Путь к миру.

— А ну, притормози, — попросил Маяковского Шилов.

— Почтеннейший, — окликнул он мальчонку-газетчика, который тут же пулей метнулся к господину в автомобиле. — Мне каждой по одной.

Оказалось, что все новости размещались в двух газетах.

— Сколько с меня? — спросил Василий.

— Надо десять, а там уж сам гляди, господин хороший. Накинешь сверху — в обиде не буду, — важно начал торговаться парнишка.

Шилов ухмыльнулся и достал пять марок-денег [1]номиналом по три копейки.

— Держи, бизьнисьмен!

Мальчишка довольный нырнул в гущу торопившихся по своим неотложным и очень важным делам людей.

Василий сразу уткнулся в чтиво. Невзирая на то, что подвеска у царского лимузина была отменная, машину нещадно трясло, но Шилову удалось выцепить из статей необходимую информацию. Он зажал в кулак газеты и задумался. Заметив, что Василий закончил читать, Маяковский, решил поговорить.

— Вась, Лиля опять звонила. Все хотят послушать твои песни.

— Вот ей Богу, Володь, ну не до песен сейчас. Видишь, как оно всё разворачивается хреновастенько, — отмахнулся Шилов, не выходя из раздумий и каменным взглядом, словно устремлённым в неизвестность, рассматривал улицы.

Внешние перемены в жизни города, конечно же, были, причём разительные. Что бросалось в глаза, так это покрытые десятками разных листовок фасады домов, фонарные столбы. Обклеенными ехали трамваи. Бумажная пестрота буквально рябила на каждом метре. Эсеры истерично взывали к солдатам не подчиняться большевикам и не признавать их правительство:

«В ужасное, тяжёлое время, которое переживает революционная Россия, поддержка действий большевиков легко может стать началом гражданской войны! Скажите твёрдое «Нет» этому псевдо-правительству!».

Рядом листовка большевиков с обращением Ленина«К гражданам России».

Толпы зевак внимательно изучали тексты противоречивых прокламаций и на их лицах явственно отражался немой вопрос: «Так кто же власть?». Народ уже настолько привык к условиям хаотичного существования и политической неопределённости, что был уверен в неизбежном приходе кого-то другого на смену большевикам.

У Смольного, по обе стороны главных ворот, каждого сюда входящего или въезжающего встречали два пулемёта с лентами, свисающими до земли. Всё пространство двора было заполонено изнывающими от скуки красногвардейцами, матросами и солдатами. Они, сбившись в кучки, беспрерывно курили, пели песни, над чем-то заливисто хохотали. Перед входом в само здание какой-то умник догадался поставить трёхдюймовые пушки.

А внутри гудел рой.

Большевики заняли Николаевский флигель, а для воспитанниц института отвели Александровский. Сквозь табачный дым, как через завесу, приходилось пробиваться. Коридоры заполнены шатающимися из одного конца в другой солдатами, матросами, рабочими. Кто-то с деловым видом куда-то спешит, создавая видимость своей значимости, надменно, свысока, поглядывая на тех, у кого в руках нет даже захудалой папки либо кипы бумаг. Толпы народа, набившиеся в коридоры, орут, ругаются. Воздух пронизан запахом пота и махорки. У восемнадцатого кабинета, в котором проходит заседание правительства, столпотворение.

С трудом протиснувшись к дверям, Шилов с Дзержинским наконец ввалились сквозь едва приоткрытую дверь. На большее народные массы своими телами не позволили отворить. Сменяя друг друга за кафедрой, Ленин и другие желающие соревнуются в ораторском мастерстве. Разными словами они мусолят одни и те же лозунги: земля — крестьянам, фабрики — рабочим, нет войне! Ораторы изнуряют себя по семь-восемь часов напролёт однотипными речами. Поглощённые великим трудом, они не имеют ни сна, ни отдыха. Спят прямо здесь же на полу или за столами.

— О, товарищи, Шилов прибыл! — обрадованно воскликнул Бубнов, заметив прорвавшихся сквозь людские заслоны у дверей Василия. — Василий Иванович, может быть, выступишь, расскажешь нам, как в Москве повоевал?

Половые доски тяжко застонали под ногами Шилова. Соратники уже изучили подобные проходы Василия, которые он совершал при наивысшем раздражении, и потому приготовились к нерадостному общению.

