Шторм

Глаза Жоры — расширенные, бешеные, с лопнувшими сосудами — упёрлись в глаза Матвея сквозь мутный пластик противогазов.

И тогда из его рта вырвался звук.

Это был не крик. Это был рык. Низкий, булькающий, рвущийся из самой глубины лёгких, из утробы, из того места, где живёт только инстинкт. Дикий, животный рёв, который Матвей услышал сразу в двух измерениях: приглушённо, сквозь ткань и пластик, и одновременно — в наушниках, куда этот звук ворвался искажённым, разорванным помехами эхом.

Два голоса одного человека слились в один кошмарный вопль.

Он не просто оглушал. Он вдавливал Матвея в землю, пригвождал к месту, заполнял собой всё пространство ямы. Этот звук вибрировал в костях, в металле, в стенах. В нём не осталось ничего разумного, ничего человеческого. Только агония. Только ужас. И слепая, всепоглощающая ярость того, кто цепляется за жизнь, прекрасно понимая, что шанса у него почти нет.

Этот рык был того же порядка, что и гул Шторма за стенами. Матвею вдруг показалось, что он слышит голос самой земли — дикой, неумолимой, равнодушной.

И тут же, сквозь пелену ужаса, пришло узнавание. Он уже слышал этот звук. В ту самую ночь, когда нашёл Жору, прижатого к стене, отбивающегося от диких ржавой кочергой. Тогда, сквозь хрип и лязг металла, прорывался тот же рёв. Рёв загнанного зверя, для которого боль и ярость стали последним оружием.

Жора продолжал срывать с него снаряжение. Пальцы, скользкие от крови, хватали всё, до чего могли дотянуться: лямки, клапаны, ремни. В его глазах не было узнавания. Только животный ужас и слепая, инстинктивная попытка уцепиться за жизнь — за любую опору, за любого, кто рядом.

От перепада давления у Матвея заложило уши. В голове нарастал тяжёлый, низкий гул, заглушающий даже рык Жоры.

Матвей попытался отползти от Жоры. Но тот вцепился в него мёртвой хваткой.

И в этом гуле, на грани потери сознания, Матвей вдруг понял простую и страшную вещь: он сейчас тоже может умереть. Здесь, на дне этой ямы, захлебнувшись в чужой крови и собственном ужасе.

Глава 5

Он проснулся от тишины.

Не от той, когда просто тихо. От другой — что давит на уши после взрыва, после крика, после того, как звук уже кончился, а тело всё ещё ждёт продолжения.

В ушах всё ещё стоял крик. Хотя прошло… сколько? Три дня? Неделя? Он не знал. Часы остановились. Для него это продолжало происходить. Снова и снова.

Рефлексы, равнодушные к его состоянию, продолжали работать. Они и разбудили — сигналом, который не пропустишь. Воздух в подвале пах пылью, сыростью и сладковатой химической гарью. Первый признак: фильтры пора менять. Тело знало это ещё до того, как сознание соизволило вернуться в реальность.

Матвей лежал на железной койке, привинченной к стене, и смотрел в потолок. По бетону ползли жёлтые разводы — конденсат, прокисший кислотой. В этом пятне, расползающемся по серой поверхности, ему мерещилось лицо. Искажённое болью, перекошенное в крике лицо Жоры.

Он перевёл взгляд.

Напротив, на стене, висел дозиметр. Его тиканье было единственным звуком в комнате — ровным, механическим, похожим на сердцебиение этого мёртвого места. Звук того, что жизнь продолжается. Зелёный светодиод мигал раз в десять секунд. Фон в норме. Пока.

Матвей сел.

Тело отозвалось глухой болью — в рёбрах, в вывернутом плече. Заныла стопа. Боль усилила воспоминания. Дала им объём, вес, запах. Последняя вылазка. Склад на окраине их района. Зелёный ящик с противогазами старого поколения, с ручной прокачкой и переходниками. Их было двое. Двое «крыс», ушедших за добычей.

