Шторм

Парень перевёл взгляд на трубу, за которую они с Жорой крепили трос. Она торчала из стены всё там же, ржавая, но надёжная. Чуть утопленная в углубление стены.

— Страхуй, — коротко бросил он, доставая трос с карабином.

Петрович кивнул, встал поудобнее, приготовился подстраховывать.

Матвей закрепил трос на трубе, дёрнул, проверяя. Держит. Перекинул ногу через край и начал спуск. Ноги скользили по мокрому бетону, как и в прошлый раз. Но тогда рядом был Жора, который пыхтел наверху, сыпал шутками. Теперь только тишина, сопение старика и мерное дыхание в маске.

Он опустился на дно, отстегнул карабин. Сверху, с глухим стуком, упала бухта верёвки.

— Держи, — раздался в наушниках голос Петровича. — Привяжи к ручке, попробуем дёрнуть. Если не заминировано — попробуем сорвать с петель.

Матвей подошёл к бухте, нагнулся, чтобы поднять. И случайно задел руку скелета.

Сухая кисть, обтянутая истлевшей тканью, бесшумно отъехала в сторону. Под ней, на полу, что-то блеснуло. Матвей замер, потом осторожно подвинул рукав.

Две вещи.

Книга. Потрёпанная, с выцветшей обложкой. «Атлас-определитель птиц». Рядом — блокнот в твёрдой обложке, испачканный чем-то тёмным. На обложке карандашом выведено: «Сергей».

Матвей вытащил дозиметр, поднёс к находкам. Стрелка даже не дрогнула. Чисто.

— Чего ты там? — голос Петровича сверху вырвал из оцепенения.

— Гостинец для Иринки нашёл, — ответил Матвей, и впервые за долгое время в голосе мелькнуло что-то тёплое. — Лови!

Он размахнулся и кинул книгу наверх. Петрович поймал, повертел в руках, полистал. Даже сквозь мутное стекло шлема было видно, как заблестели его глаза.

— Да! — довольно крякнул он. — Иринке интересно будет. Там картинки цветные. Хорошие, подробные. — Он сунул книгу в рюкзак. — А ещё что?

— И нам на досуге почитать, — Матвей поднял блокнот, показал Петровичу. — Дневник Сергея, — он кивнул на скелет. — Охранника, наверное. Или кладовщика. Надеюсь, он не обидится, что мы его мысли тырим.

Он забросил блокнот наверх. Петрович поймал, раскрыл первые страницы, пробежал глазами.

— У-у-у… — протянул он, покачивая головой. — Да тут всё понятно. Вход на этот склад завалило ещё в первые месяцы.

Он поднял голову, посмотрел на срезанные взрывом верхние этажи восемнадцатиэтажки, потом снова уткнулся в блокнот, перелистнул несколько страниц, бегло вглядываясь в написанное. Качнул головой, закрыл.

— Даже не знаю, стоит ли такую жуть читать нам. В тот момент на складе было несколько грузчиков, кладовщики, экспедиторы и он, — Петрович кивнул вниз, на скелет. — Думали, у Христа за пазухой пересидят всех. С складами, набитыми продуктами. А оно вон как. Придавило бетонными плитами вход. — Он помолчал, убрал блокнот в рюкзак. Ещё раз обвёл взглядом высотку, задрав голову. Затем опустил взгляд вниз, в провал. — Ну ты как там? Привязал верёвку?

Матвей стоял у двери.

Ключи торчали в замке, как и в прошлый раз. На металлическом кольце, потёртые, но всё ещё читаемые, висели бирки:

«МЯС. ПРОДУКТЫ».

«СЫПУЧИЕ ПРОДУКТЫ».

«КОНСЕРВЫ».

Рот снова наполнился слюной. Он сглотнул, заставляя себя думать о деле.

Он оглядел дверь. Петля, ручка. Куда цеплять верёвку? За ручку?

Он присмотрелся. И понял. Дверь открывалась не внутрь комнаты, а наружу — в коридор, который, судя по планировке, вёл куда-то вглубь склада.

