Шторм

Она опустила руку. Медленно, плавно провела ладонью по засыпанному пеплом перилу балкона. Движение было почти ласковым — так гладят кошку или проверяют, чисто ли вытерта столешница.

На тёмном, облезлом металле, покрытом слоем грязи и пепла, осталась полоса.

Идеально чистая. Влажно поблёскивающая. Ни пылинки, ни соринки.

Как будто перила протёрли мокрой тряпкой. Или как будто сам материал костюма — этот непорочно-белый, зеркально-чистый скафандр — отталкивал грязь мира, не позволял ей прикасаться к себе.

Фигура замерла на секунду, словно давая им возможность рассмотреть эту полосу. А затем, не оборачиваясь, скользнула в тёмный провал разбитой балконной двери — и растворилась в нём. Бесшумно. Плавно. Будто её и не было.

Матвей перевёл взгляд на Петровича.

— Кто это? — шёпотом, боясь говорить громко, спросил он.

Тот лишь осторожно покачал головой внутри шлема — движение, почти незаметное со стороны. Рука его всё ещё была полусогнута в неоконченном жесте. Медленно, словно через силу, он опустил её и сжал в кулак.

— Не знаю, кто это, — голос Петровича в наушниках прозвучал хрипло, сдавленно, как будто горло внезапно пересохло. — Но он мне не нравится.

Он помолчал, глядя на тёмный проём, где скрылась фигура.

— К сожалению, обрез на такой дистанции бесполезен. Так бы…

Он не закончил. Но Матвей понял.

Они видели оба. Значит, это не галлюцинация. Значит, это был знак.

Но какой? Вызов? Предупреждение? Проявление силы? Или просто странная привычка существа, для которого их мир — грязный, серый, мёртвый — был всего лишь поверхностью, которую можно стереть одним движением, вернув ей первозданную чистоту?

В их мире всё, что было незнакомо, было опасностью. А этот жест был не просто незнаком. Он был символом. Непонятным и оттого — самым страшным.

— Мне кажется, он не желал нам зла, — сказал Матвей.

Он пытался убедить в этом в первую очередь себя. Голос звучал неуверенно.

— Когда кажется — креститься надо, — съязвил Петрович, но в голосе не было его обычной уверенной жёсткости. — А я скажу иначе. Он оставил метку. Чистую. На грязном балконе. Он пометил это место. Или нас. Или показал, что произойдёт с нами.

Матвей перевёл взгляд с пустого балкона на Петровича. Вопрос сам сорвался с губ:

— Что будем делать? Спустимся, предупредим наших?

Петрович покачал головой, уже принимая решение.

— Действуем по плану. Меняем фильтр. И домой не идём, чтобы не навести его на убежище. — он кивнул в сторону балкона, где только что стояла фигура. — Сразу пойдём в противоположную сторону. Уведём его, если следит. И смотреть теперь будем так, как никогда раньше — не идёт ли кто за нами. Действуем.

Он развернулся и, не оглядываясь, направился к вентиляционной шахте, обходя обустроенную ими же ловушку — лист железа, прикрывающий провал в полу. На дне провала, Матвей знал, Петрович любовно расставил заточенные куски арматуры. Гостям здесь были не рады. Всегда.

Матвей бросил последний взгляд на пустой балкон и прошёл за ним след в след, стараясь не думать о том, что сейчас их кто-то мог видеть со стороны. Что кто-то мог наблюдать, как они переставляют ноги, как наклоняются над шахтой, как возятся с фильтрами.

Работа заняла больше времени, чем планировали. Старые фильтры не желали выходить из посадочных мест. Новые вставали туго, прокладки рассохлись, пришлось подматывать тряпками, поджимать проволокой. Действовали молча, быстро, на автомате. Но всё время — каждую секунду — Матвей ловил себя на том, что оглядывается. Вслушивается. Ждёт.

Как и Петрович. Как он.

Всё время они чувствовали на себе невидимый взгляд из того тёмного проёма.

