Шторм

— На улице — стабильно, — ответил он, с натугой затягивая узел. Голос шёл со свистом, сквозь вечно забитые лёгкие. — Жёлтая зона. В лёгком костюме, как у меня, часов шесть отпахать можно без проблем.

Он дёрнул бинт, затягивая до побеления — Семён любил, чтобы всё держалось мёртво.

— И если месяца два потом не будешь высовываться и останешься жив, — добавил он, и в голосе прорезалась знакомая, едкая усмешка, — глядишь, через полгодика детей строгать начнёшь…

Он хрипло засмеялся, довольный собственной шуткой.

Смех тут же перешёл в кашель. Надрывный, влажный, выворачивающий наизнанку. Культя, туго замотанная в тряпки, при каждом спазме дёргалась и глухо ударяла о бетон пола.

Тук. Тук. Тук.

Как сломанный метроном. Как часы, которые отсчитывают секунды в этом подземном мире.

Тук. Тук. Тук.

Матвей смотрел на него и думал о том, что недавно они сжигали Жору. Собирали всё, что могло гореть, обливали техническим спиртом и смотрели, как тело человека, который ещё несколько дней назад дышал с ними одним воздухом, ел за одним столом, превращается в пепел. Чтобы он не достался «диким». Чтобы его плоть не стала рассадником заразы. Чтобы Жора ушёл по-человечески.

А сегодня — шутки про «строгать» детей.

«Возможно, это такая защита», — подумал он.

Горевать было непозволительной роскошью. Пока ты сидишь, уставившись в стену, и позволяешь себе чувствовать, расклеиваться, кто-то другой — тот, кто не позволяет, — найдёт банку консервов. Патроны. Генератор. Фильтр. То, что продлит жизнь его Семье на день. На месяц. Может быть, на год. Не твоей Семье.

Матвей шагнул к Семёну и, не говоря ни слова, начал похлопывать его по спине. Размеренно, спокойно, в такт угасающему кашлю. Удары тонули в толстой резине комбинезона, но ритм — ритм помогал.

Семён дышал. Хрипел. Выплёвывал в тряпку то, что поднялось из лёгких. Матвей всё хлопал и хлопал, чувствуя, как сквозь резину передаются толчки — каждый раз, когда культя встречалась с бетоном.

Тук. Тук. Тук.

Наконец кашель пошёл на спад, сменился хриплым, свистящим дыханием.

— Всё, всё… — Семён отмахнулся, вытирая рукавом слёзы, выступившие от напряжения. — Спасибо.

Он ещё несколько раз кашлянул, уже без прежней энергии, и поднялся, опираясь на скамью, и переступил с правой ноги на культю левой. Проверил, держит ли. Качнулся, поймал равновесие, удовлетворённо хмыкнул.

— Хоть на танцы идти можно! — пошутил он и притопнул пару раз.

— Ага, костыль только не забудь, — напомнил ехидно Петрович.

Матвей улыбнулся. Он смотрел на Семёна и видел не просто инвалида, доживающего свой век в подвале. Он видел стража.

На памяти Матвея чужаки дважды пытались пробиться в подвал.

Первый раз Семён тогда подорвал балконные плиты, нависавшие над входом. Грохот стоял такой, что в подвале посыпалась штукатурка с потолка — будто само здание рухнуло. Несколько «диких» остались под плитами, и целый день потом ушёл на то, чтобы доставать их тела, добивать их, рассовывать по мешкам, чтобы на следующий день отнести за несколько кварталов и сжечь.

«Дикие» тоже когда-то были людьми. Смерти было всё равно, из чьей плоти она собирает урожай. Как и огню — чьи кости глодать.

Второй случай был страшнее.

Один из своих сдал их убежище. Предатель впустил чужаков прямо в «серую» — на порог их крепости. Семён отстреливался один, пока не кончились патроны, а потом отбивался прикладом, пока тот не разлетелся в щепки. Когда Петрович с Матвеем вернулись с вылазки и добили оставшихся, Семён уже лежал в луже собственной крови. Лицо у него было белое, как та мука, которую они видели в прошлой жизни.