Бесполезно, тут не дёргать верёвкой надо, а толкать.

— Петрович, — сказал он в рацию. — Тут облом. Дверь открывается наружу. Даже если бы было за что цеплять — тянуть надо в другую сторону. А тут только ручка.

Сверху донёсся сдавленный мат. Петрович ругался долго, со вкусом, на чём свет стоит.

— Твою ж дивизию! — выдохнул он наконец. — Значит, придётся лезть и открывать как есть. Рисковать.

Матвей посмотрел на ключи. Они торчали в замке, маня, обещая открыть всё, что скрыто за дверью. Склад. Еда. Мясо. Консервы. Сыпучие продукты.

Он протянул руку к ключам и замер.

Скелет за спиной, казалось, смотрел на него пустыми глазницами. Тот, кто зачем-то закрыл эту дверь. Тот, кто умер в двух шагах от кошачьего корма.

«Зачем он это сделал? — спросил его Жора шёпотом. — Может, ну её, эту дверь? Ты уверен, что хочешь увидеть, что там находится?»

— Открывать? — спросил Матвей, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Ему хотелось действий, а не размышлений.

— Открывай, — после долгой паузы ответил Петрович. — Только осторожно. Если что — сразу на выход. Понял?

— Понял.

Матвей взялся за ключи. Рука чуть дрожала.

«А если там то же, что и в аптеке? — шевельнулось в голове. — Если ловушка?»

«Тогда прощай, Матвей, — хмыкнул Жора где-то внутри. — Но хоть с голоду не помрёшь. Хотя, нет. Не прощай, а привет! Буду ждать тебя здесь. Ну, ты сам увидишь…»

Матвей выдохнул и повернул ключ.

Раздался скрежет — глухой, надсадный, будто замок не открывали годы. Матвей приложил усилие. Ключ провернулся на пол-оборота и застрял. Матвей провернул его обратно, потом снова вперёд. Ещё раз. Ещё.

С каждым разом ключ проворачивался всё дальше, скрежет становился тише, словно замок нехотя, но поддавался.

— Закисло, — отчитался он Петровичу. — Но идёт.

— Маслом бы смазать, — поддержал тот. Голос сверху звучал напряжённо. — Да нет его у нас. Не догадались взять. Нахрапом хотели, как обычно.

Наконец ключ с громким щелчком провернулся до конца. Ещё один оборот прошёл уже легче, почти свободно.

— Замок открылся до упора, — сказал Матвей. — Пробую открыть дверь.

— Давай, понемногу, — в голосе Петровича прорезалось волнение. — Любя. Как женщину, ласково. Она и откроется.

Матвей слегка надавил на ручку. Дверь не отреагировала. Он надавил сильнее — без толку. Тогда он подошёл вплотную, упёрся плечом в холодный металл и нажал.

Раздался скрип — протяжный, тоскливый, будто дверь жаловалась на свою тяжёлую судьбу.

— Ага, — прошептал Матвей. — Пошла.

Он продолжал давить. Дверь чуть приоткрылась — щель в два пальца. Из неё потянуло запахом. Сладковатым, приторным, с металлическим оттенком — чем-то неуловимо знакомым и чужим одновременно.

Матвей не заметил. Или заметил, но не придал значения. Он упёрся ногами в пол, навалился всем телом, пытаясь расширить щель.

— Матвей! — голос Петровича сверху звучал странно, далеко, будто сквозь вату. — Ты чуешь? Чем там пахнет?!

Матвей хотел ответить, но слова застряли в горле. Он почувствовал, как его куда-то уносит. Тело стало лёгким, невесомым. Он перестал толкать дверь, замер, прислушиваясь к себе.

— Матвей! — Петрович кричал, но голос его доносился словно из другого измерения. — Ты чего застыл? Отвечай!

Матвей медленно повернул голову вверх. Увидел Петровича, склонившегося над провалом. Тот что-то кричал, размахивал руками. Матвей улыбнулся ему и махнул рукой в ответ — мол, отстань, всё хорошо. Жест получился вялым, нелепым, будто он отгонял надоедливую муху.