Вернулась одна.

Он.

Не потому, что так решили. Не потому, что он кинулся за подмогой. Потому что на обратном пути Жора оступился. Нога пробила подошву костюма — ржавая арматура, торчащая из груды обломков, вошла в ступню, вышла из бедра. Задела вену.

Кровь пузырилась, хлестала толчками.

Он видел, как Жора сначала кричал в маску. Потом начал рвать на себе стяжки, пытаясь сорвать её, когда по стеклу поползли первые радужные разводы — дыхание сбилось, лёгкие захлёбывались. Он стал дёргать Матвея, повалил, подмял под себя. Пальцы в грубых перчатках скользили по стяжкам, по шлангам, по лицу — слепо, судорожно, пытаясь сорвать с него маску, вцепиться во что угодно, лишь бы передать кому-то эту невыносимую боль, разделить её, переложить.

Именно тогда Матвей вывихнул плечо — пытаясь отжать эти стальные тиски, удержать обезумевшего гиганта, который был сильнее в десять раз, даже умирая.

Жора, корчась, увидел над ними плиту. Тяжёлую, бетонную, нависающую прямо над ямой, с торчащими из неё ржавыми прутьями арматуры. Он ухватился за них. Не для спасения. Просто потому, что это была ближайшая точка опоры. Он тянул её на себя, в такт своим судорогам, пытаясь приподняться, вырваться из этой агонии.

Плита заскрипела.

Глухой, леденящий звук, похожий на стон раненого зверя, разнёсся над ними. Она качнулась, и пыль посыпалась на шлемы, застилая мутным слоем и без того плохую видимость. Матвей замер, глядя вверх. Ещё один рывок — и многотонная глыба рухнет, похоронив их обоих в этой яме.

А Жора лежал и кричал. Навалившись на Матвея. Уставившись на него своими бешеными глазами с лопнувшими сосудами. Молил о помощи. Проклинал. Угрожал. Раскачивал плиту.

И когда он снова потянулся к трубкам сброса отработанного воздуха на груди Матвея, чтобы вырвать их, вздохнуть их общим последним воздухом, — Матвей понял.

Ему придётся его убить.

Правила.

Чёртовы правила, которые знал каждый, кто хотел жить дольше суток в новом мире. Заражённый или безнадёжный свой — это чужой. Угроза для всех. Труп, который ещё дышит, но тянет за собой живых.

Матвей оттягивал этот момент до последнего. Всё надеялся на чудо. Всё ждал, что Жора вдруг остановится, затихнет, примет свою участь. Но Жора не принимал. Он боролся. И он тащил за собой в могилу того, кто был рядом.

Его. Матвея.

Пистолет.

Держать его в грубой трёхпалой перчатке было почти невозможно. Он скользил, норовил вывернуться, выпасть. Металл казался чужим, холодным, неживым. Матвей нащупал спусковой крючок — сквозь ткань перчатки он почти не чувствовался.

Он выстрелил.

Первый раз — Жоре в сердце.

Жора не упал. Он даже не ослабил хватку. Он просто дёрнулся, выгнулся, и его глаза — эти страшные, налитые кровью глаза — уставились на Матвея с таким удивлением, будто он не понимал, что произошло. Пальцы, вцепившиеся в прутья над головой, сжались ещё сильнее. Плита скрипнула, осела на сантиметр, и пыль посыпалась гуще.

Матвей выстрелил ещё раз.

И ещё.

Только тогда железная хватка ослабла.

Жора медленно осел. Его тело сползло с арматуры, пронзившей ногу, и тяжело рухнуло на Матвея, придавив к земле своей тяжестью. Последний вздох прошёл через фильтр — глухой, сиплый звук. Запотевшее стекло его маски на мгновение стало молочно-белым, а потом потухло, помутнело, превратилось в мёртвое, пустое стекло.

Но глаза остались открытыми.