Вытащили. Откачали. Но ногу спасти не успели — гангрена в мире без антибиотиков приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Отпилили обычной ножовкой, рану прижгли раскалённым железом. Семён орал так, что, наверное, на поверхности было слышно — сквозь бетон, сквозь пепел, сквозь равнодушное небо.

Но выжил.

Нападавших — и чужих, и предателя — тоже сложили в мешки и сожгли там же, где сжигали «диких». Огонь не разбирает, чью плоть жрёт. И тем, и другим когда-то было имя «человек». Теперь у них не осталось даже этого.

После того случая Семён стал тише. Злее. И надёжнее любой железной двери.

Теперь у него была одна работа — дежурный у входа. Без смены, без выходных. Вечный страж порога. Последний рубеж. Тот, кто сидел здесь, в «жёлтой», когда они уходили наружу, и ждал их. Тот, кто встречал их, когда они возвращались. Его глаза в перископе были единственным, что отделяло Семью от смерти, которая могла постучаться в дверь в любом обличье.

Лица вернувшихся скрывали противогазы, маски, слои резины и ткани. Голоса глушили фильтры и динамики. Радиосвязь не проходила сквозь помехи пепла, толщу металла и свинца. Всё, что видел Семён, — защитные костюмы, в которых мог находиться кто угодно. Свои, принесшие добычу. Или чужие, снявшие защитные костюмы с мёртвых своих.

И он решал.

Впустить или не впустить. А может, обрушить на них бетонный «водопад»? Или крикнуть Валере, чтобы он передал в гостиную, чтобы ставили чайник на плиту?

И если бы он ошибся хоть раз — Семьи бы уже не было. Их подвал, убежище было бы разграблено или заселено другими.

А до этого он сам был «крысой». Матвей помнил те времена, когда Семён ещё на двух ногах выходил наружу, таскал грузы, рисковал не меньше других. Но затем его здоровье начало подводить его. И он стал всё больше времени оставаться в подвале. Сторожить вход. Пока не стал вечным Стражем двери.

— Шторм с севера несёт что-то, — пробурчал Семён, отрываясь от своих мыслей и припадая к глазку двери в «серую». Глазок был маленьким, с мутным стеклом, но он умудрялся видеть в ней больше, чем другие в перископ. — Ноет моя кость. Не просто пепел. Чую, кислотой тянет.

Матвей знал эту его привычку — Семён верил, что культя чувствует погоду лучше любого барометра. И, как ни странно, часто оказывался прав. Такой же внутренний «барометр» был у Петровича. Но у Семёна он был чувствительнее.

— У меня тоже кости тянет, — буркнул Петрович. — Только этого не хватало, — он с силой выдохнул, и воздух со свистом прошёл сквозь стиснутые зубы. — Чтоб ему пусто было… Фильтры на внешке потравит, резину разъест. Придётся герметиком всё заливать, как лодку конопатить.

— Зато Валерычу праздник, — хрипло усмехнулся Семён, отходя от стены. Глаза его блеснули в полумраке — недобро, но с узнаваемой хитринкой. — Кислоты напасётся на аккумуляторы. Фляги свои драгоценные достанет, наберёт, глаза загорятся. Да и мне… похимичит, дезинфекционный раствор обновит. Спирта технического нагонит. И ещё кое-чего… запретного.

Он сделал паузу, красноречиво покосившись на Петровича.

Петрович обернулся к нему мгновенно, как зверь на шорох.

— Ты смотри, старый. Ты живой нужен. Не вздумай пить эту дрянь. Отрава в ней. Вот вернусь — устрою Валере разнос, да так устрою, что он у меня сам свои фляги выпьет вместе со всей кислотой. Той, что осталась, и той, что наберёт.