Улыбка расползалась по лицу. Ему было хорошо. Очень хорошо. И спокойно. Спокойно и тепло, как никогда не было в этом новом промёрзшем мире.

Он обернулся. Посмотрел на скелет у стены. Тот сидел всё там же, прислонившись к бетону, и теперь Матвей отчётливо видел, что скелет улыбается. Не застывшей маской смерти, а живой, доброй улыбкой.

— Серёга! — позвал Матвей, и голос его звучал легко, почти радостно. — Можно, я тут с тобой рядом посижу?

Скелет медленно поднял голову. Кости черепа шевельнулись, и на них проступило лицо — обычное, человеческое, с живыми глазами и тёплой улыбкой.

— Садись, Матвей! — ответил он. Голос у него был приятный, успокаивающий. — Тут так классно! Места всем хватит.

Матвей подошёл, опустился на пол рядом со скелетом, опёрся спиной о стену. Пол был тёплым и мягким, как перина.

Он поднял глаза.

Перед ним, там, где должен быть низкий потолок подвала, простиралось бесконечное голубое небо. По нему плыли облака — лёгкие, пушистые, белые, каких он не видел пять лет. Солнце — настоящее, тёплое, доброе — грело лицо, проникало сквозь веки, разливалось по телу живительным теплом.

А под облаками, где-то внизу, раскинулось море зелени.

Рай. Он был где-то рядом. Ещё чуть-чуть — и Матвей влетит в него.

Слюна потекла по подбородку, но он не замечал. Он сидел, улыбаясь, уставившись в одну точку, и видел там небо, подсвеченное снизу зелёным.

— Матвей! — кричал Петрович, но голос его тонул в этом бесконечном, прекрасном небе.

Матвей его не слышал.

Петрович не верил своим глазам.

Он смотрел в провал и видел Матвея, сидящего рядом со скелетом. Парень что-то говорил мёртвому, улыбался, покачивался. Потом, когда Петрович, пытаясь понять, что происходит, снова втянул носом воздух, до него дошло.

Запах. Сладковатый, приторный, с металлическим оттенком. Тот самый, что тянуло из-за двери.

— «Веселуха»? Есть что-то от неё, — проскрежетал он.

Глаза его забегали, лихорадочно просчитывая варианты. Как вытащить Матвея и самому не надышаться этой дрянью?

Он схватил конец неиспользованного каната, перекинул через трубу, бросил в яму. Быстро оценил обстановку.

Матвей сидел на полу, обняв скелет охранника за плечи, и что-то увлечённо ему объяснял. В наушниках Петровича звучали обрывки слов — бессвязные, слюнявые, больше похожие на лепет младенца.

— Держись, молодой, — прохрипел Петрович. — Сейчас.

Он, кряхтя, начал спускаться по тросу в яму.

Спустившись, первым делом потянулся к баллону за своей спиной, провернул барашек. Раздалось шипение — давление кислорода в системе возросло, выдавливая отраву, не давая ей проникнуть в лёгкие. Потом рванул к двери, ухватился за ручку и что есть силы дёрнул на себя, закрывая проклятый проём, из которого сочилась смерть.

Дверь захлопнулась с глухим ударом.

Петрович подбежал к Матвею. Рванул его от стены, оторвал от скелета. Тот легко поддался, засмеялся — счастливо, беззаботно, как ребёнок.

— Смешно ему, — буркнул Петрович, хватая вентиль на баллоне Матвея. — Сейчас ещё смешнее будет.

Он крутанул барашек до упора. Кислород пошёл в систему костюма парня, нагнетая давление, вытесняя отраву.

Матвей дёрнулся, закашлялся, но взгляд оставался отсутствующим.

Петрович схватил болтающийся конец верёвки, начал обматывать его вокруг пояса Матвея, затянул узел, проверил — держит. Подтащил парня к стене, к тросу, и, ухватившись за канат, начал поднимать.

Мышцы вздулись, жилы на шее натянулись, как струны. Петрович тянул, останавливаясь, отдыхая через каждые полметра. Пот лил градом, заливая глаза, но он не отпускал.

