Шторм

Матвей вздрогнул. Встреча с незнакомцем в белом скафандре, тот самый момент, когда они меняли фильтры, — всё это вылетело из головы. Кутерьма последней вылазки, поход по местам, где он был с Жорой, его собственное приключение с «веселухой» — всё это вытравило из него главное.

А главное было там. На балконе. В зеркальном шлеме.

Семён замер. Для него эта новость была сродни взрыву атомной бомбы. Лицо его, и без того изрезанное шрамами и морщинами, стало каменным. Только желваки заходили под кожей.

Медленно, очень медленно он обернулся. Вся его поза — от культи, упёртой в пол, до пальцев, сжимающих обрез, — говорила: «И что было дальше?»

— Ну-ка поподробнее, Петрович, — голос Семёна сел ещё на полтона, стал ниже, тревожнее.

Петрович рассказал.

Коротко, сухо, без эмоций — как докладывал уже сотни раз. Фигура в белом скафандре на балконе. Зеркальный шлем. Жест приветствия. Чистая полоса на грязных перилах. Исчезновение.

— Обменялись приветствием и разошлись, — закончил он. — Как в море корабли. Махали ручками друг другу.

Он замолчал, глядя куда-то в стену, задумавшись о случившемся. Потом вздохнул тяжело, всей грудью.

— Не верю я в сказки о добрых незнакомцах, — подытожил он, переводя взгляд на Матвея. — А молодой ещё верит.

Семён тоже посмотрел на Матвея. Вдвоём они смотрели на него — тяжело, осуждающе, как на нашкодившего щенка, который притащил в дом заразу.

— Незнакомец не похож на военных, — высказал свою точку зрения Матвей. Старался, чтобы голос звучал ровно, но защитная нотка проскользнула. — Габариты не те. И скафандр — белый. Ни один уважающий себя «штык» не будет

— Какая разница, в белом он или в розовом?! — резко оборвал Семён. Он постучал костяшками пальцев по прикладу обреза — глухой, нервный звук. — Увидел нас — всё. Теперь знает, где искать. Или уже зовёт других.

— Правило простое, Матвей, — вступил Петрович. Голос его был усталым, но твёрдым, как сталь, из которой сделана дверь. — Незнакомец — это чужак. Чужак — это враг. Точка.

Матвей попытался возразить:

— Но он не напал! Значит, может быть

— Он не напал? — Петрович не дал договорить, перекрыл голосом, как танк перекрывает дорогу. — Отлично. Значит, у него была причина не нападать сейчас. Может, он один. Может, оценивал силу. Может, метил нас, как дичь, для своей стаи. От этого не легче. Не удивлюсь, если это он устроил ночной переполох, когда Шторм стих.

Матвей тут же вспомнил про ночь, когда он с Жорой вышел в «серую», и раздались те восемь «Пф-бум».

Петрович шагнул ближе, и его взгляд стал тяжёлым, как свинец.

— Вероятно, теперь у него есть за кем охотиться. Или за ним. За таким костюмом, как у него, сбегутся все: и «крысы», и «штыки», и те, кто покруче. Теперь надо держать ухо востро.

Он наклонился к Матвею вплотную, почти касаясь шлемом его шлема.

— Никому. Никому нельзя доверять. Запомни это.

Семён слушал молча. Он уже вернулся к своей бочке с раствором и теперь помешивал мутную жижу длинной палкой, готовя дезинфектор для следующего этапа.

— Враг он, не враг — Петрович махнул рукой, устало, обречённо. — Давайте ещё погадаем на кофейной гуще. Правильно говоришь. Белый скафандр — это приманка для всякой падали. За ним теперь охотники потянутся. Как мухи на мёд.

Он помолчал секунду, глядя в стену.

— В этом мире всё новое — это либо смерть, либо чужая приманка. Третьего не дано. Мы третий год тут живём потому, что не интересуемся новым. Новое само нас найдёт, когда придёт время. И вот — нашло.