Он погрозил пальцем куда-то в сторону коридора, откуда доносилось мерное гудение насосов — там, в своей вотчине, колдовал Валера над очередным химическим составом или каким прибором.

— Да шучу я, Петрович, шучу, — Семён примирительно поднял руки. — А то все серьёзные, плюнуть аж стыдно. Но Валеру предупредить надо. Пусть готовится.

Петрович долго, с прищуром, смотрел, постепенно остывая и переключаясь в режим планирования. Он уже мысленно составлял список, раскладывал по полкам задачи, прикидывал ресурсы.

— Надо ему сказать, пусть тару готовит. И ветряки проверить как следует — стянуть лопасти, закрыть, пока кислотой не разъело. Всё лишнее — в «серую», в нежилые подвалы. До лучших времён. Пока что…

Он обошёл Матвея, потрогал баллоны на его спине, проверяя крепления привычным, автоматическим жестом. Пальцы скользнули по лямкам, дёрнули, убедились — держит.

— Пока у нас тут жёлтый уровень. Стабильный. И ветер стих. Значит, нам надо шевелиться, пока эта тишина чего похуже не принесла.

Матвей кивнул.

«Жёлтая зона» — можно выжить, но нельзя расслабляться. Дозиметр щёлкает редко, стрелка не зашкаливает, но каждый знает: долго здесь не протянешь. Рано или поздно накопленная доза даст о себе знать.

Была ещё «красная» — там счётчик заходился в истерике через минуту пребывания. В «красную» выходили только в крайнем случае, и только те, кому уже было всё равно.

И была «чёрная». Туда не ходили вообще. Ни в лёгких костюмах, ни в тяжёлых. Ни в каких. Там светилось всё — камни, воздух, вода. Там смерть была не абстрактной угрозой, а осязаемой субстанцией, которую можно было попробовать на вкус, если снять маску. И потом уже не было смысла надевать её обратно.

— Молодой, — буркнул Семён, обращаясь к Матвею. Голос его звучал глухо сквозь резиновую полумаску, но слова резали чётко, как всегда перед выходом. — Новый пароль. Когда вернётесь из похода. Если всё спокойно, никто вас под прицелом не держит, прыгнешь три раза и махнёшь левой рукой.

Он коротко, утрированно махнул левой рукой — так, чтобы даже сквозь мутный свет и возможную панику жест был понятен.

— Повтори.

Фонарь ударил в лицо, ослепил на секунду.

— Прыгнуть три раза и махнуть левой рукой, — ровно произнёс Матвей.

— Ага. — Семён уже разворачивал его, цепко ощупывая лямки, стяжки, места соединений. Его пальцы, кривые от старости и работы, делали своё дело с ювелирной точностью. — Повернись. Ещё. Норм.

Он отступил на шаг, окинул взглядом фигуру Матвея — от сапог до макушки.

— Одевайте шлемы.

Матвей взял свой. Тяжёлый, сковывающий движения, с мутным сколотым стеклом на левом глазу. Надел.

Вес привычно вдавил плечи вниз, прибавил к усталости ещё несколько килограммов. Свинцовые вставки — защита от того, что не увидишь и не понюхаешь. Семён шагнул ближе, проверил соединения шлангов, дёрнул, убедился — держат. Макнул перчатку в ведро с мыльной водой. Обмазал соединения. Всмотрелся. Не травят. Щёлкнул включателем на груди.

Слабый, ровный гул зародился где-то за спиной — моторчик погнал воздух через фильтры, через систему, прямо в маску. В ушах тут же поселилось собственное дыхание — тяжёлое, ритмичное, теперь единственное, что он будет слышать ближайшие часы фоном.

Семён ещё раз — контрольный — проверил крепления у них обоих. Хлопнул по плечу Матвея, потом Петровича. Одел свой лёгкий шлем — для работы внутри, где можно не таскать свинец. Поднял руку и три раза хлопнул в ладоши.

