Шторм

Вячеслав Кельвин

Шторм

Пролог

Город умер тихо.

Он не рухнул в один миг под огненным дождём в свете раскрашенного во все цвета радуги неба.

Он не распался из-за паники и мародёрства первых недель.

Он не развалился под ударами ракет расколовшейся на несколько группировок армии.

Он замер, выдохся, истёк последними каплями жизни из разорванных артерий коммуникаций позже.

Вначале остановились часы на вокзале, навсегда застыв на без пятнадцати семь. Замолкли светофоры, их стеклянные глаза потухли. В аквариумах супермаркетов, где когда-то плавала рыба под присмотром камер, теперь плавала тишина, густая и тяжёлая, как сироп.

Он стоял — гигантский, многоэтажный скелет. Окна зданий зияли чёрными провалами, выбитые ещё в первые дни великой паники. Витрины аптек и магазинов были разграблены до голого бетона. Всё, что могло гореть, сгорело в первые холодные ночи. Всё, что могло питать, было съедено. Остались лишь остовы: каркасы машин, брошенные на перекрёстках в вечных пробках смерти; скелеты автобусов с распахнутыми дверями; горы мусора, который уже никто не убирал.

Воздух был неподвижен. В нём висела пыль былых пожарищ и сладковато-гнилостный запах — не сильный, но вездесущий, как намёк. Город не разлагался — он мумифицировался под холодным, безразличным небом.

В первые месяцы, спасаясь от разгула преступности, многие пытались уйти. Город казался ловушкой. Шли на восток, к дачным посёлкам, на юг, к лесам, веря, что за чертой мегаполиса воздух будет чище, земля — щедрее, а озверевших людей — меньше. И поначалу так и было. Ветер тогда был просто ветром, а в небе, пусть и задымлённом, ещё можно было различить солнце.

И тогда пришёл Шторм.

Сначала просто дуновение, шелест бумаги по асфальту. Потом порывы ветра, завывающие в туннелях улиц-каньонов, стали злее. Через день он окреп. Это уже был не ветер — это было дыхание. Глубокое, протяжное, пришедшее с севера, из тех мест, куда больше не ходили поезда.

Он играл с тем, что осталось. Легковушку, ржавевшую на обочине, он перевернул, как игрушку. Рекламный щит с улыбающейся семьёй, висевший на последних цепких болтах, сорвал и швырнул в стену, разбив в мелкую разноцветную крошку. Фонарные столбы, обгоревшие и уже подточенные ржавчиной, гнулись и падали со звонким, жалобным скрежетом. Город, который не могли разрушить ни хаос, ни время, начал разбирать по частям невидимый великан.

А в его щелях ещё копошилась жизнь.

Одиночки и мелкие группы, те, кто не ушёл под землю, в метро, или не успел в бункеры, прятались в подвалах, на средних этажах, в коробках разрушенных магазинов. Таких было много. Очень много.

Они слышали, как город скрипит на изломе. Как с крыш падают плиты. Как ветер воет в вентиляционных шахтах, обещая что-то.

Один из них — парень в кожаной куртке поверх трёх свитеров — рискнул выйти на крышу своего убежища, старой школы, за припасами, спрятанными в вентиляционном коробе. Ветер подхватил его у самого люка. Не сбросил — просто поднял, протащил несколько метров по бетону и прижал к парапету. Он в ужасе цеплялся пальцами за бетон, чувствуя, как воздух вырывается из лёгких, а куртка хочет превратиться в парус и унести его в небо. Ветер бросил, вжал тело в выступ края крыши. Он пролежал так, прикованный невидимой силой, два часа, пока ветер не сменил направление и не отпустил. Он прополз обратно в люк на четвереньках с осознанием: выходить в Шторм наверх — верная смерть.

Так и было.