Он повернулся к Матвею.

— И радоваться тут нечему.

Матвей слушал, кивал. Потом отвернулся.

Взгляд упал на календарь, висевший на стене «серой». Ржавый, потрёпанный, с облупившимися углами. На нём была фотография — город с высоты птичьего полёта. Их город. Целый, живой, залитый солнцем. Мир, который был изображён там, умер. Родился новый. С другими правилами.

Их было немного. И одно из них, самое главное, было написано на стене, прямо перед выходом наружу. Углём, кривыми печатными буквами:

«ДОВЕРЯЙ ТОЛЬКО ДОЗИМЕТРУ. И ТО НЕ ВСЕГДА».

— Понял, молодой? — Петрович замолчал.

— Да.

Семён перестал мешать раствор. Закрыл бочку крышкой, убрал палку.

— Марш в будку, отмываться, — скомандовал он тоном, не терпящим возражений. — Чужак, заметивший вас, это плохо. Но неотмытый костюм после прогулки — тоже ничего хорошего.

Петрович оживился:

— Семён, сегодня два раза нас помой. Дурь «веселушку» или «могильный бархат» смыть надо. Особенно с молодого.

— О как! — Семён даже привстал, забыв про культю. — Где же это вы в неё вляпались?

— Там же, где корм кошачий был. За дверью, которую планировали вскрыть.

Семён перевёл взгляд с Петровича на рюкзак, набитый кормом, потом на Матвея, который всё ещё сидел на скамье, приходя в себя. Покачал головой.

— Вот так всегда, — вздохнул он философски. — Видишь радость, — он ткнул пальцем в рюкзак с кормом, — обязательно рядом будет какая-нибудь гадость.

Он подошёл к бочке, взял черпак и направился к дезкамере, бормоча под нос что-то про нелёгкую жизнь и вечно влипающих в истории «крыс».

Процедура дезактивации была очередным ритуалом. Скучным, муторным, но от него зависела жизнь каждого в подвале.

Они зашли в тесную кабину, собранную из пластиковых панелей от старого биотуалета. Внутри пахло химической горечью, сыростью и ещё чем-то неуловимо кислым — запах страха, который не смывался ничем.

— Не шевелись, — пробурчал Семён и нажал на рычаг самодельного брандспойта.

Едкий раствор — хлорка, уксус, что-то металлическое и разбавленный кислотный дождь — ударил по костюмам холодными струями. Он шипел на пластике, стекал мутными потоками в сливное отверстие в полу. Семён обрабатывал их методично, как автомат: спина, грудь, ноги, заставляя поворачиваться. Матвей чувствовал, как сквозь слои ткани проникает неприятный холод — раствор был ледяным, но приходилось терпеть.

После последнего обмывания Семён трижды стукнул костяшками пальцев по внутренней двери в «жёлтую».

Ответный лязг засова прозвучал через несколько секунд.

Дверь отъехала, и в проёме, щурясь от тусклого света, стоял механик Валера. Маленький, сухой, вечно недовольный, с тряпкой в руках, которой он машинально вытирал пальцы, хотя они были чисты.

— Опять пыль натащили, — заворчал он сразу, с порога. — Весь песок в сальники набился. И сквозняк теперь, до самого коллектора. Я ж говорил: уплотнители менять надо, а вы всё ходите, ходите

Петрович, мокрый, уставший, но довольный возвращением, уставился на него.

— Ты бы хоть слово сказал, как сейчас воздух, после замены фильтров? — в голосе его зазвучала обида. — Лучше стало? А? — Он не дождался ответа и продолжил: — Я уже про «спасибо» молчу. Мы рисковали. Лазили по крышам. А Валера при встрече только бурчит.

Механик понял, что перегнул. Запнулся на полуслове, замялся.

— Это — он кашлянул в кулак, отводя глаза. — Лучше стало. Не идеально, но лучше. — Он потоптался на месте, вспоминая, что надо сказать ещё что-то. — Молодцы, — выдавил он наконец. — Спасибо.