Через пять минут Матвей перевалился через край и замер на земле, тяжело дыша.

— Полежи пока, — выдохнул Петрович, разжимая пальцы. — В себя приди.

Он глянул под ноги. На полу стоял почти полный мешок с сухарями — тот самый, к которому Матвей так и не успел ни разу притронуться. Петрович скинул рюкзак, подошёл к мешку. Он был вспорот. Раскрыв его, он замер. Сверху лежало три тонкие жестяные банки. Петрович схватил одну и поднёс к лицу. «ШПРОТЫ В МАСЛЕ». Давно просроченные, но на это в новом мире не смотрели. Он сунул банки в карман рюкзака и быстро, без жалости, начал наполнять его кошачьим кормом. Потом раскачал тяжёлую ношу и, собрав последние силы, закинул наверх.

Следом полез сам.

Выбравшись, он сел рядом с Матвеем, тяжело дыша. Руки дрожали от напряжения. Он потянулся к баллону и вернул вентиль назад. То же сделал у Матвея и обессиленный сел рядом с ним.

Парень лежал на земле, глядя в небо. Серые, тяжёлые облака проплывали над ним, сыпали пеплом. Он моргал, пытаясь сфокусировать взгляд. Пепел оседал на стекле шлема, и каждый раз, когда слой становился слишком плотным, Петрович протягивал руку и стряхивал его.

В другой руке старик держал блокнот охранника. Он читал, шевеля губами, и лицо его становилось всё мрачнее.

— Они сидели, лежали на полу и улыбались, глядя куда-то в неизвестность, — читал он вслух, сам себе, но так, чтобы Матвей слышал. — И пускали слюни. А синий мох в мясном складе всё рос и рос.

Петрович оторвался от чтения. Нахмурился.

— Синий мох? «Могильный бархат», что ли? — он обернулся, посмотрел на яму.

Пять лет назад «Могильного бархата» нигде не было. Он появился после первого Шторма. А в дневнике написано, что склад завалило через три месяца после Катастрофы. Когда военные начали обстреливать город ракетами и снесли часть здания над подземным складом.

Он перевернул страницу. Увидел, что Матвей часто заморгал. Перевёл взгляд на блокнот и начал читать вслух.

— До нас дошло, что этот мох что-то выделяет в воздух. Мы стали носить марлевые повязки, смочив их уксусом. Уксусом же и травили мох. Первым умер грузчик Дима. Он сидел, улыбался, не вставая с места неделю. Потом умер. Мы относили их на дальний склад. Мёртвых. Запах стоял неимоверный. А на третью неделю, когда мы относили туда ещё одно тело, Дима встал. И накинулся на кладовщицу. Он уже разлагался. И он двигался. Он перегрыз ей горло.

Петрович замолчал, сглотнул. Матвей, даже сквозь пелену дурмана, почувствовал, как напряглось тело старика.

— Мы убежали, заперев склад с телами мертвецов. Через неделю все трупы в нём ожили. Они скребли дверь, кидались на неё. Через три месяца звуки оттуда затихли. И всё это время мы держались благодаря уксусу и марлям. Настал момент, когда уксус закончился. Когда я понял это, я решил закрыться в комнате с кошачьим кормом. Написал в этот блокнот нашу историю как мог. Надеюсь, что когда это прочтут — весь этот ужас закончится. Меня зовут Сергей. Поставьте за меня свечку.

Петрович долго смотрел на блокнот. Качал головой, переваривая прочитанное.

— Мертвецы воскресают, — усмехнулся он, но усмешка вышла горькой. — Интересно. Это вас, Сергей, там по полной накрыло. Воскресшие мертвецы… Да, видать, крепко вы там надышались своим «бархатом». Ну надо же.

Он обернулся, поднял глаза на провал, на то место, где внизу остался скелет с вечной улыбкой.

— Сергей, извини, — сказал он глухо. — Но твоя свечка нафиг никому не сдалась.