Шторм настиг большинство беглецов из города в чистом поле, на просёлочной дороге, в лесу. В их шалашах, деревянных укрытиях, землянках. Там не было железобетонных стен, чтобы укрыться. Не было надёжных подвалов. Только бескрайнее, плоское ничто, по которому ветер, набравший ярость в каменных каньонах города, нёсся со скоростью поезда. Он валил деревья, сбивал с ног, подхватывал и швырял людей, как тряпичные куклы, вырывал с корнем деревья, под которыми те пытались спрятаться.

Шторм бушевал три месяца. А затем стих.

Через три дня лёгкий ветер принёс всем подарок.

Сначала это казалось дымом далёкого пожара. Небо, и без того серое, потемнело до цвета свинца. Воздух стал густым, сбивающим дыхание. А потом пошёл снег. Только это был не снег.

Пепел.

Мелкий, сухой, невесомый. Он сыпался с неба ровной, бесконечной пеленой. Он не таял. Он ложился на всё: на крыши, на плечи статуй, на пустые глазницы окон. Он забивался в щели, хоронил под собой остовы машин, превращал улицы в призрачные русла белого пыльного потока.

И с ним пришёл новый звук. Тихий, едва уловимый шелест. Миллиарды частиц, трущихся друг о друга. Звук вечного падения.

Трое выживших в подвалах бывшего ресторана решили, что это спасение. Ведь это же пепел! Он падал без завывания Шторма! Как снег! Они высыпали на улицу, подняли лица к небу, протянули руки, чтобы поймать хлопья.

Через два дня у них пошла кровь из дёсен. Через пять — выпали волосы клочьями. Они умерли тихо, кашляя в темноте своего логова, не понимая, что их убило не голодное прошлое, а будущее. Будущее, которое пришло с ветром и осело в их лёгких.

Шторм вздохнул. Протяжно, громко. И вновь задул. Но уже без прежней силы.

Он стёр с лица города последние намёки на цвет. Он отполировал стены до бледного, матового блеска. Он засыпал нижние этажи, превратив их в склепы, а улицы — в лабиринты между белыми дюнами. Он принёс с собой не просто разрушение. Он принёс закон.

Шторм показал, что отныне мир будет делиться на «до» и «после» не по календарю, а по сезонам. Сезон тишины. Штиль. Сезон ветра. Шторм. И сезон пепла. Шорох.

Когда Шторм ушёл, отдышавшись где-то на окраинах, город предстал преображённым. Не разрушенным сильнее — другим. Чистым в своём новом, стерильном уродстве. Однотонным. Молчаливым. Окончательно мёртвым.

На одной из засыпанных улиц из груды пепла торчала чья-то рука в перчатке. Застывшая, направленная в небо. Последний жест протеста или вопрос. Ветер, уже лёгкий и спокойный, шевелил обтрёпанные края ткани.

Он не получил ответа. Только новый виток пепла, сорвавшийся с карниза, медленно засыпал ладонь, хороня её под белым, безразличным саваном.

Первый Штиль, вперемежку с порывами ветра, длился месяца четыре, а затем…

Затем грянул Дождь. Он лил неделями. Не вода — разбавленная кислота. Она смывала с крыш и асфальта всю накопленную за месяцы грязь, копоть, невидимую отраву. Ручьи, в которые падали эти дожди, закипали пузырями. Листва на уцелевших деревьях за считанные часы превращалась в бурое кружево. А те, кто всё-таки выжил в лесах, полях, укрывался в укреплённых землянках… Они узнали правду первыми.

После этого уже почти никто не пытался уйти из города. Потому что стало ясно: город — это не просто тюрьма. Это — тюрьма, способная защитить от Шторма, радиации и кислотных дождей, с разбросанными то тут, то там припасами и снаряжением из прошлой жизни. А всё, что лежало за его пределами и не имело несколько метров бетона над собой, — не спасение, а огромная, открытая всем ветрам и дождям ловушка…

Так началась новая эра. Эра, в которой выжить — уже не значит спрятаться только от людей. Значит — спрятаться ещё и от неба.