Сигнал. На выход.

Он взял с табурета обрез, перекинул ремень через плечо, щёлкнул тумблером на щитке и прильнул к глазку в двери. Замер. Секунды тянулись, как резина.

— Чисто, — прошептал он одними губами, скорее себе, чем им, и потянул тяжёлую, обложенную свинцом дверь на себя.

Матвей с наганом в руке и Петрович с обрезом стояли по центру комнаты, изготовившись. В проёме открылась темнота.

За дверью была «серая комната» — промежуточная камера, последний рубеж перед большим миром. Широкий бетонный подвальчик, стены которого были обложены чем придётся: листами ржавого железа, кусками свинца, старыми матрасами для звукоизоляции. Здесь воздух пах иначе — резче, химически, с привкусом пыли, которая уже не отсюда, а с той стороны.

В углу стояла бочка с мутным раствором для дезактивации, рядом на гвозде висела щётка с жёсткой щетиной.

— Молодой, план такой. Сначала надо наверх, — голос Петровича в наушниках прозвучал деловито, буднично. — Валера дал задание: фильтры в вентиляции поменять. Тяга падает, чувствуется.

Он кивнул на мешок в углу. Матвей покосился: потрёпанные, многократно промытые, пересобранные руками Валерия фильтры. Других не было. И не предвиделось.

Подняться наверх, на второй этаж, в техническую нишу, где стояли вентиляционные короба, — задача нехитрая. Сложно было предугадать, что могло пойти не так. Там, за стальной дверью, был мир. Настоящий. У которого имелись свои планы, свои сюрпризы и своё, отдельное от людей, мнение насчёт того, кому жить, а кому — нет.

— После зайдём в высотку. Ту, где Жора… — Петрович запнулся. Секундная пауза повисла в эфире, заполненная только шипением помех. — Где ещё провал со скелетом, там комнату с дверью не обследовали.

— Понял, — ответил Матвей, делая вид, что ему всё равно.

Не всё равно. При упоминании Жоры его дыхание участилось, сердце забилось чаще.

«Надо отвлечься. Надо продолжать жить, а не горевать», — как мантра начал говорить он сам себе.

«Правильно, Матвей. Надо жить дальше. Забудь про меня. Грохнул меня, теперь забыть надо».

Спина тут же покрылась холодным потом. Предательски задрожали пальцы.

«Нет! — крикнул Матвей куда-то вглубь себя, откуда говорил Жора. — Я не хочу забыть тебя. Я… мне…»

— Молодой. Заснул, что ли? — голос Петровича в шлеме выдернул его в реальность.

— Что? — Матвей стукнул себя по шлему. — У меня связь барахлит, Петрович.

— Ну вот. Здрасте, приехали, — раздался голос Семёна. — Всё, отменяется вылазка. Топай к Валере, пусть он проверит рацию. — Он развернулся и пошёл ко входу в «жёлтую».

— Да всё уже наладилось, Семён. — Парень для видимости пощёлкал тумблерами. — Отлично слышу вас. И то, как ты хрипишь.

Семён остановился.

— Ты уверен?

— Да!

Он поймал себя на том, что радиопомехи, треск ионизации, этот постоянный фон, который начинал звучать уже в «серой», — успокаивают. Лучше, чем гул в собственной голове. Лучше, чем эхо крика, которое всё ещё стояло в ушах, не желая затихать. Лучше, чем беседа с умершим.

— Хорошо. — Семён вернулся к выходу наружу. — Приготовиться к выходу.

Наступила пауза. Последняя. Ритуальная.

Они переглянулись сквозь мутные стёкла шлемов. Петрович кивнул — коротко, по-своему. Матвей ответил тем же. Проверили крепления оружия — привычным, въевшимся в мышечную память движением. Глубже вдохнули рециркулируемый воздух своих автономных систем.

Всё. Отступать некуда.