Он закрыл блокнот и, размахнувшись, швырнул его обратно в пролом.

— Но за уксус и марлю спасибо! Мысль интересная. Надо будет проверить, — сказал он вслед.

— Петрович… — подал голос Матвей. Слова давались с трудом, язык ворочался во рту, как чужой. — Что случилось? Что за Сергей? И свечка…

Петрович обернулся. Лицо его, обычно суровое и непроницаемое, вдруг осветилось чем-то похожим на радость.

— О! Молодой! — воскликнул он. — Из рая вернулся? И как там?

Матвей попытался встать, но память не слушалась. Тело было ватным, чужим, непослушным. Он только смотрел на старшего, пытаясь вспомнить, что произошло.

А Петрович сидел рядом, стряхивал пепел с его шлема и смотрел на серое небо, затянутое тучами.

— Хреново там, — ответил он сам себе. — Без нас пока. Сиди, отдыхай, сейчас отпустит скоро.

Где-то в провале сидел скелет Сергея, лежал его блокнот, была дверь, за которой ждала смерть, и подушечки с кошачьим кормом, большинство которого они всё-таки собрали.

А здесь, наверху, была жизнь. Хрупкая, тонкая, но жизнь.

Он лёг на асфальт, уставившись в серое, вечно хмурое небо.

Глава 9

Минут через пятнадцать Матвей заёрзал на асфальте.

«Пора возвращаться на землю.» — тяжело вздохнув, Петрович сел. Пока Матвей приходил в себя, разминал ноги, руки, он рассказал ему о произошедшем. Коротко, сухо, без лишних эмоций — как докладывал о результатах вылазки.

Матвей слушал и не верил. Он ничего не помнил из того, что случилось после того, как он приоткрыл дверь в коридор. Последнее, что осталось в памяти, — как он поворачивает ключ, толкает створку, чувствует этот сладковатый запах А потом — провал. Темнота. И голос Петровича, читающий вслух чей-то дневник. Про оживших мертвецов. Сергей. Свечка.

— Значит, пробрал тебя запах из склада по самое «не балуйся», молодой, — подвёл итог Петрович. В голосе его, несмотря на усталость, прорезалась знакомая, ехидная нотка. — Радуйся, что баллоны полные взяли. Кислородом тебя продул. Да и себя заодно.

Он посмотрел на небо — серое, тяжёлое, равнодушное. Такое же, как всегда. Такое же, как будет завтра и послезавтра. Потом оглянулся на провал, на закрытую дверь, за которой затаилась сладковатая смерть.

— По-хорошему, залить бы там всё химией какой, — сказал Петрович. — Выжечь то, что за дверью проросло.

Матвей подошёл ближе к яме. Смотрел вниз, на скелет Сергея, на его вечную улыбку.

— Может Сергея сжечь? — спросил он тихо.

Сзади послышались шаги — Петрович обошёл справа и встал, направив обрез вниз. Долго смотрел на скелет, на его истлевшую одежду, на бейджик, который всё ещё держался на груди.

— Поздно уже его сжигать, молодой, — сказал он наконец. Голос звучал глухо, без обычной своей жёсткости. — Пусть лежит.

Он задрал голову, осматривая высотку. Верхние этажи нависали над ними рваным, оплавленным краем — бетонные плиты держались на честном слове, арматура торчала во все стороны, как рёбра дохлого зверя.

— Смотри, — Петрович указал рукой вверх. — Ещё немного, и остатки верхних этажей опять начнут рушиться. Думаю, сюда полетят обломки. И они либо окончательно вскроют этот склад, либо замуруют нашего Серёгу навечно. Надёжно. Хотя, — он опустил взгляд на скелет в яме. — Серёге, если говорить откровенно, всё равно.

— А может, не всё равно? Откуда нам знать, а? — Матвей задрал голову, всматриваясь в нависающую громаду. Трещины в бетоне, ржавые прутья, готовые в любой момент сорваться вниз. Ветер гулял в пустых проёмах, выл, завывал, будто предупреждал.

Петрович покосился на него.

— Ну. Со временем, узнаем. На все 100%.