— Глотки тренируете, правители херовы?! — прохаживаясь вдоль длинного стола, за которым сидели Ленин, Сталин, Фрунзе, Молотов и остальные соратники, представлявшие верхушку правительства, прошипел Шилов. — Выступить просите? Я выступлю. Я вам щас так выступлю!... Вы что же, суки, творите? — и он швырнул газеты к Ленину. — В одной газете печатаете воззвание Брусилова к офицерам поддержать молодое государство и поступить на службу в Красную Армию, а в другой радостно сообщаете о том, как какие-то мудаки из этой самой Красной Армии крошат по чём зря этих самых офицеров. Какая блядь санкционировала расстрелы без суда и следствия, я вас спрашиваю?

Шилов не сводил глаз с Владимира Ильича, и было понятно, что обращаясь вроде как бы и ко всем, основной посыл предназначается именно вождю. Василий опёрся кулаками в столешницу и подался корпусом ближе к Ленину. Он говорил отрывисто, не подбирая слова, что свидетельствовало как раз о его гневе. Он делал многозначительные паузы для усиления эффекта, при этом не давая вставить между этими паузами ни слова ошарашенным соратникам.

— Я в чьи бошки вбивал, что профессионалы — это золотой актив страны? Я на кой хрен говорил вам, что нельзя ни в коем случае допустить убийств офицеров? Для красного словца? Или что, мели, Емеля - твоя неделя? Послушали, покивали и нахер послали? По своему сделали? Немедленно, слышите, немедленно исправляйте ситуацию. Включайте дурака - я не я, и хата не моя. Выпускайте гневную речь Ленина, Сталина, кого угодно, о том, что вы и ведать не ведали о подобных случаях самоуправства. Враги государства воспользовались неразберихой, отсутствием полноценного контроля, самовольно устроили отстрел. Правительство и народ страны осуждает такие проявления агрессии к своим гражданам. Причастные виновные понесут наказание по всей строгости советского закона. И это не должно остаться на уровне слов. Бумага, мол, всё стерпит. Нет, дорогуши, должны быть реальные расстрелы любителей быстрой расправы. Вы обосрали в глазах офицеров Брусилова и остальных уважаемых генералов, которые подписали обращение. Вы не скупясь нахаркали им в душу. Как они теперь будут относиться к нам и как на них будут смотреть офицеры? Ну и мудаки же вы, кухарки тупые.

М-да! Подобного обращения со столь уважаемыми людьми не позволял себе никто. Собственно, в кругу партийцев не принято было вообще использовать нецензурные слова. А здесь вываливают на них столько нелицеприятного... Обидно, понимаешь...

— Ты, Василий, тон то свой поубавь, — прервал невыносимую, неприятную паузу, Фрунзе.

Соратники молчали потрясённые эмоциональным выплеском Шилова.

— Смотри-ка, он уже всех нас перекрестил в самок собаки и нелестными эпитетами обложил. Никто даже помыслить не мог, чтобы одобрить подобные... казни. Не было никаких разрешений. Ни устных, ни письменных, ни тайных, ни гласных. Ты пойми, ну не в силах же мы, действительно, уследить за каждым. Народ почуял свободу, вот и вымещает злобу, накопившуюся за годы, на отдельных личностях, подвернувшихся под горячую руку, без разбора. Так сказать — инициатива снизу.

Василий, осознавший, что наломал дров сгоряча, не удосужившись разобраться в ситуации и хотевший уже было подставить под топор повинную голову, вспыхнул с новой силой.

— Инициатива? А вы хоть что-то предпринимали для предотвращения этих убийств? Эта свобода превратилась в разгул беспредела. Значит, надо увеличить количество патрулей, которые бы пресекали подобные выходки. Вы бы, вместо того, чтобы потолки сотрясать избитыми лозунгами, которые повторяет каждый выступающий десятки раз, лучше бы делом занялись. Хотя бы восстановили работу милиции. С Кошко мы договорились, и он уже должен был обратиться к Петроградскому руководству полицейского сыска об ответственном, добросовестном продолжении службы. Преступности наплевать на существующий строй. Преступник, он везде преступник. Что при социализме, что при капитализме. Нельзя бездумно отказываться от услуг городовых. Это те люди, которые непосредственно контактируют с народом на закреплённой территории и как ни им знать криминальную обстановку, кому как ни им следить за порядком. Те держиморды, которые измывались над рабочим человеком, а такие естественно есть и не мало, должны предстать перед судом. Но, опять же говорю, никакого самоуправства на улицах. Вообще, считаю целесообразным во всех газетах разместить призыв:

«Советское правительство предлагает бывшим сотрудникам полиции, бывшим городовым, желающим поступить на службу в органы советской милиции, обратиться по телефону такому-то. В целях безопасности каждому будет предоставлено вооружённое сопровождение».