Они смотрели на Матвея сквозь пластик шлема. В них застыло всё: немой укор, вопрос, на который нет ответа, и страшное, полное понимание того, что произошло. Понимание, которое приходит только в последнюю секунду.

Плита над ними, лишившись натяжения, с глухим стуком вернулась на место.

И наступила тишина.

Та самая. Которая давит на уши после взрыва. В которой ещё стоит крик.

Матвей заплакал.

Слёзы просто потекли — сами, без спроса, без разрешения. Жгли лицо, путались в щетине, затекали в уголки губ. Солёные. Тёплые. Живые.

Прошла целая вечность. Или секунда. Он не знал.

Надо было жить дальше.

Тело слушалось плохо, но слушалось. Руки, знакомые с этой работой, включились раньше, чем мозг разрешил им это сделать. Сдвинуть тело. Высвободиться. Жора был тяжёлым — даже мёртвым он весил целую тонну.

Потом — отсоединить баллоны на спине Жоры от его системы. Проверить свою маску на целостность. Собрать оружие. Пальцы помнили последовательность, даже когда сознание проваливалось в чёрную яму.

Затем он оттащил тело под бетонную плиту. Укрыл от чужих глаз, от ветра, от равнодушного неба. Достал карту, огрызок химического карандаша и поставил метку. Крестик и одно слово.

«Жора».

Позже надо будет вернуться. Забрать баллоны, противогаз, реактивы. Всё, что ещё может пригодиться. И маску. Маску — обязательно. Жоре она уже без надобности, а в подвале каждый фильтр на счету.

А потом — похоронить. Как у них принято. Сжечь.

Так правильно.

Чтобы тело не досталось «диким». Чтобы его гниющая плоть не стала рассадником для «веселухи» или «могильного бархата». Чтобы Жора ушёл по-человечески, а не превратился в часть этого мёртвого мира.

Так и сделали.

Вчера. Или три дня назад?

Матвей не знал. Время в подвале текло иначе, а после того, что случилось, оно и вовсе потеряло смысл. Остались только метки на карте, пустая койка напротив в комнате, выделенной им, и тишина, которая давила на уши сильнее любого крика.

Он знал: нельзя долго предаваться такому состоянию. Оно сожрёт. Сделает обузой, балластом, который Семья рано или поздно сбросит. Чтобы остановить бег мыслей по кругу — Жора, кровь, выстрел, глаза, Жора, Жора, Жора — нужно было движение. Любое. Самый тупой, механический, не требующий участия мозга труд.

Он поднялся.

Тело слушалось плохо, но встать смог. Матвей уставился в угол, туда, где на бетонном полу аккуратной кучей лежало то, что осталось от вещей Жоры. Вчера или три дня назад — какая разница — Семья обыскала тело по правилам. Всё ценное изъяли в общий фонд. Остальное свалили здесь, дожидаться разбора.

Порванный сапог торчал сверху. Голенище распорото вдоль, подошва пробита насквозь в том самом месте, куда вошла арматура. Матвей смотрел на него и видел не кожу и резину, а дыру. Дыру, через которую ушла жизнь.

Сапог можно подлатать. Хорошая вещь пропадать не должна.

Поверх всего, прикрывая остатки одежды и снаряжения, лежала маска. Та самая, которая была на Жоре. Стекло всё ещё хранило разводы — те самые, последние, что появились, когда лёгкие отказались работать. Матвей перевёл взгляд на металлический шкафчик у стены, рванул дверцу. Внутри, на полке, лежала его старая рубашка — когда-то белая, теперь серая, расползающаяся по швам от времени и сырости.

Он вытянул её, подошёл к куче вещей и, не глядя, накрыл маску.

Просто накрыл тряпкой.

Всё.

Хлам перестал быть лицом. Стал просто кучей тряпья, которую надо будет когда-нибудь разобрать.

Не сейчас.

Матвей выдохнул. Пауза. Вздохнул. Воздух вошёл в лёгкие легче, чем минуту назад. Мысль о том, что Жора смотрит на него с той стороны стекла, притупилась, ушла на задний план.