И это заставляло нервничать. Сильнее, чем любой Шторм. Сильнее, чем «дикие» в подворотнях.

Закончив, они вышли обратно — по своим же следам, стараясь не наследить лишнего. Через полчаса их следы заметёт пепел. Новый грунт нового мира не хранил память о тех, кто по нему прошёл.

Спускаясь по лестнице, Матвей в последний раз оглянулся на дом через дорогу.

Балкон был пуст.

Чёрный дверной проём ничем не отличался от тысяч других таких же проёмов в мёртвом городе. Только пепел ложился ровным слоем на перила.

Туда, где ещё полчаса назад была идеально чистая полоса.

Матвей сглотнул и шагнул вниз, вслед за Петровичем. Тот уже ждал его внизу. Когда он спустился, старший, не говоря ни слова, пошёл в противоположную сторону от их подвала.

Они шли уже около часа. Вышли из-за угла, и знакомый пейзаж встретил их всё той же серой, равнодушной пустотой. Пепел лежал ровным слоем, припорошив руины, словно кто-то огромный и безразличный накрыл город саваном.

Матвей шёл, озираясь вокруг, ища следы слежки, но краем глаза всё равно видел и другое.

Вот та самая кирпичная кладка, за которой они с Жорой сидели, прижавшись друг к другу, когда мимо проходил патруль «штыков». Шестеро. С автоматами и картографом, который методично помечал на карте каждый подозрительный подвал. Жора тогда дышал ему в затылок, и даже сквозь фильтр было слышно, как тяжело и редко он дышит, стараясь не выдать себя ни звуком.

Матвей остановился на секунду, глядя на груду битого кирпича. Показалось, или за этим звуком действительно послышалось чьё-то дыхание? Он тряхнул головой. Нет. Только ветер.

Петрович, шедший впереди, остановился, не оборачиваясь. Просто замер, изучая обстановку. Или давая Матвею время, чтобы пропустить через себя воспоминания?

Спросил о фоне. Сравнили показания. Через минуту двинулся дальше.

Они прошли мимо магазина сантехники. Вывеска давно рухнула, витрины зияли чёрными провалами. Матвей вспомнил, как они с Жорой тогда, в прошлый раз, зашли внутрь, и Жора, постучав по стене, нашёл тайник. Противогазы. Целая куча. Жора тогда довольно хмыкнул и сказал: «Подфартило, так подфартило».

Сердце сжалось, спёрло дыхание. Матвей сглотнул. Мысли липли одна к другой, как мокрая паутина.

Дальше была аптека. Матвей замедлил шаг сам, не замечая этого. Петрович снова остановился, присел на корточки у стены, делая вид, что поправляет лямку. Давал время. Старый пёс всё понимал без слов. Да. Он специально вёл его по пути, которым он шёл с Жорой.

Матвей смотрел на дверной проём аптеки, и перед глазами встало, как он, ослеплённый жадностью, рванулся вперёд — к трём зелёным упаковкам ИРП, так соблазнительно стоящим на полу. Как он уже видел себя сжимающим в руках тушёнку, сухари, концентраты. Как адреналин ударил в голову, отключая разум.

И как железная рука Жоры вцепилась ему в предплечье, дёрнула назад, едва не вывихнув плечо. Как Жора ткнул пальцем в тонкую, едва заметную проволоку, натянутую над полом.

«Ловушка, — проскрежетал тогда его голос. — На растяжку. Граната или ведро с гвоздями».

Матвей закрыл глаза. Если бы не Жора, он бы сейчас лежал там, на полу, нашпигованный ржавым металлом. А Жора, может быть, до сих пор был бы жив. Хотя нет, он бы не лежал там. Его бы сожгли… Как Жору.

«Долго ещё стоять будем? — голос Жоры прозвучал в голове так отчётливо, что Матвей вздрогнул. — Иди уже. Петрович заждался».