Какая-то часть откликнется, какая-то нет. Всех прибывших подвергнем проверке. Тем, кто не запятнал себя жестоким обращением с людьми — предоставим возможность трудиться. Но надо чётко определить границы, где заканчивается справедливое наказание и начинается эта самая жестокость.

Василий замолчал, изучающим взглядом пронзая каждого из сидевших соратников. Они ещё не полностью отошли от первого шокирующего выступления Шилова, беспардонного обращения к ним, а он уже вдогонку приписал их к разряду бестолково заседающих и ораторствующих. Обидно вдвойне. Они стараются, изощряются, чтобы речи были красивыми, с нужными тезисами, а их обвиняют в бесполезности горячих выступлений. Ленин встал из-за стола и, обойдя его, подошёл к Василию, засунул руки в карманы брюк и, недобро прищурившись, глядя снизу вверх, поинтересовался:

— Я правильно Вас понял, батенька, что все прозвучавшие здесь претензии адресованы лично ко мне?

— Ну, а к кому, Владимир Ильич? — пожал плечами Шилов, — Голова отвечает за всё. Даже за прыщ на носу у солдата, который стоит на входе в Смольный.

— Мы строим новое государство, и нам не до прыщей, вскочивших у кого-то. Прыщами будем заниматься потом. Сейчас есть более весомые вопросы, — в сузившихся зрачках Ленина метался страх.

Страх перед этим молодым человеком, перед их потомком, который, не взирая на должности, режет нелицеприятную правду. До каких пределов дойдёт эта его правда? Он становится очень опасен.

— Языками вы эти актуальные вопросы не решите. Вы орёте здесь до хрипоты о том, как вы радеете за народ страны, заботитесь о крестьянах и рабочих, а вы хотя бы в курсе, что в город прибыло всего три вагона с продовольствием и фуражом, вместо необходимых двадцати восьми? Вы организовали выявление хлебных запасов, которые саботажники прячут в тайных складах? Вы начали реквизицию продовольственных запасов из восьми частных и интендантских складов? Гарнизон и народ города кормить надо. Он ваши бумажки жрать не будет. Эх... Проблемы надо купировать, а вы их упорно множите... На этом, позвольте мне откланяться... Воздух, знаете ли, здесь... тяжёлый, а я с дороги. Пойду — развеюсь.

Маяковский сидел в машине и лениво отбивался фразами от любопытных солдат и матросов. Заметив смурного Василия, он отогнал всех в сторону и помог Шилову забраться в лимузин. Силы как будто покинули его. Он чувствовал себя опустошённым.

— Что, проблемами опять нагрузили? — поинтересовался Владимир.

— Нет. Насрали в душу, — буркнул Василий. — Знаешь, Володь, охота нажраться до соплей. Вот плюнуть на всё и просто забыться.

— Так может к Лиле поедем? Споёшь что-нибудь, глядишь, и успокоишься. Если не хочешь, давай зарулим в «Бристоль», - предложил Маяковский.

Шилов задумался.

— А-а, поехали к Брик. Надо уже и точку поставить, в самом деле.

* * *

Осип радостно встретил Шилова и Маяковского на входе в квартиру и, не дожидаясь, пока они скинут верхнюю одежду, побежал в зал. У Бриков, с картами за столом, сидели семь человек. Была здесь и сестра Лили - Эльза, и знакомая уже худая балерина.

— Лиля, — воодушевлённо выкрикнул он, — пришли Володя и Василий Иванович.

Присутствующие оторвались от карточной игры и уставились дружно на вход, ожидая появления новых гостей. Лиля изо всех сил старалась выглядеть равнодушной, но стоило Шилову перешагнуть границу порога коридора и столовой, как тело само невольно отреагировало, и она резко сменила позу.

— Всем — здравствуйте! — поприветствовал Василий, приподняв над плечом повёрнутый от себя сжатый кулак.

«Но пасаран, так сказать, друзья. Вам ещё предстоит узнать это интернациональное приветствие, а я его уже-е знаю».