Ему стало легче.

Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы сделать следующий шаг.

Развернувшись, он подошёл к умывальнику.

Ржавая раковина без крана торчала из стены, как больной зуб. Рядом, на самодельной полке из фанеры, стояли пластиковые бутылки — ряд тёмных, мутных ёмкостей разного калибра. Техническая вода. Каждая капля на счету.

Матвей взял одну, открутил крышку, осторожно, стараясь не пролить ни капли, полил на тряпку. Холод обжёг кожу — ледяной, резкий, до мурашек. Он зажмурился, провёл мокрой тканью по лицу, смывая не столько грязь, сколько оцепенение.

Вода текла по щекам, собиралась в подбородке, падала в раковину — и уходила в слив, в темноту, где её ждал отстойник. Там механик Валера снова сделает из неё то, чем можно будет мыть полы или технику. Ничего не пропадает.

И вода эта, холодная, чистая, текущая по его лицу каплями в раковину, напомнила.

Первые дни в убежище. Тогда Матвей ещё не понимал простых вещей.

Он расплескал воду. По неосторожности, по глупости — полкружки выплеснулось мимо, на пол, впиталось в бетон и пропало навсегда. Он ждал крика. Ждал, что сейчас его будут тыкать носом, как нашкодившего щенка.

Никто не закричал.

Старший просто подошёл, взял его за локоть и подвёл к бочке с отстойной водой. Той самой, мутной, серой жижей, которую Валера потом с таким трудом превращал в техническую.

— Видишь? — спросил старший, и его палец ткнулся в поверхность, разгоняя маслянистые разводы. — Вот это — твои полкружки.

Матвей смотрел на мутную жижу и не понимал.

— Чтобы эта дрянь, — старший постучал по бочке костяшками, — превратилась вот в это, — он кивнул на кружку с чистой водой, которую Матвей всё ещё сжимал в руке, — Валера потратил двое суток.

Голос старшего был ровным, спокойным, без злости. И это было страшнее любого крика.

— Двое суток он качал насосом. Когда крякнул двигатель, и мы не нашли ему замену. Фильтровал через песок, через уголь, через самодельные мембраны. Двое суток его времени и сил, которые он не потратил на починку генератора. Не проверил проводку в жилом отсеке. Не поднялся на крышу, глянуть, как там ветряк. Не проинспектировал аккумуляторную. Не помог Семёну с вентиляцией. Потому что он делал воду. Для тебя.

Старший замолчал, давая словам осесть в голове.

— А теперь представь. Таких кружек нужно двадцать в день. На всех. На питьё. На еду. На обработку ран, когда кто-то приползает с вылазки весь в крови и грязи. А бочка — одна. И насос — один. И Валера — один.

Он взял у Матвея кружку — осторожно, будто это было не стекло, а что-то бесконечно хрупкое. И медленно, церемонно, глядя Матвею в глаза, вылил остатки воды обратно в общий бак.

— Когда Шторм вернётся, и мы будем сидеть внутри и изнывать от безделья, тогда. Тогда ты однажды спустишься ещё ниже. — старший ткнул пальцем в пол. — и будешь целый день качать насосы. Я попрошу ради этого отключить двигатель. Чтобы ты понял цену каждой капли.

Матвей понял.

С тех пор он даже во сне чувствовал вес воды. Её цену, её стоимость, её рукотворность. Каждая капля была не просто жидкостью — она была временем. Чьим-то временем. Чьей-то жизнью.

И сейчас, вытирая лицо влажной тряпкой, Матвей думал не о том, как хорошо смыть с себя липкую усталость. Он думал о том, что эта влага на его щеках, эти капли, падающие в ржавую раковину, — это часы жизни Валеры.

Он аккуратно, стараясь не пролить ни капли, отжал тряпку обратно в бутылку. Вода, пусть грязная, ещё пригодится. Для технических нужд. Для чего угодно.