Он открыл глаза. Петрович действительно стоял в двадцати метрах впереди, прислонившись к стене, и смотрел на него. Ждал.

Матвей махнул рукой: всё нормально, иду. Петрович кивнул, развернулся и пошёл дальше.

Матвей двинулся следом, стараясь не оглядываться на аптеку. Но в голове всё равно крутилось: там, внутри, до сих пор стоит ловушка. И три зелёных пакета, которые никто никогда не возьмёт. Он затряс головой.

«Надо собраться. Жоры… нет».

Они шли молча. Только хруст пепла под ногами да редкое шипение фильтров.

Петрович останавливался всё чаще. Не подавая виду, но Матвей видел: старик устал. Вылазки давались ему тяжелее с каждым разом, хотя он никогда не жаловался. Просто останавливался, смотрел по сторонам, делал вид, что изучает обстановку. А сам переводил дух.

Матвей не мешал. Молча ждал, пока Петрович снова двинется вперёд.

Они миновали ещё один квартал. Впереди, за пеленой пепла, уже угадывались очертания высотки. Той самой. Где в провале остался Жора…

Матвей почувствовал, как сердце забилось чаще. В горле снова встал знакомый металлический привкус.

«Скоро будем, — негромко прозвучал голос Жоры где-то внутри него. — На могилку мою посмотришь».

Матвей зажал зубы и заставил себя смотреть на Петровича. Только на Петровича.

«Да не боись ты. Не укушу, — голос подтрунивал над ним. — Нет у меня зубов».

Матвей потряс головой. Смотреть на Петровича. Только на Петровича. Скоро должна показаться девятиэтажка. Та, что с подвалом, в который он кинул камень с запиской.

Высотка вырастала из пепла медленно, как призрак из тумана. Сначала — размытый силуэт, потом — проступающие этажи, чёрные провалы окон, обрушенный угол. И наконец — вся целиком: серая, мёртвая, но всё ещё стоящая.

Петрович сбавил шаг ещё издалека. Прищурился сквозь мутное стекло шлема, всматриваясь.

— Тут ты пометил, что могут быть чужие, — сказал он негромко, скорее себе, чем Матвею. — В подвале. Те, кого «штыки» собрались зачистить.

Матвей промолчал. Никто не знал. Ни Петрович, ни Жора никогда не узнают о том камне и записке. Это останется его тайной.

Они подходили медленно, осторожно, используя каждую складку местности, каждую груду битого кирпича как укрытие. Петрович двинулся первым, Матвей прикрывал. Тишина вокруг стояла такая, что хруст пепла под ногами казался грохотом.

Вот и знакомый спуск в подвал.

Петрович остановился, поднял руку — кулак. Стоп.

Матвей замер, вжавшись в стену. Петрович долго смотрел вперёд, потом медленно, очень медленно опустил руку и показал жест: «Подойди, но осторожно».

Матвей приблизился, стараясь ступать бесшумно. Встал за плечом Петровича, выглянул из-за угла.

Дверь в подвал была открыта.

Не распахнута настежь, а приоткрыта — ровно настолько, чтобы стало ясно: там никого нет. В глубине на полу был виден пепел.

Петрович молча указал вверх, над дверью.

Там, на ржавом листе железа, прибитом к стене поверх старой штукатурки, белела надпись. Мелом. Крупные, неровные буквы, написанные явно в спешке, но старательно:

«СПАСИБО! МЫ УШЛИ!»

Матвей смотрел на эти буквы и не мог отвести взгляд.

Они ушли. Они прочитали записку, поняли, поверили — и ушли. Живые. Целые. Может быть, сейчас сидят в другом подвале, в другом конце города.

Он вспомнил лицо Миши. Его слова: «Доброта в этом мире — это щель для смерти».

— Повезло им, — хрипло сказал Петрович, разглядывая надпись. — Кто-то успел предупредить. Странно…

Он покачал головой и двинулся дальше, к высотке.