Глава 1

Доверяй только дозиметру. И то не всегда…

Девять недель.

Шестьдесят три дня.

Пятый Шторм продолжался тысяча пятьсот двенадцать часов, если верить светящимся в темноте часам, которые Матвей заводил каждое утро, как будто это имело значение.

Светящиеся стрелки старых часов отмеряли время, не имеющее никакого значения, кроме одного — оно приближало их к концу. К концу запасов, к концу сил, к концу чего-то, что ещё можно было назвать надеждой.

Это был пятый по счёту Шторм в их новом мире, третий — в этих стенах. Девять недель из нескольких месяцев, которые мог бушевать яростный ветер, несущий смерть с севера. Девять недель карантина от собственной планеты.

Матвей думал о тех, у кого не было такого убежища. О тех, кто прятался в промёрзших квартирах или сырых подворотнях, не имея ни запасов, ни фильтров. Шторм был великим уравнителем — он убивал всех, кто не смог закопаться достаточно глубоко. Но смерть приходила по-разному: одних сметала в первые часы, других медленно душила радиоактивной пылью, просачивающейся сквозь щели, третьих — тихо, от голода, в темноте. Кого-то заливала кислотным дождём. А самых стойких косила последними.

Он задумался о своём подвале и тех, кто в нём прятался. Они, сидя в своей «консервной банке», были лишь немного ближе к концу смертельной очереди.

Матвей вздохнул полной грудью.

Воздух в подвале был густым, как кисель. Даже работающие на износ фильтры не могли вытянуть из него ощущение спёртости — запах страха, въевшегося пота, химической пропитки костюмов и сладковатого дыма от охапки щепок, лежащей неподалёку.

Но главным был звук. Низкий, монотонный гул за стенами. Он вибрировал в бетоне, отдавался в зубах, стучал в висках. Это был голос нового мира, и он говорил только одно: «Сиди. Не высовывайся. Ты — ничто».

Иногда к гудению добавлялся леденящий душу металлический скрежет — где-то снаружи отрывался и улетал в небытие лист кровли или падала вывернутая с корнем ферма. Каждый такой звук заставлял вздрагивать и подсознательно поднимать глаза к потолку.

И под этот нескончаемый аккомпанемент продукты в подвале, превращённом в убежище, таяли на глазах, превращаясь в призраки былых запасов. Мутная баланда из перловки, растягиваемой до состояния тёплой слизи, выдавалась по ложкам. К ней полагался стакан кипятка, подкрашенный чем-то жухлым и бледным — ростками из их крошечного подземного «огорода», выращенными под тусклым светом фитоламп. Эти ростки, не решившиеся стать зелёными, казались карикатурой на жизнь. И даже это скудное месиво было на исходе. Все обитатели медленно превращались в тени, теряя очертания в полумраке, экономя каждое движение.

На шестьдесят четвёртый день что-то изменилось. Матвей проснулся от непривычной тишины. Сперва он не понял, что случилось. Мозг, настроенный на постоянный низкочастотный гул, отчаянно искал его в тишине и не находил. Тревога оказалась острее самого шума. Чего-то не хватало. Оглушительно не хватало. Шторма. Его нескончаемого завывания.

Он прислушался. Тишина. Он лежал, ожидая, что вот-вот, сейчас раздастся гул Шторма. И звук пришёл. Только рокот. Завывание. Где-то недалеко упало что-то тяжёлое. Не на землю. На бетон. Обвал? Гроза в «чёрной» зоне. После рокот стал удаляться. А потом — опять тишина.

Заныла стопа. Это началось недавно. Надо больше двигаться. Он пошевелил пальцами ног, разгоняя кровь, пошевелил ногой. Боль отступила.

Он разбудил Жору — не для разговоров, а чтобы иметь свидетеля. Чтобы второй человек подтвердил: это не галлюцинация, не сон. Это — тишина. Хрупкая, звенящая, невероятная.

