Шторм

На обратном пути они наткнулись на яму.

Пол в одном из боковых помещений, похожих на архив или кабинет, провалился. Совсем недавно. Не от взрыва, а от времени, сырости и тяжести, которая была сверху. Края провала были неровными, рваными. Обрывки арматуры, торчащие из рухнувшего перекрытия, ещё не успели покрыться ржавчиной.

Жора осветил проём, провёл лучом фонаря, вырывая из темноты то, что когда-то было служебным помещением.

Внизу, метров на пять ниже уровня пола, в луже тёмной, застойной воды и обломков, лежали рассыпанные коробки. Яркие, пёстрые, с изображениями упитанных котов. Сухой кошачий корм. Полиэтиленовые упаковки, целая россыпь. И рядом с этой нелепой сокровищницей, прислонившись к стене, сидел скелет в истлевшей одежде. Череп склонился набок, будто в изнеможении, пустые глазницы смотрели прямо на груду еды для животных. На одежде, в районе сердца, виднелся белый прямоугольный бэйджик. Разобрать сверху, что на нём написано, было невозможно.

В свете фонарей пакеты с кошачьим кормом манили, звали к себе. Даже спустя пять лет после конца старого мира упаковка оставалась яркой, цветастой, привлекательной. Матвей и Жора переглянулись. В глазах напарника вспыхнуло то, чего не было там долгие недели заточения, — живой, хищный огонёк. Охотничий азарт.

В прошлой жизни Матвей бы и смотреть не стал на это как на еду. Но сейчас это было подарком судьбы. Полнорационный корм, набитый всем необходимым для организма. И этого корма было много. Очень много. Дыхание участилось. Рот наполнился слюной.

— Вот свезло, так свезло, — раздался в наушниках шёпот Жоры.

Глава 4

Жора светил на пакеты с кошачьим кормом внизу и сглатывал слюну так сильно, что это было слышно в эфире. Наконец он заставил себя отвести взгляд от них.

— Доставай тросик, надо проверить, что это не сон.

Матвей кивнул и, сбросив рюкзак, достал из бокового кармана свёрток — тонкий, но надёжный трос с карабином на конце. Жора уже исчез в соседнем помещении и через минуту вернулся, довольно кивая:

— Труба здесь. Толстая, отопительная, из стены торчит. Должна выдержать.

Он скрылся снова, и Матвей слышал, как тот возится, обматывая трос вокруг трубы. Затем раздался глухой звук — Жора дёрнул что есть силы, проверяя.

— Держит! — голос в наушниках звучал лихорадочно, возбуждённо.

Матвей пристегнул карабин к поясной лямке, принял у Жоры фонарь и, развернувшись лицом к провалу, начал спуск. Ноги нащупывали опору на скользкой от плесени стене. Бетон крошился под подошвами, срывая вниз мелкую каменную крупу и пыль, которая долго не оседала в спёртом воздухе подвала.

С каждым метром запах становился гуще. Затхлость, подвальная гниль — и поверх всего резкий, химически-сладковатый аромат рассыпанного корма. Матвей сглотнул, и слюны во рту оказалось так много, что пришлось сглатывать снова и снова. Организм, забывший вкус нормальной еды, откликался на один только запах предательским спазмом в пустом желудке.

— Осмотри помещение. Растяжки, ловушки, подозрительные предметы, — проинструктировал Жора сверху. Голос в динамиках звучал приглушённо, сквозь толщу перекрытий.

Матвей, коснувшись ногами пола, отстегнул карабин и медленно повёл лучом фонаря. Помещение оказалось небольшим — бывшая кладовка или архив. Стены в разводах сырости, низкий потолок, груды рассыпавшихся коробок. Он методично осветил каждый угол, каждый закуток, проверяя, не тянется ли где тонкая проволока, не привязана ли к двери верёвка, не лежит ли на полу что-то, похожее на мину-растяжку. Ничего подозрительного.

— Чисто. Ловушек нет, — доложил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало от нетерпения.

— Проверь корм дозиметром, — раздалось в наушниках. Жора даже не пытался скрыть дрожь в голосе.