— А если вскроют склад? — не унимался Матвей. — Если эта дрянь наружу выйдет?

Петрович пожал плечами.

— Тогда мы будем далеко. А кто окажется рядом — тому не повезло. — Он помолчал. — Но думаю, до этого ещё не скоро. Там, внутри, зараза та без воздуха не живёт. Или без еды. Или без чего-то ещё. Сергей вон написал — через три месяца стихло. Значит, сдохла. Или уснула. Хотя, как по мне — ему всё это привиделось. Как тебе облака. — Он ухмыльнулся. Без злобы.

— Выходит, что так, — тихо сказал Матвей, задумчиво переведя взгляд вниз. — А может, и нет

Петрович покосился на него, но ничего не ответил.

Они постояли ещё минуту. Каждый думал о своём. Потом Петрович хлопнул Матвея по плечу — по-отечески.

— Пошли. На сегодня хватит впечатлений.

Матвей кивнул, но перед тем как развернуться, ещё раз глянул вниз. На Сергея, на его улыбку, на дверь, за которой пряталось нечто, не имеющее имени.

— Прощай, Сергей, — сказал он одними губами. — Свечку мы тебе не поставим. Но запомнили.

— Идти пора. Заждались нас. Бери рюкзак. — Петрович кивнул на мешок с кошачьим кормом, довольно улыбнувшись. — А то пока я тебя туда-сюда тягал, спину надорвал чуток.

Он потянулся, хрустнув суставами.

Матвей кивнул. Подошёл к рюкзаку, взвалил его на плечи. Вес привычно вдавил лямки в мышцы, и от этого стало немного легче — будто работа возвращала к жизни.

Они пошли в обратный путь.

За спиной осталась высотка, провал, дверь, за которой ждала смерть, и скелет Сергея, который так и остался сидеть у стены, дожидаясь свечки, которой никто не поставил.

Впереди был дом. Семья. Жизнь. И это придавало сил и уверенности.

Петрович шёл первым, как всегда, но теперь Матвей замечал, что старик слегка прихрамывает — всё-таки дала себя знать нагрузка. Шли молча. Слова были не нужны. Всё, что нужно, уже сказали вещи: рюкзак с кормом, книжка с картинками, блокнот, выброшенный обратно в яму, и сладковатый привкус во рту, который Матвей всё никак не мог проглотить.

— Петрович, — позвал он, когда высотка скрылась за поворотом.

— А?

— А Сергей он там, внизу. Как думаешь, он

— Не думай, — оборвал Петрович, не оборачиваясь. — Думать будешь потом. И лучше думай о живых. А сейчас — просто иди.

Матвей замолчал. И пошёл.

Пепел хрустел под ногами, ветер гнал по земле серые волны, и в этом бесконечном, монотонном шорохе тонули все вопросы, все страхи, все воспоминания.

Пепел уже занёс их следы к высотке. Занесёт и новые. Матвей шёл, уткнувшись взглядом в спину Петровича, стараясь не думать. И вдруг его взгляд, скользнув по оплавленной стене, выхватил из вечного полумрака стекло. Обломок оконного пакета, чудом оставшийся в раме на втором этаже соседнего дома. И на нём — узор.

Нерукотворный. От пыли и пепла. Они легли на наклонное стекло тончайшим, неровным слоем, и в нём отражался грязно-жёлтый свет неба. И этот свет, преломлённый миллиардами микроскопических пылинок, заиграл, заблестел. На секунду Матвею показалось, что он видит мерцание, похожее на иней или на звёздную пыль. Красоту, рождённую разрушением. Абсолютно бесполезную. Смертельно опасную, если засмотреться и потерять бдительность. Но — красоту.

Он замедлил шаг всего на мгновение. Петрович, шедший впереди, обернулся. Матвей мотнул головой: «Всё в порядке». И двинулся дальше, к двери, к трём ударам молотка, к подозрительному Семёну. Но картинка осталась под веками. Хрупкий алмаз из яда и пепла. В нём не было надежды. В нём было напоминание: мир огромен, сложен и безразличен. И даже в самом его смертоносном дыхании может родиться что-то, что на миг остановит взгляд, заставит задержать дыхание, вызовет восхищение.