Гости вразнобой ответили. Лиля встала со своего места и величаво подошла к Шилову. Стрельнула на него глазами и проплыла мимо, к Маяковскому.

— Здравствуй, Щен, — проворковала она, подставив для поцелуя щеку.

Владимир пожал её руку, что вызвало большое удивление у Брик. Она медленно развернулась телом, продолжая смотреть обескураженным взглядом на Маяковского, и шагнула к Василию.

— Мы очень признательны, Василий Иванович, что Вы наконец-то смогли уделить нашему скромному обществу своё время.

Шилов вновь и вновь всматривался в лицо Лили. Не красавица, определённо. На вкус Василия так вообще можно сказать — дурнушка. Но эта властная, капризная, своенравная женщина, с живым, но независимым характером, обладала фантастическим даром воспламенять сердца мужчин. Чем? Шилов рисовал для себя штрихи портрета покорительницы душ представителей противоположного пола. Дьяволица? Скорее нет. Нельзя сказать, что выделяется особой эрудицией, но прагматичная, хваткая, внимательная к мелочам. Искусно использует возможности макияжа. Выбирает наряды, которые выигрышно выделяют её лучшие черты. Нет-нет, да обязательно чуть приподнимет губы, чтобы продемонстрировать изумительные зубки.

— Ну так что же, Вы порадуете нас сегодня новыми песнями? — подхватив Шилова под локоть и прижавшись к нему бедром, заглянула в глаза Брик.

— Исключительно уступая Вашей просьбе, Лиля Юрьевна, — улыбнулся, насколько только мог обворожительно, Шилов, снимая с локтя её руку.

— Папа[2], неси гитару, — крикнула Брик, и муж моментально исчез из зала.

— Давайте поставим стул вот здесь, посредине, чтобы всем Вас было видно, — повелительным взглядом указала место Лиля, и молодой парень тут же исполнил её указание.

— Как скажете, Лиля Юрьевна, как скажете, — безропотно согласился Василий, подойдя к стулу.

Осип принёс гитару. Шилов отметил, что, скорее всего, с того дня, когда он брал инструмент в руки, им больше никто не пользовался. Пыль покрывала бока.

— Что же вам исполнить для начала? — задумчиво произнёс Василий, настраивая гитару.

«Ну что, дядя Саша, выручай! Думаю, твоя «Вещая» не оставит равнодушными эту публику. Понеслась, родимая!».

Заплутал, не знаю где...

Чудо чудное глядел:

По холодной, по воде,

В грязном рубище

Через реку, через миг

Брёл, как посуху, старик —

То ли в прошлом его лик,

То ли в будущем...

Позамёрзшая межа,

А метели всё кружат...

Я глазами провожал,

Слышал сердца стук.

Одинока и горба,

Не моя ли шла судьба?

Эх, спросить бы... Да губа

Онемела вдруг...

Полем, полем, полем,

Белым, белым полем дым.

Волос был чернее смоли —

Стал седым.

А старик всё шёл, как сон,

По пороше босиком,

То ли в даль, за горизонт,

А то ли в глубь земли...

И чернела высота,

И снежинки, петь устав,

На его ложились стан

Да не таяли...

Вдруг в звенящей тишине

Обернулся он ко мне,

И мурашки по спине

Ледяной волной —

На меня смотрел... и спал...

«Старче, кто ты?» — закричал,

А старик захохотал,

Сгинув с глаз долой.

Полем, полем, полем,

Белым, белым полем дым.

Волос был чернее смоли —

Стал седым.

Не поверил бы глазам,

Отписал бы всё слезам,

Может, всё, что было там,

Померещилось...

Но вот в зеркале, друзья,

Вдруг его увидел я,

Видно, встреча та моя

Всё же вещая.

Полем, полем, полем,

Белым, белым полем дым.

Волос был чернее смоли —

Стал седым.

Брик молча вышла из столовой и вернулась с бутылкой вина. Подойдя к столу, она молча протянула вино молодому человеку, который, не дожидаясь просьбы, тут же откупорил её и наполнил бокал для Лили. Брик, не говоря ни слова, осушила сосуд до дна, а потом вернулась на место рядом с Шиловым.

— Ещё!

Василий взлохматил волосы, размышляя, чтобы ещё такого сбацать. Лиля придвинулась

ближе и посмотрела на голову Шилова.

— Ой, а у Вас и впрямь седина пробивается на висках. Такой молодой...

— Бывает, Лиля Юрьевна, что и дети седеют, — глядя на струны, произнёс Василий.