Семён, не оборачиваясь, прошёл вперёд, к подобию перископа — мутной линзе, выведенной сквозь толщу бетона наружу. Прильнул к ней. Замер.

Минута.

Матвей считал про себя, глядя на его напряжённую спину. Семён не шевелился, только дыхание, наверное, сбилось — по тому, как чуть подрагивали лопатки под резиной.

Полторы минуты.

Потом Семён оторвался от перископа, обернулся и коротко кивнул.

И, не говоря ни слова, пошёл к главной двери.

Дверь из «серой» на улицу была тяжёлой. Не просто тяжёлой — многослойной, сбитой из листов стали, проклеенной резиной, обложенной свинцом. Матвей упёрся плечом, Петрович помог с другой стороны — и створка медленно, с глухим стоном, пошла на себя, открывая мир снаружи.

Глава 7

Свет, хлынувший внутрь, не был солнечным.

Таким светом солнце не светит. Тусклый, грязно-жёлтый, он лился сквозь плотную завесу, словно смотришь сквозь толстое, закопчённое тысячами пожаров стекло. В нём не было тепла. Не было жизни. Было только тусклое, равнодушное освещение мира, который давно умер, но почему-то продолжал существовать.

Сезон северных штормов затянулся.

Оттуда, с севера, где вся местность давно была помечена на картах как «чёрная зона», ветра дули уже второй месяц. Никто не знал, что там произошло. Никто не хотел узнавать. Но ветер знал. Ветер нёс вести — смертельные, радиоактивные, въедающиеся в лёгкие. Он хотел поделиться своими знаниями.

Несколько дней назад ветер сначала сменил направление, а потом ослаб. Стих. Затаился. Этим надо было пользоваться. Ещё одно простое правило, которое выучил каждый обитатель подвала: если «крысы» отсиживаются дома, боятся высунуть нос наружу — Семья умирает. Выходить надо всегда. Выходить надо, даже когда не хочется. Даже когда внутри всё кричит: «Не сегодня, только не сегодня».

Матвей сделал шаг наружу.

Мир по ту сторону двери состоял из оттенков серого и жёлтого. Других цветов природа больше не производила. Небо висело низко, ядовито-бурое, плотное, как крышка гроба. Неподвижное. Мёртвое. С него медленно, не переставая ни на минуту, сыпалась мелкая сухая пыль.

Не снег. Пепел.

Он оседал на всё — на плечи, на шлемы, на стволы оружия. Покрывал мир однородным, бесконечным саваном. Огрызки фонарей на бывшей улице торчали из этого савана чёрными, обугленными когтями, протыкающими серую пелену в бессильной попытке за что-то уцепиться. Дома вдоль дороги превратились в тени. Некоторые — в оплавленные груды кирпича, в которых только по очертаниям можно было угадать, что здесь когда-то жили люди.

Воздух был мёртв.

Ни звука. Ни птиц, ни ветра, ни далёкого гула машин — ничего, к чему привыкло ухо человека из прошлого. Только этот вечный, тихий шелест. Шелест падающего пепла под редкие, почти неслышные завывания ослабшего ветра.

Матвей знал, что это затишье — обманка. Когда шторма задуют в полную силу, они поднимут в небо весь этот пепел. И он обратится в наждачную бумагу. Радиоактивный пепел, несущийся со скоростью больше сотни километров в час, будет полировать бетон и металл, стирать краску, сдирать кожу.

Во время таких штормов единственным спасением было сидеть в убежище и слушать, как мир снаружи медленно перемалывает сам себя.

Матвей задержал взгляд на этой серой круговерти. Тысячи, миллионы невесомых частиц кружились в воздухе, ложились на плечи, на шлем, на всё вокруг. И вдруг мысль, острая и холодная, пронзила сознание:

А может быть, этот пепел — это всё, что осталось от прежней жизни? От тех, кто не нашёл себе щель, не забился в подвал, не переждал первый Шторм? Второй? Пятый? Раньше, после кремации, пепел развеивали по ветру. А теперь это делает Шторм. Со всеми сразу.