Петрович улыбнулся.

Устало, но довольно. Как человек, которого наконец-то похвалили за работу, которую он и так должен был сделать. И для Валеры, и для себя. Для Семьи.

— Вот, — сказал он, обводя взглядом и Валеру, и Семёна, и Матвея. — Доброе слово и кошке приятно. — Он добродушно засмеялся.

Матвей смотрел на них — мокрых, грязных, уставших до предела, но живых, — и чувствовал, как внутри понемногу отпускает. Чужак в белом скафандре остался там, снаружи. А здесь были свои. Со своими привычками, своей воркотнёй, своей, пусть и тяжёлой, но жизнью.

Он снял шлем и вдохнул полной грудью. Воздух «жёлтой» пах резиной, мылом и Валериной химией. Но после фильтров и пепла он казался почти сладким.

Не обращая внимания на его бурчание, Семён увёл Валеру в глубину подвала — там, в технических отсеках, у механика вечно что-то текло, гудело или разваливалось.

Матвей с Петровичем остались в «жёлтой».

Медленно, с трудом расстёгивая неподатливые застёжки, они стянули с себя тяжеленные костюмы. Матвей вздохнул с облегчением — будто сбросил с плеч целый мир. Тело стало почти невесомым, только плечо ныло тупой, въевшейся болью, а в правой ноге тянуло знакомо и противно — та самая усталость, которая уже не проходила до конца, только затихала на время.

Матвей прислушался к себе. К той пустоте внутри, где последнее время звучал голос Жоры. Тихо. Ни шёпота, ни смешка, ни едкого замечания. С того самого момента, как он взялся за дверь в яме, голос молчал. Исчез. Растворился в сладковатом дурмане, который едва не убил его.

Матвей выдохнул. Медленно, глубоко, будто пробуя воздух на вкус.

Ну и отлично.

Петрович, не теряя времени, расстегнул свой защитный рюкзак и начал аккуратно перекладывать добычу в чистый холщовый мешок — чтобы доставить в гостиную добычу без лишней пыли. Таков был закон этой Семьи: «крысы» показывают улов всем, при всех. Никаких тайных карманов, никакого утаивания, никаких «это моё». Доверие было крепкой нитью, скрепляющей их в этом бетонном коконе, и её нельзя было рвать.

Мешок наполнился, издавая мягкий, обещающий шорох.

Они прошли по длинному, тускло освещённому коридору, мимо закрытых дверей — личных углов, отвоёванных у сырого бетона, — и вошли в гостиную.

Глава 10

Дом.

Запах ударил в ноздри: затхлость, человеческий пот, сладковатый дым буржуйки и густой, удушливый аромат варёной перловки — той, что давала иллюзию сытости. Гостиная была разбита на условные «комнаты» занавесками из одеял и фанерными щитами. Они были предназначены для тех, кто не хотел сидеть в холоде и одиночестве личных бетонных комнат, расположенных в коридоре.

В центре гостиной, у трубы, уходящей в кирпичный дымоход, стояла буржуйка. Возле неё, помешивая что-то в закопчённом котле, сидела Вера Павловна. Жена Петровича. Худая, как тень, с вечно опущенными плечами и взглядом, устремлённым в никуда. Она редко говорила. Чаще — кивала. Но без её молчаливого присутствия подвал казался бы пустым, даже если бы в нём находились все и кричали.

Рядом с ней, на корточках, возилась девочка.

Ирка.

Лет двенадцать, тщедушная, с большими, любознательными серыми глазами. Она была глухонемой с рождения, и этот мир тишины, возможно, спас ей рассудок — там, где другие сходили с ума от воя ветра и скрежета плит, она просто жила в своём беззвучном пространстве.