Жора открыл глаза мгновенно, без потягиваний и стонов. Взгляд был чистым и острым, будто он и не спал. Так просыпаются те, кто давно разучился спать по-настоящему. А может, он просто не спал.

Подкинув щепки в жадное жерло буржуйки, они, кутаясь в одеяла, прошли мимо дремлющего на посту у внутренней двери Семёна. Он спал, прислонившись к стене, с обрезом на коленях — живое воплощение усталой бдительности. Разбудить его сейчас значило вызвать лишние вопросы и суету. Пока — тишина была их тайной.

— Может, хоть маски оденем? — хрипло прошептал Жора в темноте коридора, и его голос звучал как скрип ржавой двери. Голос человека, который разучился говорить громко. Его лицо в отблесках от самодельного светильника казалось измождённой маской.

— Я по-быстрому, гляну в перископ и обратно. Ты в «жёлтой» постой, на всякий. Сам знаешь, как Семён трясётся из-за правил, — так же тихо ответил Матвей. Его собственный голос звучал непривычно, будто он долго не говорил.

Жора кивнул, и его кадык резко дёрнулся вверх-вниз. Он сглотнул не ком, а всю свою привычную осторожность, сделав этот кивок соучастником. Они и стали соучастниками. Двое, рискнувших проверить тончайшую грань между надеждой и новой опасностью.

Длинный бетонный коридор с его слепыми дверями навевал клаустрофобию даже после продолжительного заточения. В конце его виднелась массивная металлическая дверь в «жёлтую» зону. Напротив, на стене, висел пожарный щит — анахронизм из прошлой жизни. На нём, как священный артефакт, покоился ломик. Жора снял его одним плавным движением, как будто брал не ломик, а снимал дробовик со стены. Вес в руке заставил его плечи расправиться на несколько сантиметров — этот холодный кусок стали был понятнее и честнее любой человеческой речи.

Матвей щёлкнул выключателем. Тусклый свет лампочки в решётке озарил небольшой предбанник. Он осторожно откинул щеколду и приподнял тяжёлый смотровой лючок в двери. Глаза, привыкшие к полутьме, щурились от света. За дверью лежала знакомая «жёлтая» комната — переходная камера с вешалками для костюмов, со скамьями вдоль стен и металлическим столом, вмонтированным в пол.

— Чисто. Заходим в «жёлтую», — прошептал он, и они вдвоём, приложившись к массивным засовам, бесшумно впустили себя в следующую клетку.

Дверь за собой закрыли. Воздух здесь пах уже иначе — резче, химически. Следующая дверь, ведущая в «серую» зону, была окрашена в тускло-серый цвет. Вместо смотрового лючка — только глазок. Матвей подошёл к щитку у двери, включил свет в «серой», прильнул к холодному стеклу, задержав дыхание, изучая, что происходит в следующей комнате. Долгая минута вглядывания в пустоту. Ни теней, ни движения. Ничего опасного.

— Всё спокойно, — выдохнул он и начал отщёлкивать тяжёлые механические замки. Взял с полки маленькую рацию, прошёл вглубь.

Жора остался в «жёлтой», закрыл за Матвеем дверь. Прильнув к глазку, следил за каждым движением напарника в «серой» комнате.

«Серая» комната встретила Матвея ледяным, неподвижным воздухом. Здесь пахло пылью, ржавчиной и чем-то неопределённо едким от бочки с раствором для дезактивации. Он пересёк комнату, стараясь не шуметь, и подошёл к своей цели — стальной трубе перископа, уходящей в потолок. Ритуал начался.

Он схватился за знакомый, отполированный руками тросик механизма очистки внешней линзы. Резко дёрнул вниз, до самого пола. Тросик, шипя, ушёл в трубу, а затем, с ленивым противодействием пружины, медленно пополз обратно. Матвей повторил действие ещё три раза — три долгих, скребущих звука в тишине. Скрежет-шипение-тишина. Скрежет-шипение-тишина. Это был молитвенный жест, попытка стереть пелену между ним и миром.