Моя любовь не стоит громких фраз,Но я пою для Вас пока есть силы,И так хочу поднять бокал сейчасЗа Вас любимых, за Вас красивых,И так хочу поднять бокал сейчасЗа Вас любимых, за Вас красивых.Я выпью женщины за Вас,Коктейль из нежности и счастья,Добавлю много жгучей страсти,И яркий блеск счастливых глаз.

Я выпью женщины за Вас,Чтобы судьба прогнала горе,Любви. цветов, улыбок мореЯ выпью женщины за Вас!

Я все отдам за близость Ваших глаз,За тот пожар в душе необъяснимый,И вновь хочу поднять бокал сейчас,За Вас желанных, за Вас любимых.И вновь хочу поднять бокал сейчас,За Вас желанных, за Вас любимых.

Я выпью женщины за Вас,Коктейль из нежности и счастья,Добавлю много жгучей страсти,И яркий блеск счастливых глаз.Я выпью женщины за Вас,Чтобы судьба прогнала горе,Любви, цветов, улыбок мореЯ выпью женщины за Вас!

— За нас, красивых, — взвизгнула дамочка с выразительной родинкой на правой щеке, которая, впрочем, нисколько не портила её внешность, а, напротив, придавала ей особую привлекательность.

Она подскочила к столу, решительно плеснула себе половину бокала вина и лихо его опрокинула.

Брик влюблёнными глазами пожирала Шилова, нервно перебирая ноготками по колену, словно собиралась впиться в Василия и разорвать от страсти.

—Ну что, давайте я ещё одну песню исполню, и на этом, пожалуй, творческий вечер Василия Чепаева завершим, — проведя сверху вниз по струнам, объявил Шилов.

— Ну уж нет. Мы столько времени Вас ждали, а Вы хотите тремя песнями отделаться? — возмущённо воскликнула Брик, но было видно, что возмущение её шуточное, и она надеется, что этот милый мужчина не откажет исполнить ещё несколько песен.

— Лиля Юрьевна, так не честно! Вы за один раз весь мой репертуар вытянете, с чем же я тогда приду в следующий раз?

— А мы в следующий раз послушаем опять эти же песни. В Вашем исполнении они бесподобны. Я ведь верно говорю? — обратилась Брик к гостям, и они утвердительно закивали головами.

— Ну хорошо.

Шилов вскинул взгляд к потолку, помолчал, сосредотачиваясь, и заиграл.

Через край душа могла — пить,А судьба наперекор — знать права.Наливала да не поровну-Уводила радость в сторону,Там где горькая всходила трын-трава.

Дни под горку, а вокруг лес,А в нём птица та, что гнёзда не вьётРастолкуй мне пестрокрылаяЖдёт ли там за лесом милая.Или может быть, на небе кто-то ждёт.

Ты кукуй кукушка в синей тишинеСколько мне ещё осталось на земле,Не жалей, а просто ты кукуй кукушка мнеИ когда я буду где-то, где-то тамЯ тебе за каждый день втройне отдамПеснями, что дождь слезой оставил не стекле

Затаился и затих весь,А кукушка не начавши отчёт,С ветки в чащу оборвалася,А судьба моя осталася,Не сосчитана никем наперёд.

Ты кукуй кукушка в синей тишинеСколько мне ещё осталось на земле,Не жалей, а просто ты кукуй кукушка мнеИ когда я буду где-то, где-то тамЯ тебе за каждый день втройне отдамПеснями, что дождь слезой оставил на стекле.

Брик подскочила к Василию и чмокнула его в щёку.

— Вы такой разноплановый, Василий Иванович. У Вас такой необычный репертуар, — проворковала она.

— Да, Лиля Юрьевна, вот такой я двуликий Янус, — развёл осторожно руками Шилов, опасаясь задеть гитарой подсевшего поближе молодого человека.

Брик изумлённо изогнула брови.

— Нет, Лиля Юрьевна, я не имею в виду тот негативный смысл, который мы обычно связываем с понятием двуличия. Мифический Янус не был ни хитрым, ни льстивым. Как Вы думаете, назвали бы месяц январём в честь лицемера? Сатурн наделил Януса даром видеть прошлое и будущее. Вы помните его изображение? Молодое лицо, оно словно обращено в будущее, а второе, оно состаренное и смотрит в прошлое. Вот и со мной происходит нечто подобное. Я одновременно и молод, и стар. Единственное различие между мной и Янусом заключается в том, что он учил людей строить корабли, возделывать землю, выращивать овощи и ввёл государственный порядок, а я ничего не могу передать. Я лишь пою песни, в которых, возможно, скрыт потаённый смысл, и из них можно извлечь что-то полезное.