Потому что вода не прощает разгильдяйства.

Он медленно поднял голову.

Из куска мутного зеркала, прикрученного к стене ржавыми саморезами, на него смотрел незнакомец. Жёлтая кожа, как у старого пергамента, впалые щёки, глаза с красными прожилками — сеть лопнувших сосудов, память о недосыпе, голоде и постоянном напряжении. Короткие жёсткие волосы торчали неопрятным ёжиком.

Двадцать пять лет. А выглядел на сорок.

Матвей задержал взгляд на собственном отражении, пытаясь найти в нём хоть что-то от того парня, который когда-то жил в другом мире. От того парня, который работал тестировщиком в IT-компании. Не нашёл.

В дверь постучали.

Коротко. Требовательно. Три удара костяшками по металлу.

— Ты как там? Не сдох ещё? — раздался хриплый мужской голос из-за двери. — Собирайся. Хватит дрыхнуть. Перед ужином надо наружу нос показать. Остатки сухарей собирать.

Петрович.

Старший. Глава Семьи. Гора, к которой штормом прибило всех остальных. Прожжённый жизнью мужик, из тех, кто либо выживает в любых условиях, либо не живёт вообще. С принципами. Железобетонными, простыми, как лом, и — Матвей давно это понял — правильными. Не для прошлого мира. Для того, который наступил сейчас, эти принципы были единственным якорем.

Именно они когда-то понравились Матвею. И остальным, кого судьба сбила в этот подвал, в то, что они теперь называли Семьёй.

И Жоре.

Мысль кольнула — коротко, но больно. Матвей сглотнул.

«Надо продолжать жить, — промелькнуло в голове. — Парень, погрустил — и хватит».

Это был не его голос. Чужой. Но знакомый до боли. Хриплый, низкий, с вечными нотками усталой иронии.

Голос Жоры.

Матвей замер на секунду, прислушиваясь к себе. Голос молчал. Но ощущение, что Жора стоит где-то рядом, за спиной, смотрит на него своим тяжёлым, изучающим взглядом, — это ощущение осталось.

Он заставил губы сложиться в подобие улыбки. Кривоватой, больше похожей на гримасу, но всё же — попытка. Обернулся к двери.

— Не дождёшься, — ответил он Петровичу, и голос прозвучал на удивление ровно. — Жив ещё. Сейчас выйду.

За дверью хмыкнули, и шаги старшего зашаркали по бетону, удаляясь.

Матвей ещё раз взглянул в зеркало. Незнакомец с жёлтой кожей смотрел на него всё так же тяжело.

— Идём, — сказал ему Матвей и отвернулся.

Оделся по ритуалу.

Сначала термобельё — стёганое, с дырами, которое грело ровно настолько, чтобы не замёрзнуть, но не настолько, чтобы вспотеть. Потом основной слой: толстый свитер из свалявшейся шерсти, брюки из брезента, жёсткие, как фанера.

Закончив с одеждой, он подошёл к металлическому ящику. В нём висел его защитный костюм. В день, когда умер Жора, у него не хватило сил раздеться в «жёлтой». С тех пор «костюм» ждал его здесь.

Он начал его одевать.

Это был не гладкий скафандр из учебников по химической защите. Это была франкенштейн-сборка. Части от химзащиты МЧС, сваренные воедино старательными руками Валеры и Семёна. Пластины от бронежилета — на груди и на спине, прикрученные поверх ткани, чтобы держали удар. Самодельные сапоги из толстой резины и кожи — Валера клялся, что подошва выдержит хоть кислоту, хоть гвозди. Швы проклеены и прошиты в три ряда — на каждый миллиметр защиты ушёл час чьей-то жизни.

На спине — баллон сжатого воздуха и блок фильтров. Тяжесть привычная, въевшаяся в плечи.