Затем он вцепился в ручки самого перископа, прижал лоб к мягкой резине окуляра. Сперва — показалась только мутная темнота. Сердце ёкнуло. Забито наглухо? Он медленно повернул фокусное кольцо, заставляя линзы внутри скрипеть от напряжения.

И мир проступил сквозь муть.

Сперва размытые пятна. Поток света, неяркого, грязно-жёлтого. Очертания. Не полная темнота, не сплошная пелена летящего пепла. Он увидел двор. Засыпанный, белесый, но — чёткий. Видел скелет гаража, неподвижный. Видел стену соседнего дома. И над всем этим — неподвижное, тяжёлое, бурое небо.

— Ну что там? — донёсся приглушённый, напряжённый шёпот Жоры в рации.

Матвей ответил не сразу. Он вглядывался, впитывая картинку, боясь, что она исчезнет, что это мираж от усталости и голода. Он искал хоть малейшее движение, хоть намёк на привычный ураган. Ничего. Тишина визуальная. Тишина звуковая. Тишина абсолютная.

— Стихло, — наконец пробормотал он, и его губы, прижатые к резине окуляра, исказили слова. — Пепел… почти не летит. Оседает.

— Что?! — в рации и за дверью послышалось резкое движение.

Матвей оторвался от перископа. Мир вокруг поплыл, глазам было непривычно от резкой смены масштаба. Он обернулся к щели в двери, за которой находилось напряжённое лицо Жоры. И вдруг, сквозь оставшуюся в ушах тишину, прорвалось что-то давно забытое. Не надежда даже. Её предвестие. Острая, колючая щепотка возможности.

— Стих Шторм! — прошептал он уже громче, и в его голосе прозвучала первая за полторы тысячи часов трещинка, сходная с радостью.

Но привычка, вбитая опытом, сработала быстрее. Он резко повернулся к стене, к прибитому на уровне глаз уличному дозиметру. Его стрелка, обычно дёргающаяся в такт помехам, замерла. Упрямо, почти нахально, указывала на начало жёлтого сектора. Стабильно. Без скачков.

— На улице жёлтый уровень. Стабильный жёлтый, — доложил он, держа рацию у щеки, и теперь в словах была уже не трещинка, а плотина, готовая рухнуть.

Раздался скрип замков. Дверь «жёлтой» приоткрылась. В проёме встала фигура Жоры. Ломик он уже опустил. На его обветренном, заросшем щетиной лице медленно, будто против воли, расползалась улыбка. Не широкая, не радостная. Усталая, иссечённая морщинами, но — самая настоящая. Улыбка человека, увидевшего в кромешной тьме не свет, а просто — светлую прореху.

Матвей встретился с ним взглядом и кивнул, чувствуя, как каменная тяжесть на плечах вдруг стала легче.

— «Крысам» пора на промысел! — торжественно объявил он.

Жора радостно кивнул головой. В его коренастой, застоявшейся за месяцы бездействия фигуре что-то дрогнуло и распрямилось. Он потянулся, и кости захрустели в предчувствии выхода. Теперь он был похож на большого коня-тяжеловоза, которого слишком долго продержали в стойле, — мышцы под грубой тканью играли в нетерпении, весь его вид говорил об одном: пора на волю, пора двигаться, тянуть свою лямку сквозь пепелища. Эта энергия, сжатая в кулак за время заточения, теперь требовала выхода.

— «Крысам» пора на промысел! — подхватил он. — Надо пополнять запасы!

Они и были «Крысами». Самые крепкие, самые безрассудные. Или просто те, кому не вынести духоты бетонной норы — кому требовался простор, пусть и смертельный. Кто умел читать язык руин: где проход безопасен, а где плита готова рухнуть. Как подняться на верхние этажи и как оттуда спуститься. Как не только найти ресурсы, но и суметь их донести. Чьей добычей становились не только продукты, но и шанс для Семьи прожить ещё неделю. Месяц. Ещё один Шторм.