— Вы коварный интриган, — залилась смехом Брик, выпивая очередной бокал вина, и её поддержали присутствующие. И в питие алкоголя, и в неискреннем смехе.

— Просим нашего русского Януса исполнить что-нибудь ещё.

— Переходим к следующей части нашего концерта — лирическо-любовной, — объявил Шилов, привстав со стула и отвесив лёгкий поклон.

В шумном зале ресторана,Средь веселья и обмана,Пристань загулявшего поэта.Возле столика напротивТы сидишь вполоборота,Вся в лучах ночного света.

Так само случилось вдруг,Что слова сорвались с губ.Закружило голову хмельную.

Ах, какая женщина, какая женщина!Мне б такую!Ах, какая женщина, какая женщина!Мне б такую!

Пол не чуя под собою,Между небом и землёю,Как во сне с тобой танцую.Аромат духов так манит,Опьяняет и дурманит.Ах, как сладко в нём тону я.

Так близки наши тела,И безумные словаБез стыда тебе шепчу я.

Ах, какая женщина, какая женщина!Мне б такую!Ах, какая женщина, какая женщина!Мне б такую!

Ты уйдёшь с другим, я знаю.Он тебя давно ласкает.И тебя домой не провожу я.Жжёт в груди сильней огня.Не моя ты, не моя.Так зачем же я ревную?

Сколько ж нужно мне вина,Чтоб из памяти прогнать,И забыть мечту свою шальную.

Ах, какая женщина, какая женщина!Мне б такую!Ах, какая женщина, какая женщина!Мне б такую!

Ах, какая женщина, какая женщина!Мне б такую!

— Не-ет! — раздался истеричный крик, — не уйду! Не ласкает! Никто не ласкает! Уже давно, — схватив Шилова за руку, сквозь пьяные рыдания изливала свою боль Брик.

— Лилечка, успокойся, — кинулась к ней сестра.

Гости тоже дружно стали успокаивать хозяйку.

— Ещё песню хочу, — уже спокойным голосом произнесла Брик, и Василий глубоко задумался.

Можно было предположить, что он размышляет о том, какую песню сейчас исполнить, но на самом деле Шилова мучал выбор: добивать Брик или же не травмировать её психику дальше. Он, конечно, не хирург, который причиняет людям боль ради блага пациента, но сейчас ему приходится резать по живому, безжалостно. И если он пришёл с намерением поставить точку и не давать хозяйке салона ложных надежд, то и не стоит отступать от намеченного плана.

Прости меня, прости меня, я ухожу,Я ухожу, наверно, что-то не сложилось,Пусть мне с тобой уютно было и тепло,Но голова, но голова не кружилась.Так больше жить, так больше жить я не могу,Я не могу, когда так скучно мне до боли,Если живём мы столько лет,Но только праздника нет,Кажется воля неволей.

То ли воля, то ли неволя,Мне без любви даже рая не надо,Рай без любви называется адом,В нём так горько и безотрадно.

И в этом нет, и в этом нет твоей вины,Лишь я один, лишь я один за всё в ответе,Можно хотеть, можно хотеть,Пытаться, но не суметь,Видимо, Бог есть на свете.И он давно, и он давно за нас решил,За нас решил когдаИ кто с кем будет счастлив,И потому, и потому я от тебя ухожу,Самое время прощаться.Самое время прощаться.

То ли воля, то ли неволя,Мне без любви даже рая не надо,Рай без любви называется адом,В нём так горько и безотрадно.

То ли воля, то ли неволя,Мне без любви даже рая не надо,Рай без любви называется адом,В нём так горько и безотрадно.

То ли воля, то ли неволя.То ли воля, то ли неволя.То ли воля, то ли неволя.То ли воля, то ли неволя.

Брик хранила молчание. Все присутствующие тоже молчали, пристально глядя на Лилю, ожидая её реакции. Заметив, что у сестры начинается нервный тик, преследовавший её с детства после сильного испуга, Эльза подошла к ней и протянула костяную ложечку. Брик безмятежно засунула её в рот, чтобы не стучали зубы, немного подержала и затем вынула.