Маска — списанная авиационная, со сколотым стеклом на левом глазу. Матвей уже привык смотреть одним глазом, сканировать пространство, поворачивая голову чуть шире, чем другие. Герметичность проверял мыльным раствором — обмазал стыки, подул. Пузырей не было.

Пока не было. Сегодня.

Он обернулся и посмотрел в угол. Там, под старой рубашкой, лежала она. Маска Жоры. Чужая, но такая знакомая. Целая, надёжная, герметичная. Та, что могла бы подарить ему ещё месяц жизни, если бы он решился её надеть.

Матвей перевёл взгляд на свою маску — сколотое стекло, потёртые ремни, фильтр, который скоро попросит замены. Если она вообще доживёт до замены.

— Нет, — прошептал он, глядя на кучу вещей в углу. Губы сжались, кулаки сжались, взгляд упёрся в бетонный пол. — Нет…

Но он знал. Знал так же отчётливо, как знал, что вода не прощает разгильдяйства, а Шторм — беспечности. Его маска скоро выйдет из строя. Может, завтра. Может, через неделю. И тогда у него не останется выбора.

«Не боись, — голос Жоры в голове раздался спокойно, будто тот сидел где-то рядом, в своём обычном углу, и протирал ломик промасленной тряпкой. — Омоешь маску — как новенькая будет. Можешь спирту попросить у Валерича, протри как следует, если брезгуешь».

Матвей вздрогнул.

Резко, всем телом, будто сквозняк прошёлся по голой спине. Он замер на секунду, прислушиваясь к себе, — но голос молчал. Только ветер гудел где-то далеко, за толщей бетона, да сердце колотилось где-то в горле.

Он отвернулся.

Застегнул последнюю лямку, поправил ремень, проверил крепление баллона. Руки делали своё дело сами, на автомате, а мысли всё ещё цеплялись за этот голос — такой знакомый, такой живой.

Потом он выпрямился, повернулся спиной к углу, где под старой рубашкой лежала маска Жоры, и шагнул к выходу.

Он старался не смотреть в ту сторону. Очень старался.

Но краем глаза, уже в дверях, всё равно увидел этот угол — и сердце сжалось в привычный, ноющий комок.

— Это всего лишь маска, — прошептал он.

Матвей вышел в коридор и закрыл за собой дверь.

Глава 6

Железная дверь его комнаты со скрежетом отъехала в сторону, выпуская Матвея в коридор.

Справа, вдоль бетонной стены, тянулись двери служебных помещений — такие же ржавые, как у него, с номерами, намалёванными белой краской от руки. Из-под некоторых сочился тусклый свет, где-то кашлянули, где-то заскрипела койка. Жизнь. Серая, подземная, но жизнь.

В самом конце коридора темнел проём, из которого тянуло теплом и запахом еды — «гостиная». Общая комната, где Семья собиралась по вечерам, где грелись у буржуйки, где ели, спорили, молчали и иногда — редко, но бывало — смеялись.

Слева уходил в темноту другой коридор. Техническая часть подвала. Там начиналась «жёлтая» зона, за ней — «серая», а дальше — выход наружу, в мир, который не прощал ошибок.

Матвей вздохнул и повернул налево.

Ноги несли его к шлюзам сами, на автопилоте — столько раз он ходил этим путём, что бетон под подошвами, казалось, запомнил его шаги. За несколько метров до входа в «жёлтую» комнату из-за двери донеслись голоса. Человеческая речь, возгласы, и сквозь них — густой, сочный мат Петровича и вечно недовольное брюзжание Семёна.

Семён. Страж двери. Главный по герметизации. По костюмам, по швам, по фильтрам. Человек, который проверял «крыс» перед каждой вылазкой и провожал их взглядом, полным мрачного скепсиса.

— Лучше перебдеть, чем недобдеть, — бубнил Семён за дверью. — Я ж говорю, у Матвея на левом рукаве шов начал расходиться. Надо перешивать, пока не поздно. После случая с Жорой шов ещё больше разошёлся. А он всё ходит, ходит…

— Перешьёшь, — отрезал Петрович. — Вернётся — перешьёшь. Не развалится.