Он посмотрел на серую взвесь, оседающую на перчатках. Где-то там, в миллионах этих частиц, возможно, были те, кого он знал. Соседи, знакомые, просто люди, с которыми он когда-то пересекался в очередях или в транспорте. Всё, что от них осталось, — лёгкая пыль, которую ветер носит по мёртвому городу.

Петрович отошёл от двери на несколько шагов, давая ей закрыться. Матвей пошёл следом. Створка, в несколько слоёв металла, с тремя засовами и резиновым уплотнителем по краям, бесшумно встала на место. Дверь отсекла новый мир, разделив его на то, что снаружи, и на Семью внутри.

Матвей посмотрел правее. Там, в специальном углублении, видимом только если подойти вплотную, висел молоток — ржавый, но увесистый. Свой, особенный.

Три удара — «я свой».

Два — «опасность, открывайте с оружием».

Одного удара не существовало. Потому что тот, кто стучал один раз, либо уже не мог стучать дальше, либо был не тем, за кого себя выдавал. В любом случае — дверь бы не открыли.

Матвей поднял руку, взглянул на запястье.

Стрелка дозиметра дёрнулась, поползла вправо, миновала зелёный сектор, доползла до жёлтого — и замерла. Колебалась чуть-чуть, но в пределах.

Норма.

Его норма.

Он опустил руку и шагнул в серую мглу вслед за Петровичем. Пепел захрустел под ногами, принимая их вес, впуская в себя, обволакивая.

Мир ждал.

Петрович показал рукой направление. Направо.

Там, на втором этаже пристройки, торчавшей из основного здания, как больной зуб, была их цель — вентиляционная шахта, выведенная на крышу. Валера клялся, что тяга упала, и если фильтры не поменять, система начнёт засасывать воздух обратно, вместе со всей дрянью, что копится снаружи. Туда можно было попасть только снаружи — по старой пожарной лестнице, чудом державшейся на проржавевших болтах.

Петрович двинулся первым, Матвей за ним.

Их подвал прятался в полуразрушенной пятиэтажке, затерянной в глубине спального района на самой окраине города. От главных улиц — далеко, от чужих глаз — ещё дальше. Со всех сторон его обступали такие же неприметные, обшарпанные дома-близнецы, серые и безликие, как и всё вокруг.

Прямого пути к их норе не существовало. Те дороги, что когда-то вели сюда, давно были перекрыты — рухнувшими стенами, грудами битого кирпича, хаосом, который Шторм лишь довершил. Некоторые завалы создали сами. Семён с Петровичем в первые месяцы подорвали несколько домов в округе, чтобы перекрыть свободный обзор с прилегающих улиц. Чтобы никто со стороны не мог просто так подойти и увидеть, где именно они прячутся.

Лабиринт из руин вёл к их двери. Только свои знали этот путь.

Матвей смотрел на эти руины — на дома, которые рухнули не от времени и не от Шторма, а от рук Семёна и Петровича.

И вдруг подумал: Петрович всю свою жизнь до катастрофы работал на стройках. Кирпич за кирпичом, плита за плитой, этаж за этажом — он строил. Дома для новой жизни. Для людей, которые будут в них жить, растить детей, встречать старость.

А теперь ему пришлось сносить старые дома. Взрывать то, что когда-то возводил.

Матвей перевёл взгляд на Петровича. Тот стоял к нему спиной, вглядываясь в даль.

«Строил для новой жизни, — подумал Матвей. — А сносить пришлось для продолжения старой».

Пепел хрустел под ногами, проваливался, доходил почти до щиколотки. Холодный, сухой, невесомый — и при этом плотный, как спрессованная временем пыль. Он не таял. Он просто был. Новый грунт нового мира. Медленно, неумолимо заполнял собой всё, что осталось от старого. Пока очередной Шторм не подхватит его и не унесёт дальше, перемалывая в ещё более мелкую пыль. Или пока кислотные дожди не растворят его, не втопчут в землю, не смешают с грязью в однородную серую массу.