Матвей вытащил прибор из нагрудного кармана и поднёс к рассыпанным гранулам, которыми был усыпан весь пол. Стрелка дёрнулась и замерла в зелёном секторе. Прибор молчал, лишь зелёный светодиод мерно мигал, отсчитывая безопасные импульсы. Матвей провёл датчиком над ближайшим мешком — та же картина. Толща грунта и бетона, спасавшая этот подвал всё это время, работала и сейчас. Но защиты больше не было — мешки лежали открытые, уязвимые. Надо было брать всё, что можно, и уходить.

— Ну?! Что там?! — Жора уже не скрывал нетерпения. — Это можно жрать?

— Чисто! — выдохнул Матвей и, не сдержавшись, добавил в эфир то, что рвалось наружу: — Чисто, мать её! У нас сегодня будет праздник для желудка! Наедимся вкусняшек-хрустяшек!

По связи отчётливо донёсся звук сглатывания, потом тяжёлое, шумное дыхание Жоры.

— Труп обыскать надо, — прошептал напарник, и луч его фонаря сверху упёрся в тёмный силуэт у стены. — Может, что путное есть. Но осторожно, проверь сначала — не оставил ли кто на нём сюрпризов.

Матвей повернулся к телу. Человек сидел, прислонившись спиной к стене, и в этом не было ничего страшного — просто устал и присел отдохнуть. Лет на пятьдесят, в добротной когда-то одежде, теперь истлевшей и покрытой плесенью. Череп склонился набок, будто в раздумье, пустые глазницы смотрели куда-то в сторону груды корма.

На груди был приколот бэйджик. Матвей развернул его.

— Сергей, — прочитал Матвей вслух. — Охрана. Он охранял это место до конца.

— Добросовестный, — хмыкнул Жора в ответ.

Матвей, стараясь не думать о том, что делает, аккуратно, двумя пальцами, начал обшаривать карманы. Первый — пуст, лишь труха и мелкий мусор. Второй — носовой платок, когда-то белый, теперь серый, слипшийся в комок. Третий — связка ключей. Матвей поднёс их к свету: автомобильный брелок с потускневшим логотипом, несколько дверных ключей. Бесполезно. Машины давно нет, дороги завалены обломками зданий, двери, которые открывали ключи, либо взломаны, либо их хозяева мертвы. Он сунул их в карман — на всякий случай, вдруг пригодятся. В нагрудном кармане куртки что-то звякнуло. Матвей расстегнул пуговицу и вытащил сотовый телефон в дешёвом силиконовом чехле. Экран был разбит вдребезги, корпус треснул. Мёртвый кусок пластика и кремния. В последнем кармане, брючном, нашёлся плоский квадратик — коробка спичек. Матвей открыл её, осторожно, чтобы не рассыпать. Половина спичек на месте, головки серые, но вроде целые. Сокровище.

— Он пустой, — сказал Матвей в рацию. — Только спички взял. И ключи, на металлолом.

— Дверь, — луч сверху переполз на железную створку в углу. — Не открывай её. Слышишь? Даже не трогай. Может быть заминирована. Завтра придём, привяжем верёвку и дёрнем из безопасного места. Из-за угла. Понял?

Матвей подошёл к двери. Добротная, металлическая, с массивными петлями. В замочной скважине торчал ключ — большой, старый, с потемневшей бородкой. На металлическом кольце, кроме него, висело ещё несколько. С бирками. Потёртыми, но всё ещё читаемыми.

«МЯС. ПРОДУКТЫ».

«СЫПУЧИЕ ПРОДУКТЫ».

«КОНСЕРВЫ».

Рот Матвея вновь наполнился слюной. Он сглотнул, но она тут же набежала снова. Перед глазами всплыли банки с тушёнкой, мешки с крупой, что-то ещё, о чём он уже успел забыть за годы выживания.

Он посмотрел на скелет у стены. Тот сидел, прислонившись к бетону, и, казалось, смотрел прямо на него пустыми глазницами.

«Почему ты решил запереться здесь? — подумал Матвей. — Что произошло? Что загнало тебя в эту комнату, где ты умер в двух шагах от еды?»

— Ты чего замер? — луч света сверху залил Матвея, вырывая его из оцепенения.