Матвей поправил лямки рюкзака, врезавшиеся в плечи, и ускорил шаг.

Вылазка подходила к концу. Они возвращались — и не с пустыми руками. В рюкзаках лежала добыч. Для них, для «крыс», это было главным. Пустая крыса — мёртвая Семья. Закон, не требующий доказательств.

Они вернулись. Три удара молотком о сталь двери.

Пауза. Ещё три удара.

Свои.

За дверью раздался привычный скрип — где-то наверху, в системе перископа, Семён с помощью тросиков смахивал щёткой пепел со смотрового стекла. Сквозь бронированный глазок, через мутную оптику самодельного перископа, он изучал их. Кто пришёл? Свои или чужие в костюмах своих?

— Молодой. Пароль-то помнишь? — настороженно спросил Петрович.

Матвей кожей ощутил прохладу воздуха, когда он вспомнил, как он снял шлем, когда забыл пароль.

— Помню, — сказал он голосом, в котором звенела уверенность.

Матвей подпрыгнул три раза на месте и замахал левой рукой — чётко, утрированно, чтобы жест был виден даже сквозь заляпанное стекло.

Тайный знак. Каждый раз — разный. Эфемерная гарантия, рассчитанная на то, что «крыса» в защитном костюме — это действительно их «крыса», и она не сдала свою Семью. А если сдала и привела беду к порогу, то у неё хватит смелости показать неправильный сигнал. Или смелости не хватит, и тогда

За дверью лязгнуло. Знакомый, въевшийся в память скрежет ржавого механизма, и тяжёлое полотнище, обшитое свинцом, медленно отъехало в сторону.

В проёме стоял Семён.

Опираясь на культю, придерживая рукой обрез, висящий на ремне через плечо. Лицо в противогазе, обезображенное старыми ожогами с левой стороны, не выражало ничего, кроме усталой, привычной бдительности. Он смотрел на них так, будто видел впервые. Или в последний раз.

Они вошли, помогли закрыть дверь — навалились вдвоём, пока Семён защёлкивал засовы.

— Живы, — констатировал Семён хрипло, отступая на шаг и давая им протиснуться в «серую». — Вернулись.

Его взгляд, быстрый и цепкий, сканировал их с ног до головы. Отмечал целостность костюмов, отсутствие посторонних предметов в складках комбинезона, чистоту стёкол, ровность дыхания.

— Какой фон у высотки? — спросил он, не дожидаясь, пока они отдышатся.

— Жёлтый. Стабильно, — отбарабанил Матвей, отключая систему подачи воздуха. Моторчик за спиной затих, и в наступившей тишине он услышал, как гудит вентиляция где-то в глубине подвала.

Воздух «серой» ударил в лицо — тяжёлый, спёртый, пахнущий химической горечью и вездесущей пылью. Матвей вдохнул глубоко, позволяя лёгким вспомнить, что такое дышать без фильтра.

— Он всегда стабильный, пока не прыгнет, — проворчал Семён, закрывая дверь и методично щёлкая засовами. Один, второй, третий. Ритуал, от которого становилось приятно. — Следы «диких» или военных заметили?

— «Диких» не видели, — Петрович уже скинул рюкзак и теперь разминал затёкшие плечи. — Сами чуть дикими не стали. — Он глянул на Матвея, и в этом взгляде мелькнуло что-то — то ли усталая усмешка, то ли предостережение. — Молодой потом расскажет. Но это не главное

Он сделал паузу, и Матвей почувствовал, как воздух в комнате стал гуще, плотнее. Семён, сидевший у стены, подался вперёд, насторожившись.

— Следы военных попадались, старые. Но это тоже, так, мелочи.

Петрович помолчал ещё секунду, давая словам осесть, а потом глухо добавил:

— Главное — заметили чужака в заводском скафандре, белом, как школьный мел в моём детстве. Совсем рядом. И он заметил нас.