«Пепел к пеплу, прах к праху», — подумал Матвей словами молитвы, услышанной им в каком-то сериале из мира «ДО».

Петрович свернул, приблизился к стене. Дождался, пока приблизится Матвей.

— Молодой, ты первый поднимайся.

Лестница встретила его жалобным скрипом. Металл стонал под его весом, с гружёным снаряжением, но держался. Пока держался.

Матвей шёл первым.

Мир для него сузился до трёх вещей: мутного стекла маски перед глазами, звука собственного дыхания в шлеме — ритмичного, чуть хриплого — и тиканья дозиметра на запястье. Тик-тик-тик. Жёлтый. Пока жёлтый.

На площадке второго этажа он остановился, дождался, пропуская Петровича. Поднял голову, чтобы оценить расстояние до вентиляционного короба.

И замер.

На балконе напротив. Через дорогу. В пятидесяти метрах. В том же мёртвом, грязно-жёлтом свете стояла фигура.

Матвей не сразу понял, что именно его так зацепило. А потом понял.

Костюм.

Фигура тоже была в защитном костюме. Но не в таком, как у них. Не в самодельной франкенштейн-сборке из обрывков химзащиты и кусков бронежилетов. Это был лёгкий, цельнокроеный комбинезон. Белый. Не грязно-серый, не выцветший до желтизны, а именно белый — чистый, непорочный, такой, какого в этом мире уже давно не существовало.

Шлем с круглым зеркальным стеклом скрывал лицо. В нём отражалось бурое небо, отражались развалины, отражался — Матвей был уверен — он сам, маленькая фигурка на ржавой лестнице.

Скафандр. Настоящий.

Такие Матвей видел только на старых фотографиях и в редких записях, которые чудом сохранились на чьих-то уцелевших блокнотах. У военных из «Нового порядка». У учёных, которых давно уже никто не встречал. После того, как военные решили подмять под себя всех и всё, что ещё дышало, такие костюмы исчезли. Либо их владельцы погибли, либо спрятались так глубоко, что их уже не найти.

Фигура не двигалась.

Она просто стояла и смотрела на них. Или сквозь них. Зеркальное стекло не позволяло понять, куда направлен взгляд.

Матвей замер, лихорадочно просчитывая варианты. Руки чужака были пусты. Но это ничего не значило. Оружие могло быть на поясе, за спиной, в тени балкона, где мог прятаться кто-то ещё. Второй. Третий. Целая группа.

Петрович, поднявшись на площадку, тоже увидел фигуру. Замер на секунду, оценивая, и медленно — очень медленно, чтобы не спровоцировать — поднял руку в своей трёхпалой, самодельной перчатке.

Жест приветствия. Жест проверки. Если там человек, он поймёт.

Фигура на балконе ответила.

Так же медленно, так же плавно подняла руку. И растопырила пять пальцев. Чётко, широко, чтобы было видно сквозь пелену падающего пепла.

Они простояли так минуту.

Целую минуту — бесконечную, выматывающую, полную вопросов, на которые не было ответов. Пятьдесят метров мёртвого воздуха, вечно падающий пепел и три фигуры, застывшие в безмолвном диалоге.

Кто это? Откуда? Зачем пришёл?

Выжившие из какого-то бункера, о которых никто не знал? Разведчики другой Семьи, другой группы? Военные? Учёные, прятавшиеся всё это время в лабораториях? Вольные торговцы, о которых постоянно ходили слухи?

Или просто призрак? Галлюцинация, рождённая усталостью, голодом и фоновой радиацией, которая потихоньку плавит мозг?

Вопросы рождались, громоздились друг на друга и умирали, не находя ответа.

И тогда фигура сделала движение, от которого у Матвея похолодела спина.