Матвей задержался на секунду. Посмотрел на буквы, которые расплывались перед глазами — то ли от пепла, то ли от чего-то другого.

— Пошли, — сказал он сам себе и шагнул за Петровичем.

За спиной осталась открытая дверь, ржавый лист с благодарностью и маленькое доказательство того, что даже в этом мире, где доброта убивает, иногда она ещё может спасать. Только никто об этом не узнает. Кроме него.

Матвей двинулся за Петровичем, стараясь не оглядываться. Ноги сами несли его вперёд, к высотке, к провалу, где ждала работа. Мысли пытались переключиться на другое — на дверь с ключами, на мешки с кормом, на то, сколько ещё тащить.

Но голос пришёл. Как всегда, неожиданно, из той чёрной пустоты внутри, где поселился Жора.

«Кроме меня, — голос звучал хрипло, с привычной насмешливой интонацией. — Или ты думал, я поверил, что ты тогда ногу разминал?»

Матвей вздрогнул, но шага не сбавил. Только пальцы сильнее сжались на лямке рюкзака.

«Я не мог пройти мимо, — ответил он мысленно, стараясь, чтобы это прозвучало твёрдо. — Просто так. Не мог».

Тишина в голове затянулась. На секунду Матвей даже надеялся, что голос ушёл, оставил его в покое.

Но Жора не умел оставлять в покое.

«Ага, — хмыкнул он. — Только я бы не был так уверен, что они сейчас живы. С таким же успехом они могли быть сожраны заживо дикими. Или „штыками“. Или той дрянью, что из-под земли лезет. Ты же не знаешь».

Матвей сжал зубы.

«Они ушли, — подумал он. — Надпись же».

«Надпись, — передразнил Жора. — И всё-то?»

Матвей ничего не ответил.

Он шёл за Петровичем, глядя только вперёд. На широкую спину старика, на мерно покачивающийся рюкзак, на пепел, вздымающийся при каждом шаге.

Голос молчал. Но молчание это было тяжелее любых слов. Оно висело в голове, как тот самый рыжий мох на стенах, — въедливое, ядовитое, не дающее дышать.

«А если он прав? — шевельнулось где-то в глубине. — Если всё зря? Если они не спаслись, а просто умерли в другом месте, с моей запиской в кармане?»

Он отогнал мысль. Сейчас нельзя об этом думать. Сейчас надо работать. Надо спуститься в провал, открыть ту дверь, забрать то, что можно. Надо жить дальше.

«Жить дальше, — эхом отозвался Жора. — Легко сказать».

Матвей не ответил.

Впереди уже виднелась срезанная восемнадцатиэтажная башня — оплавленная, обрубленная, будто гигантский нож снёс ей верхушку. Она торчала из пепла, как надгробный памятник целому миру, который когда-то здесь шумел, дышал, жил.

Где-то там, в её чреве, ждала тёмная дыра в полу. Та самая, из которой они с Жорой тогда выцарапали мешки с кошачьим кормом, чуть не надорвав пупки. Где Жора, пыхтя, тянул трос, а Матвей набивал рюкзаки, и оба улыбались как дети, потому что в этом аду даже кошачья еда казалась пищей богов.

И дверь. Дверь с ключами, на которых всё ещё читались надписи: «МЯСО», «КОНСЕРВЫ», «СЫПУЧИЕ ПРОДУКТЫ». За ней ждало неизвестное. Может быть, настоящий склад. Может быть, пустота. Может быть, смерть.

И… яма. Та самая, где они сжигали Жору.

Матвей остановился на мгновение, оглядываясь вокруг. Пепел здесь лежал чуть иначе — темнее, плотнее, будто до сих пор хранил память о том костре.

Он шагнул в темноту.

За спиной остался ржавый лист с благодарностью, открытая дверь подвала и все сомнения, которые он нёс в себе последние дни. Остались вопросы без ответов, упрёки без адресата, страхи без имени.

Или не все.