Сейчас она что-то пыталась нашёптывать котлу, её пальцы, держащие щепочку, ловко поправляли уголёк, выпавший из топки. Она почувствовала вибрацию шагов — не ушами, а всем телом, — обернулась и, увидев вошедшего Матвея, бесшумно улыбнулась. Махнула рукой, показала на буржуйку: мол, смотри! Тепло! Живём!

А затем соскочила и подбежала к Петровичу, с разбега обняв его.

Он преобразился.

Улыбнулся — редкость для его обветренного, изрезанного морщинами лица. Кряхтя, наклонился и потрепал девочку по голове. Ладонь у него была тяжёлая, но Ирка только жмурилась от удовольствия, как котёнок.

В углу, под белым светом самодельной светодиодной лампы, уже копался в разобранном насосе Валера. Старый механик, бывший сантехник ЖЭКа. Его кривые от артрита руки всё ещё могли починить что угодно — от фильтра до генератора. Его царство: помпы, аккумуляторы, ржавые трубы. Он не отрывался от работы, но голос его звучал на всю комнату:

— Опять трансформатор накрылся, перематывать придётся Задвижку на третьем контуре песком забило. Всё этот пепел! Он везде! Как наждак!

Ирка отпустила Петровича. Он скинул мешок на стол — старую дверь, положенную на козлы. Звук от мешка был непривычно тяжёлым, не пустым.

— Сегодня праздник! — коротко бросил он, снимая разгрузку. — Мало. Но есть. Кошачий корм, и — он сделал паузу, все уставились на него. — И консервы! Три банки!

Собравшиеся тут же уставились на его мешок.

Он осмотрел каждого, качнул головой. Затем вытащил аккуратно завёрнутый в тряпицу предмет. Осторожно развернул.

— И книга для Ирки. С картинками. Про птиц. — отложил тряпочку, протёр книгу ладонью. — Не фонит.

Он протянул свёрток девочке. Та осторожно коснулась ткани, развернула. Потрёпанный, с выцветшими картинками определитель птиц. Её пальцы легонько пробежали по глянцевой странице с синицей. Она подняла глаза на Петровича и беззвучно пошевелила губами:

«Спасибо».

Петрович кивнул, довольно, и вновь потрепал её по голове.

Ирка, не отрываясь от книги, потянула его за рукав и ткнула пальцем в картинку — на пышного, яркого снегиря. Потом обвела пальцем всю их «гостиную», показала на потолок, на себя и снова на снегиря. Её брови вопросительно поползли вверх. Она внимательно уставилась на его губы, ожидая ответа.

— Нет, пташка, — тихо, почти нежно сказал Петрович, и его голос, обычно похожий на скрип ржавой двери, смягчился. — Таких тут давно нет. Они улетели. Туда, где тепло и чисто.

Он покачал головой и развёл руками.

Ирка нахмурилась, явно не удовлетворённая ответом. Она перелистнула страницу, нашла ласточку — стремительную, изогнутую. Снова показала круг — «мир» — и взмахнула рукой, изобразив полёт. Вопрос в её глазах был всё тем же: «А они?»

— И эти улетели. Все хорошие птицы улетели, — сказал Петрович, и в его словах не было горечи, только констатация.

Он опять покачал головой.

Тогда Ирка перелистнула ещё. Её палец остановился на большой, мрачной картинке. Ворон. Чёрный, с умным, колючим взглядом. Она посмотрела на Петровича, потом на дверь в коридор, за которым была тьма, и решительно ткнула пальцем в ворона, а потом в Петровича.

«Вот это — ты!»

По тесному подвалу прокатился сдавленный, хриплый смешок.

Засмеялся Семён у двери. Потом фыркнул Валера над своим насосом. Даже Вера Павловна, обычно безучастная, коротко улыбнулась, прикрыв рот ладонью. Матвей почувствовал, как на его губах, против воли, расползается улыбка. Горькая, как полынь, но самая настоящая.

— Точно, птаха, — хрипло рассмеялся Петрович, и его лицо, изрезанное морщинами, на миг стало молодым. — Эти — никуда не делись. Крепкие, зубастые. Наши птицы.

