подвернул правую ногу, прокрутился на каблуке и рухнул лицом с высоты всего роста на мостовую. Тотчас грянул дружный залп, и штабс-капитан, задёргавшись от ударов пуль, упал на колени, а затем завалился на бок.

— За мной, — скомандовал Зайцев и рванул в ворота.

Во дворе, направив напряжённые взгляды в сторону створок ворот, стояли с десяток офицеров. Оружие они не доставали. Вперёд выступил прапорщик.

— Я — прапорщик Соловьёв. Господа, мы даём честное офицерское слово: наш батальон не будут препятствовать вашему продвижению по улицам, не выйдем из расположения и будем соблюдать нейтралитет, не исполняя возможные приказы от правительства.

— Приказы какого правительства Вы имеете ввиду, — не опуская револьвер, усмехнулся Зайцев, — Совета Народных Комиссаров?

— Никак нет, — стушевался прапорщик, не зная что же ответить. — Царского.

— Так царя нет, — засмеялся Сероглазов. — Он же отказался от трона. И какое тогда может быть царское правительство без царя?

— Мы имеем ввиду... — начал Соловьёв, но Зайцев его грубо перебил:

— Господа офицеры, вы озвучиваете мнение офицерского состава. Мы хотим узнать, что думают солдаты.

Доказывать что-либо, продолжать препирательства дальше не пришлось. Из казармы на плац шумной толпой выплеснулся весь запасной батальон. Не дожидаясь команды солдаты построились. Гомон утих, но тут же возник галдёж с другой стороны. Это выходил запасной батальон лейб-гвардии Преображенского полка. Офицеры, понимая, что они бессильны что-либо предпринять, чтобы остановить массовое неповиновение, благоразумно отошли в сторону. К ним примкнули офицеры «преображенцы».

— Братцы, — крикнул Зайцев, обращаясь к солдатам, — надо взломать цейхгауз. Вооружайтесь и айда с нами.

Смертельно раненый Кирпичников лежал на повозке. Его дыхание было прерывистым и тяжёлым. Силы стремительно покидали его, в глазах читалась боль и усталость. Он пытался что-то сказать, но из горла вырывались лишь хрипы. Лицо исказила гримаса страдания, а руки слабо сжимались в кулаки. Вокруг него царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь звуками соприкасавшихся иногда штыков. Агония медленно, но верно подступала, и Тимофей понимал, что его время на исходе. Заметив подошедшего Зайцева, он с усилием улыбнулся краем губ.

— Ничего, ты держись, братцы говорят, что из батальона нашего старшего врача Штейна везут. Он тебя поставит на ноги. Ты же знаешь, какой он мастак.

Кирпичников прикрыл глаза, вдруг изогнулся, словно пытался сделать мостик, и рухнул на солому.

— Твою мать, — резко рассёк воздух рукой Зайцев. — Ну как так-то? Вот же нелепица.

Повернулся к солдатам, которые в тягостном молчании стягивали с голов фуражки.

— Отвезите в казарму. Переоденьте Тимофея в свежее бельё. Шинель чистую возьмите. Конюков, выводи колонну на Кирочную и двигайте к казармам сапёрного батальона.

Из строя «литовцев», услышав приказ Зайцева, вышел длинный, худой унтер.

— Стрелков, — представился он. — На Кирочной, сразу за садом «преображенцев», фронтом наша вторая рота стоит с поручиком. У этого во рту лишь один приказ: «Прямо по колонне, пальба ротой». Осторожно надо.