«Не все, — эхом отозвался Жора. — Со мной ещё повозишься».

Матвей сжал кулаки.

«Я поступил правильно, — ответил он мысленно, глядя в чёрный провал. — Нести ответственность за то, что случилось с теми людьми позже, я не могу. Я сделал, что мог. Дальше — как будет».

Голос молчал. То ли согласился, то ли просто устал спорить.

Матвей сделал ещё шаг. Потом ещё. Вокруг кружился пепел, дорога была изрыта ямами, завалена кусками бетона, грудой мусора.

Впереди была работа.

А позади осталось то, что нельзя изменить.

Глава 8

Срезанная восемнадцатиэтажная башня уже маячила впереди — серая, оплавленная, с чёрными провалами окон, похожими на пустые глазницы.

Матвей шёл в пяти метрах позади Петровича, стараясь держать дистанцию и одновременно сканировать пространство по сторонам. Ещё немного, и они окажутся у центрального прохода с вырванными воротами. Теми самыми, что лежали возле стены, смятые в гармошку, как бумажный фантик, — память о первых днях хаоса, когда люди ломились внутрь, не разбирая дороги.

Внезапно Петрович остановился.

Рука взметнулась вверх, пальцы сжались в кулак. Стоп.

Матвей замер на месте, вжавшись в стену ближайшего разрушенного ларька. Сердце забилось чаще, хотя причины пока не было. Старик долго вглядывался в пространство впереди. Туда, где предстояло пройти большое, открытое всем ветрам и чужим глазам пространство. Площадь, засыпанная пеплом, без единого укрытия.

Секунды тянулись долго. Сложились в минуту.

Пепел успел налипнуть на поднятую руку Петровича, на шлем Матвея, тонким серым слоем покрывая резину и пластик.

— Петрович, — прошептал он в микрофон, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что там? Видишь что-то?

Ответ последовал не сразу. Пауза затянулась, и Матвей уже начал думать, не случилось ли чего со связью.

— Не вижу, — раздался наконец хриплый голос. — Но чувствую. Нельзя нам идти здесь.

— Почему? — спросил Матвей, хотя уже догадывался.

Если не пойти этим путём, напрямую к провалу, где они нашли кошачий корм, придётся обходить с другой стороны. Идти прямиком через путь, где находится яма. Та самая. В которой…

«Что? — голос Жоры ворвался в голову мгновенно, без стука, без приглашения. — Не хочешь взглянуть на место, где ты меня убил и где меня сожгли?»

Матвей ждал его возвращения. Был готов. Почти. Только лёгкая дрожь головы и рук выдала бы его, если бы он был без защитного костюма. Но костюм скрывал всё. И хорошо.

Он молчал.

«Нельзя, — приказал он себе. — Нельзя с ним разговаривать. Это просто моя психика. Жоры нет. Он… он…»

«Сдох, — закончил за него голос Жоры, и в этом слове не было злости — только горькая, усталая констатация. — Сдох. С твоей помощью».

Матвей сжал челюсти. Ответ застрял в горле.

— Обходим, — раздался в эфире голос Петровича, выдёргивая его из внутреннего диалога. — От лишних десяти минут ходу с нас не убудет.

— Принято. Обходим, — подтвердил Матвей.

Он сглотнул ком в горле, готовясь к встрече с ямой.

Она была там. Ждала. Как и всё остальное, что он хотел оставить в прошлом.

Перед глазами снова встало то, что он гнал от себя все последние дни. То, что возвращалось в кошмарах и в голосе, который звучал в голове.

Он не помнил, как выбрался из ямы, когда погиб Жора.

Помнил только, как стоял на коленях в липкой, тёплой луже, глядя на тело, которое только что было Жорой. Руки тряслись, перчатки скользили, когда он хватал его под мышки и тащил к груде плит. Тяжело. Жора был неподъёмным. Ноги подкашивались, но тело работало само, на каком-то животном инстинкте.