Он обвёл взглядом всех — Семёна, Валеру, Веру Павловну, Матвея.

— И мы — одни из них.

Ирка сияла. Они были воронами этого нового мира. Не соловьями. Не ласточками. Но вороны тоже живут. Тоже цепкие, умные и не сдаются. В её детской, беззвучной логике таилось странное утешение.

— Мать! — Петрович протянул Вере Павловне банки. — Это тебе. Сделай что-нибудь на ужин. Как ты умеешь. Вкусно и сытно!

Вера Павловна взяла консервы, кивнула мужу. Её губы дрогнули в слабой попытке улыбки. Это было её «молодец» и «спасибо» — всё, что она могла дать в ответ на его тяжёлый труд.

Матвей смотрел на неё, и в голове его сам собой родился образ.

Древняя пещера. Костёр, обложенный камнями, пляшет в темноте. Женщина в звериных шкурах поддерживает огонь, а вокруг неё вьются чумазые дети. Входит охотник — уставший, пропахший кровью и потом. Женщина поднимает глаза на него, замечает в его руках добычу. Он с гордостью протягивает ей кусок освежёванного мяса. Она издаёт гортанный звук — нечто среднее между рычанием и одобрением. «Молодец!»

Матвей улыбнулся своим мыслям. Прошли сотни тысяч лет. Рухнули цивилизации, империи, сгорели города, изменился сам воздух, которым они дышат. А охотник всё так же должен приносить добычу в свою пещеру. И женщина всё так же встречает его у очага.

Ничего по-настоящему важного не изменилось.

Он повернулся к печке, погрел руки над огнём. Тело ныло — спина, плечо, и особенно правая нога, которая в последнее время подводила всё чаще. Первый звоночек хронического облучения? Он поймал на себе взгляд Веры Павловны — успокаивающий и всевидящий одновременно. Она знала. Все они знали друг о друге больше, чем хотели бы.

Она подошла к нему, коснулась плеча.

— Тебе бы поменьше времени проводить снаружи, — сказала тихо, почти шёпотом. — И выпьешь сегодня мою долю чая. Молчи. Тебе нужнее.

Матвей хотел возразить, но она уже отошла к плите, не слушая.

Сегодня ужин был царским.

Каша с консервами в масле. Ели медленно, растягивая каждую ложку, смакуя непривычный вкус жира и соли. Шутили, смеялись. Ирка сидела рядом с Верой Павловной, её плечо касалось плеча женщины. Иногда девочка вздрагивала — чувствовала сквозь толщу бетона и стен гудение ветра. Она была их живым датчиком вибраций, безошибочным и чутким.

В конце, к чаю, Вера Павловна раздала каждому одинаковое количество подушечек кошачьего корма.

Маленьких, хрустящих, пахнущих чем-то далёким и почти забытым.

Ирка взяла свою горстку, поднесла к лицу, понюхала. Потом посмотрела на Матвея, улыбнулась и сунула одну подушечку в рот. Зажмурилась от удовольствия.

Матвей жевал свой корм и думал о том, что где-то там, в сером пепле, остался Жора. Что где-то ходит человек в белом скафандре, оставляющий чистые полосы на грязных перилах. Что завтра снова надо будет выходить.

Но сегодня — сегодня они были вместе. И это значило больше, чем любые ответы на вопросы, которых у этого мира не было.

После чая Петрович разложил на столе карту — большой лист, нарисованный от руки на обратной стороне обоев. Реки, дороги, кварталы были помечены условными знаками, крестиками, кружками. Их язык выживания.

— В прошлой нашей вылазке «Штыки» отметились, — сказал он тихо, водя пальцем по району в километре к югу. — Видели патруль возле сцпермаркета. Пятеро. В камуфляже, с автоматами нового образца. Шли чётко, не шарясь по углам. Ищут не еду. И без картографа.