Матвей замер на секунду, прислушиваясь. Спор старый, как их подвал. Семён ныл всегда. На швы, на баллоны, на маски. Петрович рубил сплеча. И так каждый раз перед выходом.

Он толкнул дверь.

Он почувствовал, как холодный воздух «жёлтой» комнаты ударил в лицо. В «жёлтой» комнате было тесно от развешанных по стенам костюмов, баллонов. На стене, на массивных крюках, висели два «уличных» костюма — тяжёлые, нашитые свинцовыми пластинами, для долгих вылазок, если фон был близок к красному, а выйти надо было. Наполовину разобранные. Сегодня они шли в тех, что на себе. На «средних», для «жёлтого» уровня фона.

Внутри пахло резиной, мыльным раствором и потом. Семён копался в груде снаряжения, что-то бормоча под нос. Старик в похожем костюме, как у Матвея, но более потрёпанном, надевал свой шлем. Это был Петрович. Его лицо было похоже на старую карту — испещрённое морщинами и тяжестью жизни.

Оба обернулись на скрип двери.

Семён встал, подошёл, цепко, по-хозяйски ощупал его рукав, подёргал лямки, заглянул в маску.

— Шов, говорю, скоро поползёт, — проворчал он, но без злости, скорее по привычке. — После вылазки сразу ко мне. Перешью.

Матвей кивнул, принимая это как данность.

Петрович опустил маску, подошёл ближе. Встал напротив, глядя тяжело, изучающе.

— Очнулся, — хрипло сказал Петрович, оглядывая Матвея. Его голос всегда звучал так, будто он глотал пыль. — Думал, ты ещё сутки отлёживаться будешь, уже без тебя собрался наружу. Теперь всё? Постоянно ночевать отдельно от всех будешь? Холодно же там. Да и… — он хотел сказать «скучно без Жоры», но вовремя остановился.

— Проспаться решил в одиночестве. Захотелось личного пространства побольше. — Матвей смотрел прямо, давая понять, что траур закончен, но говорить на эту тему не хочет.

Петрович одобряюще кивнул головой.

— Значит, так, — сказал он негромко, но в этом голосе слышалась та самая железобетонность, которая держала Семью уже который год. — Выходим вдвоём. Ты и я. «Крыс» у нас теперь…

Он замолчал, поняв, что опять может ляпнуть лишнее. Но Матвей понял.

«Крыс», после того как Жора был сожжён, осталось только двое. Он и Петрович. И это означало одно: теперь им придётся выходить чаще. Рисковать больше. Тащить на себе ту ношу, которую раньше делили на троих.

Петрович смотрел на него, и в этом взгляде читалось то же, что Матвей чувствовал сам: усталость, принятие и твёрдая, несгибаемая решимость.

— Заботы Семьи, — тихо сказал Петрович. — Помнишь?

— Помню, — ответил Матвей. — Превыше всего, — закончил он, и эти слова прозвучали не как лозунг, а как напоминание. Как клятва, которую они все когда-то приняли.

Петрович кивнул.

Семён крякнул, отвернулся к своим костюмам, делая вид, что не слышит этого разговора. Но Матвей знал — слышит. И понимает.

Он подошёл ближе. Семён сидел на низкой скамье, согнувшись над своей культёй. Лёгкий прорезиненный костюм — для работы внутри, для «серой» зоны, куда можно выходить без тяжёлой защиты, — облегал его тощее тело, делая похожим на большую, уставшую птицу.

— Что по фону, Семён? — спросил Матвей, кивая на дозиметр, и желая влиться в рабочий процесс.

Семён, не поднимая головы, продолжал своё дело. Он перематывал обрывки тряпок — всё, что осталось от стопы. Теперь там была самодельная культя: грубая, неуклюжая, обмотанная грязными бинтами так туго, что кожа под ними, наверное, давно побелела и потеряла чувствительность.