Он затащил его под бетонный козырёк, навалил сверху обломков — куски арматуры, битый кирпич, ржавый лист железа. Не похороны, нет. Просто спрятал, чтобы не достался «диким». Чтобы не пришлось потом смотреть на то, что от него осталось после.

Потом он поднялся. Посмотрел на свои перчатки. Красное на чёрном. Кровь въедалась в ткань, смешивалась с пеплом.

Он пошёл.

Куда — он не знал. Ноги несли сами. Он шёл, спотыкаясь, проваливаясь в пепел, задевая плечом стены. Мимо девятиэтажки, в подвал которой он в тот день бросил камень с запиской. Мимо аптеки, где Жора спас его от ловушки. Мимо разбитых домов, мимо скелетов машин, мимо всего, что когда-то было жизнью.

Пепел падал на него сверху, сыпался на плечи, на шлем, забивался в складки костюма. Он не чувствовал ничего.

Голова была пустой.

Совершенно пустой. Ни страха, ни боли, ни мыслей. Только гул где-то далеко, в самой глубине, и ритмичный стук сердца, который отдавался в висках.

Это было страшнее любой паники. Паника — это жизнь. Это борьба. А здесь была только пустота. Тело шло, дышало, переставляло ноги, а внутри — ни-че-го.

Он не помнил, как обходил ловушки. Как перешагивал через растяжки, которые сам же и ставил. Как нашёл дорогу к дому.

Очнулся он только у двери.

В руке — молоток на цепочке. Он вынул его из углубления в стене, как делал сотни раз. Три удара.

Пауза.

Ещё три.

Звук разнёсся по мёртвой улице и стих.

За дверью послышался скрип — Семён дёргал тросики, очищая линзы перископа от пепла. Матвей знал: сейчас его разглядывают, изучают, проверяют. Надо показать пароль.

Он замер.

Пароль. Надо показать. Сейчас.

Какой сегодня пароль? Что он должен сделать? Прыгнуть? Присесть? Повернуться? Поднять руку?

Что?

Он пытался вспомнить, но мозг выдавал только одно: лицо Жоры в момент выстрела. Удивлённое. Не верящее. Глаза, которые смотрели на него сквозь мутное стекло маски и не понимали: зачем?

Матвей стоял, опустив руки, и смотрел в дверь. Время шло. Секунды складывались в минуты.

Дверь не открывалась.

Семён смотрел на него через перископ. Видел фигуру в окровавленном костюме, застывшую, как статуя. Не своего. Или своего, но как проверить? Только через пароль. Правила есть правила.

Эти чёртовы правила — написанные кровью тех, кто их не соблюдал.

Матвей почувствовал, как ноги подкашиваются. Он медленно сполз по стене и сел прямо на землю, рядом с порогом. Прислонился затылком к холодному металлу и закрыл глаза.

Он не боролся. Не кричал. Не стучал. Просто сидел.

Человек, который сдался.

Ветер шевелил пепел, наметая его на колени. Где-то сверху завыл ветер. Матвей не слышал. Он сидел и смотрел внутрь себя, в ту пустоту, где ещё недавно была жизнь.

Вот так всё и закончится? У порога дома?

И тогда, сквозь гул в голове, пришла мысль. Простая и ясная.

Он должен доказать. Должен показать, что он — это он. Что он живой. Пока светло. Пока подслеповатый страж ещё может разглядеть лицо.

Матвей встал.

Медленно, тяжело, как столетний старик. Поднял руки к шлему, отстегнул защёлки, стянул его с головы. Холодный воздух ударил по лицу, обжёг щёки, но он не почувствовал.

Он повернулся к тому месту, где в стене торчала едва заметная труба перископа. Поднял голову, глядя прямо в объектив. Своё лицо — грязное, окровавленное, с глазами, в которых не осталось ничего.

«Смотри, — подумал он. — Это я. Матвей. Живой. Ещё живой».

Несколько секунд ничего не происходило. Потом дверь заскрипела, лязгнули засовы, и на улицу выскочил Семён.