«Крысы»… Жора уже разворачивался к коридору, но Матвей на секунду замер. В воздухе «серой» комнаты что-то изменилось — или, скорее, что-то вернулось. Едва уловимый запах пепла, холодного железа и ещё чего-то, чему он так и не нашёл названия. Запах мира после первого Шторма. Запах первого Штиля… Его собственный первый выход, когда он ещё не был «Крысой», а был просто Матвеем, который ещё верил, что стыд и жалость — это что-то ценное…

Это было до того, как он очутился в семье Петровича, до того как он попал к «Штыкам». Судьба прибила его к группе, у которой хватило сил и знаний, чтобы забиться поглубже и пересидеть первый Шторм. Они жили на окраине города, в подвале ТЭЦ.

Его взяли лутать гаражи поблизости. Всего лишь гаражи в каком-то товариществе, которое ещё не успели разграбить до основания. Матвей, тогда ещё наивный, шёл с Мишей, старшим. Он был учителем, проводником и судьёй в одном лице. За его спиной уже было несколько десятков вылазок.

— Слушай не ушами. Кожей, — бубнил Миша, его голос в противогазе был похож на шелест сухих листьев. — Воздух тут тяжёлый. Не от радиации. От стоячей воды, от гнили. Значит, подвал залит. Значит, искать надо выше. Если есть выбор между гаражами на возвышенности и внизу — всегда выбирай те, что повыше.

Они нашли гаражи с закрытыми дверьми. На вид целые. Около часа возились возле одного, ушли, не понимая, как взломать. Принялись вскрывать третий. Через десять минут получилось. Внутри они нашли банки с солёными огурцами, помидорами, сыр, сгущёнку и ещё по мелочи. Находка века. Но также нашли и хозяев. Вернее, то, что от них осталось. Они сидели в кресле у печки-буржуйки, давно потухшей. На столе перед ними стояла тарелка с тёмной, засохшей массой и лежала фотография. Семейная. Яркая, улыбчивая, из «до».

Миша, проверив всё дозиметром, не глядя на покойника, начал складывать еду в мешок. Матвей замер, не в силах отвести взгляд от фотографии. От этих улыбок, которые теперь казались издевательством или осуждением.

— Не пялься, — рявкнул Миша. — Кто пялится на мёртвых, сам станет им. Возьми у мужика банку. Мёртвые не едят. А мы — будем. Это всё, что о них нужно знать.

Матвей тогда не понял. Ему было отвратительно. Он чувствовал себя мародёром, вором. Старший, закончив, ткнул ему в грудь одну банку с помидорами и крекеры.

— Держи. Твоя доля. За первый выход. Выживешь — привыкнешь. Не привыкнешь — станешь как они. Выбирай. И не забудь пошариться по ящикам, может, что-то полезное можно взять.

Они уходили уже в сумерках.

Воздух, неподвижный и тяжёлый, стоял в гаражах, словно студнеобразная масса. Матвей чувствовал, как каждый его шаг — хруст битого стекла под тяжёлым берцем — разносится на сотни метров, ударяясь о скелеты пятиэтажек.

— Тихо ты, — не оборачиваясь, бросил Миша. Его голос прозвучал как скрежет ржавого напильника. — Штиль — это не значит «безопасно». Штиль — это значит, что теперь тебя слышно за три квартала.

Вылазка была удачной. На дне рюкзака, приятно оттягивая плечи, лежала увесистая стеклянная банка с помидорами — мутный рассол скрывал в себе красные бока, казавшиеся в этом сером мире чем-то инопланетным. Но настоящим сокровищем для него была жестяная коробка чипсов, найденная в шкафу взломанного гаража. Она не гремела, плотно набитая сухими квадратиками картофеля, и Матвей невольно касался её пальцами через ткань, проверяя — на месте ли.