— Рекрутов, — хрипло отозвался Семён из своего угла у двери. — Или рабов на свои плантации. Слышал их по рации, обрывки, пока радио не накрылось. Их генерал распинался — про новый порядок, высшую справедливость, предательство учёных.

Он резко мотнул головой, и в этом жесте было столько брезгливости, сколько другие не вкладывали в целые речи.

— Был я в их новом порядке. Рабство это, а не порядок. Тьфу.

Матвей почувствовал, как в груди сжался старый, знакомый комок страха. Он сбежал от «штыков» два года назад, не желая становиться винтиком в их военной машине. Его бывший командир называл его «перспективным». Матвей видел, что значит эта «перспектива»: расстрел дезертиров на глазах у строя, право первым насиловать женщин, чтобы те рожали «новых младенцев — будущих воинов Нового Порядка».

— Они не должны найти нас, — просто сказал Матвей.

— Значит, не найдут, — ответил Петрович, уставившись на печку. — Припасы есть. Придётся отсиживаться сколько сможем. Еда сама не найдётся Ладно, завтра будем думать.

Он смотрел на огонь, но видел не пламя, а старую, как мир, дилемму.

В первые месяцы после катастрофы многие рванули туда, где казалось безопаснее всего: в метро, в бомбоубежища, в правительственные бункеры. И почти все нашли там смерть. Не от радиации и не от голода — от себе подобных. Эти места стали магнитами для медведей и волков в человеческом обличье. «Штыки» хозяйничали там, наводя свой «Новый Порядок» цепями и прикладами. А «дикие» собирались в тёмных тоннелях, как грибы после дождя, сбивались в стаи и нападали на всех, кто слабее. Между ними шныряли «деловые», находя выгоду в тёмных делах.

Нет, большие убежища — это ловушки. Каменные мешки, где тебя либо поставят на колени, либо съедят.

Их путь был другим — оставаться призраками. Быть вольными. Быть «крысами». Ютиться в трещинах мёртвого города: в подвалах зданий, в забытых каморках, в щелях, на которые даже мародёры не тратили время. Ходить по самой грани, между «жёлтой» зоной и голодом, между «дикими», «штыками» и другими такими же вольными. Это был единственный способ остаться людьми. И остаться в живых.

— «Деловые» тоже не дремлют, — хмуро вздохнул Валера, разбирая узел проводов на коленях. — Соблазняли до шторма по радио. Чего только не предлагали на обмен. В эфире болтали. Торгуют чем угодно. Фильтрами, антибиотиками мясом.

Он на мгновение замолчал, вглядываясь в спайку.

— Говорят, баранье. С южных районов, мол, караваны гонят оттуда. Цена

Валера безнадёжно махнул рукой, и этот жест говорил яснее любых слов. Ценой могла быть их свобода. Или они сами. Всё, что у них было.

— Ложь всё это, — тихо сказал Петрович, не отрывая взгляда от карты. — Баранами будем мы, если клюнем на сказку про «южные районы». Выпотрошат нас, прокрутят через мясорубку и пойдут искать других, кому это впарить.

Тишина повисла в гостиной. Никто не перебивал, не спорил. Все знали: кроме «диких», человечиной не брезговали и некоторые люди. Поговаривали, со временем такие сами становились «дикими».

— Лучше давиться перловкой, — Петрович оторвался от карты, обвёл взглядом сидящих. — Давайте, сменим тему.

Валера поднял руку. Петрович кивнул.

— Вот бы найти бы что-нибудь стоящее — голос Валеры стал тихий, мечтательный. — Для фильтров. Или сразу настоящих. Петрович, может, мне с вами на вылазку? А? Глаза-то ещё видят, ноги носят

— Нет, — Петрович отрезал резко, даже не оборачиваясь от карты. — Твой фронт — здесь. Воздух, вода, тепло, свет, электроника, рации. Без этого мы «дикими» станем. Сдохнем тихо, в темноте и вонючей жиже. Ты у нас не «крыса», Валерий. Ты — Главный Механик. Инженер! Без тебя тут всё развалится.