— Ты с ума сошёл?! — зашипел он, хватая его за плечо и заталкивая обратно в тамбур. — А ну быстро одень шлем и в подвал! Живо!

Матвей не мог говорить. Язык не слушался. Он только сунул в руки Семёну карту — ту самую, на которой он поставил жирный крестик и написал «Жора». Ткнул пальцем в точку на карте, потом махнул рукой в сторону высотки.

— Яма… под навесом… слева от центрального входа… — прохрипел он, перед тем как провалился в темноту.

И вырубился.

Семён подхватил его, не давая упасть, и потащил внутрь.

Прощаться с Жорой и сжигать его пошли Петрович и Семён. Матвей на три дня отключился от мира.

— На высоту сегодня лазать не будем, — голос удаляющегося Петровича ворвался в сознание Матвея, вырывая из оцепенения. — Ветер шибко сильный. Заглянем в яму со скелетом, дёрнем дверь верёвкой. Как думаешь, молодой, справимся?

Старик обернулся. Матвей уже догонял его, стараясь, чтобы шаг был ровным, а дыхание — спокойным.

— Справимся, — ответил он, не раздумывая. Просто чтобы что-то ответить. — Если дверь изнутри не заблокирована.

— Это да, — кивнул Петрович, развернулся и перешагнул через поваленный бетонный столб.

Через несколько минут показался бетонный навес вдоль высотки — стоянка для служебного транспорта, заставленная разбитыми грузовиками. Ржавые остовы торчали из пепла, как скелеты чудовищ. Чем ближе они подходили к высотке, тем сильнее колотилось сердце у Матвея.

«Не ссы, — раздался голос Жоры из глубин души. — В яме меня уже нет».

Матвей встрепенулся, вцепился взглядом в Петровича. Он — реальный. Голос — нет. Он — реальный. Голос — нет…

Петрович свернул за угол. Матвей ускорил шаг, догоняя его. Оставаться одному в этом месте ему не хотелось. Он перешёл на бег, завернул за угол и… упёрся взглядом в яму. В ту самую, в которой он лежал вместе с рычащим, умирающим Жорой.

Дыхание перехватило. Матвей затормозил так резко, что чуть не упал на землю, взметнув тучу пепла.

В десяти метрах находилась яма. Ждала. Смотрела на него, ожидая, что произойдёт.

Чуть дальше стоял Петрович. Смотрел на него. Тоже ждал.

Матвей застыл. Тело не слушалось, ноги будто приросли к земле. Он не хотел подходить к провалу, где всё случилось. Не мог. Ему казалось, если он заглянет туда, то увидит Жору. И Жора плюнет ему в лицо. Прямо сквозь маску.

Он обошёл яму метров за десять, по широкой дуге, стараясь даже не смотреть в ту сторону. Пепел здесь лежал плотнее, темнее — он помнил всё, что здесь произошло. Матвей чувствовал, как под ногами предательски проседает земля, но не останавливался. Только бы мимо, только бы не упасть, не заглянуть, не зацепить взглядом.

Петрович смотрел за его передвижениями, не говоря ни слова. Когда Матвей наконец обогнул опасное место и оказался рядом, старик тяжело вздохнул. Ничего не сказал, не спросил. Просто развернулся и пошёл дальше — к пролому, откуда они тогда вытаскивали мешки с кошачьим кормом.

Матвей выдохнул. Догнал его, стараясь дышать ровно.

Впереди ждала дверь.

Они подошли к провалу. Матвей остановился на краю, глянул вниз. Тот же запах сырости, пыли и сладковатой гнили. Тот же скелет сидел у стены, прислонившись к бетону. Только пепла стало больше — он припорошил истлевшую одежду, засыпал колени, лежал тонким слоем на черепе. Бейджик на груди всё ещё держался, хотя буквы на нём почти стёрлись. Имя прочесть с этого ракурса не получалось.