Они шли, инстинктивно прижимаясь к стенам гаражей, стараясь слиться, быть серыми.

Они увидели её у ряда перекошенных гаражей. Девочка, лет девяти, с выпадающими волосами, в засаленном пуховике, из-под которого торчали тонкие, как у птицы, ноги в слишком больших ботинках. Она не двигалась. Просто сидела на корточках в пыли, прислонившись спиной к ржавому железу, и смотрела на них. Её лицо, серое от осевшего пепла, казалось частью стены. Только глаза — огромные, лихорадочно блестящие — выдавали в ней жизнь.

Матвей замер. Сердце предательски ухнуло вниз. Дыхание участилось.

Миша остановился, стал осматривать окрестности.

— И не говори, чтобы забрать её с собой, — пробормотал он. — Она уже обречена. И одному Богу известно, чем она больна. Если возьмём её с собой — она может заразить остальных.

Она молчала и смотрела на его мешок и тихо что-то шептала, обнажая жёлтые зубы. Половины их уже не было. В её взгляде не было злобы. Был голод. Тот же самый, что пригнал их сюда.

Матвей почувствовал, как в рюкзаке лежит коробка чипсов. Для неё — неделя жизни. Для него — пара перекусов.

Он потянул за лямку рюкзака, уже представляя, как протягивает ей жестяной бок, как она вцепится в него своими костлявыми пальцами…

Тяжёлая, обтянутая грубой резиной ладонь Миши легла на его запястье. Хватка была такой, что кости Матвея едва не хрустнули.

— Не вздумай, — тихо, почти беззвучно сказал Миша.

— Миш… чипсы только. Ей нужно, посмотри на неё, — прошептал Матвей, пытаясь высвободить руку.

— Я смотрю, — Миша не отпускал. Его глаза за стёклами маски были холодными, как ноябрьский лёд. — Ты сейчас не милосердие проявляешь, Матвей. Ты сейчас её убиваешь.

— О чём ты? Это просто еда!

— Слушай внимательно, — Миша чуть наклонился, не сбавляя хватки. — Сейчас мы здесь одни. Но за каждым этим гаражом, в каждой щели сидит кто-то, кто ждёт, когда Шторм закончится. Если ты дашь ей еду, ты подашь сигнал: „Тут добренькие объявились“. И моргнуть не успеешь — как нас облепят голодные глаза. И если мы будем кормить всех, кого встретим, мы не донесём груз. А если мы не донесём груз, сдохнут те, кто ждёт нас в подвале, включая нас.

Матвей посмотрел на девочку. Она не просила. Она просто наблюдала за их спором своими нечеловеческими глазами.

Миша разжал руку и легонько подтолкнул Матвея вперёд.

— Иди. Не оборачивайся. Для неё мы — просто два призрака, которые прошли мимо.

Матвей сделал шаг, потом другой. Жестяная коробка в рюкзаке теперь казалась неподъёмной, словно в неё налили свинец. Он чувствовал затылком её взгляд — не просящий, не злой, а какой-то пустой, окончательный. Взгляд существа, которое уже давно поняло правила этой новой игры, пока он, Матвей, всё ещё пытался играть по старым.

— Нет! — Матвей резко скинул руку Миши и развернулся к девочке, снимая рюкзак. — Мои чипсы. И я решаю, что с ними делать.

Он достал жестяную банку, вскрыл её, поставил на землю, не подходя к девочке, и отошёл на несколько шагов.

Девочка набросилась на еду. Она жадно вытряхивала в ладонь содержимое банки, молниеносно отправляла в рот, давясь и не жуя. Глаза её горели безумным, звериным голодом.

Миша заскрежетал зубами. Звук был отчётливым даже сквозь фильтр противогаза.

Девочка застыла, почувствовав этот звук. Уставилась на Мишу. Дрожащими руками прижала полупустую банку к груди, вскочила и, не оборачиваясь, скрылась за углом гаража.