Валера замер, потом медленно выдохнул, смиряясь. Его плечи опустились. Он кивнул, не в силах спорить с железной логикой Петровича.

— Ладно — пробормотал он, снова утыкаясь в проводку.

Но в его сгорбленной спине читалась не просто покорность, а горечь человека, обречённого спасать других, пока сам он медленно задыхается в четырёх стенах.

Петрович повернулся в его сторону. поймал взгляд механика, сощурил глаза.

— Валера, ты ещё что хочешь сказать?

Механик кивнул, поднял голову, долго собирался с духом, чтобы выговорить то, о чём молчал два дня. Слова давили грузом.

— Сгорел светодиод в фитолампе. В синем спектре.

Он выдохнул, словно выталкивая из себя пробку.

— Урожай зелени будет меньше. Значительно.

Петрович вскочил так резко, что карта взлетела со стола, закрутилась в воздухе и шлёпнулась на пол лицевой стороной вниз.

Его лицо исказила мгновенная, слепая ярость. Губы уже сложились для многоэтажного матерного вопля, который рвался из горла но он поймал взгляд Ирки.

Девочка съёжилась, её глаза стали круглыми от испуга, пальцы вцепились в край Вериной кофты.

Все замерли.

Петрович застыл с открытым ртом, глядя на это испуганное детское лицо. Ярость схлынула, оставив после себя леденящую пустоту и осознание. Он засопел, медленно, с нечеловеческим усилием опустился на табурет. Его руки — огромные, исхоженные рубцами и работой — сжались в тугие, дрожащие узлы, потом разжались, и снова сжались.

Без зелени, без этих жалких побегов лука, укропа, петрушки, дающих хоть какие-то витамины, они протянут. Месяц. Два. Четыре. А потом цинга, куриная слепота, кровоточивость дёсен. Они слягут все. Потеряют силы. И станут лёгкой добычей. Или просто тихо сойдут с ума в темноте, пока их тела будут медленно, заживо разлагаться.

Тишина в комнате стала густой, как смола. Она текла, обволакивая каждого. Погружая в тяжёлые, липкие мысли.

— Значит — голос Петровича прозвучал хрипло, но уже ровно. Он начал раскладывать задачу по полочкам, как всегда. Это возвращало ему контроль над ситуацией. — Значит, надо понять, где такие светодиоды искать. Ты, Валера, устрой нам с Матвеем лекцию. Ещё раз. Покажи, как они хоть выглядят. Чтобы. Чтобы мы глазами отличали нужное от хлама. Потом решим, откуда это можно выдрать. Поставим это в приоритет. Маршруты вылазок скорректируем.

Он замолчал, прокручивая в голове дальнейшие этапы.

Сложно — да. Почти невозможно — вполне. Но не безысходно. Пока есть план — есть щель для надежды. А надежда даёт силы. Страх в его голове отполз в тень, уступив место привычному, выматывающему напряжению. С планом можно не просто выжить. С планом можно жить и строить следующие планы. И так, день за днём, месяц за месяцем. Год за годом.

Валера молча кивнул, ушёл в свой угол, к особому металлическому шкафу, в котором хранил то, что считал особо ценным.

Петрович встал, подошёл к упавшей карте. Наклонился, подобрал её. Медленно, тщательно начал разглаживать скомканные углы о край стола, будто это был не кусок бумаги, а знамя.

Через минуту вернулся Валера с раскрытой картонной коробкой. Внутри, на вате, лежали крошечные, похожие на осколки стекла, предметы. Он взял пинцетом один — синий, размером с рисовое зёрнышко.

— Вот он, — голос Валеры вдруг потерял всю свою ворчливость, стал тихим и почтительным, как у священника, касающегося святыни. — Полупроводник. Арсенид галлия. Синий спектр, длина волны четыреста пятьдесят нанометров. Для фотосинтеза — самое то.