— Этот тип сам запер себя в этой комнате, — ответил он, кивая на скелет. — И здесь висят ключи с надписями: мясные продукты, консервы. — Голос его дрогнул от надежды. — Может, эти склады нетронуты?

Жора зашипел в рации, как рассерженный кот:

— Не смей туда соваться! Там может быть что угодно! Ловушка, зараза, «дикие» — да что угодно! Завтра вернёмся и вскроем безопасно. Слышишь меня, Матвей? Завтра! На сегодня улов и так огромный.

— Завтра это всё могут обнести другие «крысы», — задумчиво сказал Матвей в ответ, изучая, как собрана дверь.

— Матвей, знаешь про такую поговорку «Жадность фраера сгубила»? — прошипел Жора.

— Знаю, — буркнул он, хотя понятия не имел, кто такой фраер и почему его жадность сгубила. Но смысл улавливал.

Матвей сглотнул. Ещё раз взглянул на ключи. На бирки. На скелет, который так и не добрался до этих сокровищ.

— Принято, — выдохнул он, отворачиваясь. — Приступаю к загрузке корма.

Он работал быстро и молча. Мешки были большие, в рюкзак не влезали. Придётся пересыпать. Схватил самый верхний, наименее повреждённый мешок, полоснул ножом по плотному полиэтилену. Из разреза с тихим шелестом посыпались гранулы — маленькие, коричневатые, идеально круглые. Матвей замер на секунду, глядя на них. Кошачий корм. В прошлой жизни он прошёл бы мимо, даже не взглянув. Сейчас это было золото.

Он разорвал мешок шире и принялся пересыпать гранулы в свой опустевший рюкзак. Звонкий, сухой шелест наполнял тишину подвала, и в этом звуке было что-то невероятно правильное, успокаивающее. Рюкзак тяжелел с каждой секундой, и эта тяжесть была лучшим лекарством от страха и усталости.

Когда собственный рюкзак наполнился до отказа, Матвей перехватил второй, пустой, и начал наполнять его. Гранулы пересыпались, струились сквозь пальцы, и Матвей поймал себя на том, что улыбается. Впервые за много недель — просто улыбается, глядя на кошачью еду.

— Ну как там? — нетерпеливо спросил Жора сверху.

— Идёт загрузка, — отозвался Матвей. — Товарищ Жора, приготовьтесь принять груз. Сегодня у нас будет пир.

Из наушников донёсся сдавленный смешок — и Матвей понял, что Жора улыбается точно так же, как он сам.

Он не смотрел на скелет.

Мысль скользнула по краю сознания — кто это был, почему умер здесь, в двух шагах от еды, — и тут же погасла, не зацепившись. Сейчас это не имело значения. Не имело веса. А вес был важен.

Килограммы. Лёгкие, сыпучие, бесценные килограммы маленьких коричневых гранул. Матвей запустил в них руку, пропустил сквозь пальцы — сухие, твёрдые, идеальной формы. В них был полный набор всего, что нужно организму: белки, жиры, углеводы, витамины. Никакого изыска, никакой радости для языка. Но была жизнь. Ещё на месяц. На два. Может, гораздо дольше, если сильно растягивать.

Он похлопал по набитым рюкзакам — жест собственника, жест человека, который только что выиграл маленькую войну. Потом отстегнул их от поясной лямки, подтащил к тому месту, куда падал луч Жориного фонаря, и три раза дёрнул страховочную верёвку.

Дальше, после короткой паузы, — второй. Матвей смотрел, как они поднимаются, покачиваясь в мутном свете, и думал о том, сколько всего в этих мешках. Не просто еда. Это свобода от голода на ближайшие недели. Это возможность не рисковать каждый день. Это тишина в животах у всех, кто ждёт их в подвале.

Верёвка упала обратно, мягко шлёпнувшись в пыль. Матвей пристегнул карабин к поясу, дёрнул два раза — «готов, поднимай».

Подъём был тяжелее спуска. Ноги скользили по мокрому бетону, руки сводило от напряжения, но внутри разрасталось тепло — там, где ещё час назад была только холодная, липкая тревога. Он вывалился на край провала, перевалился через бетонный край и несколько секунд просто лежал, глотая спёртый, фильтрованный воздух и чувствуя, как Жора хлопает его по плечу тяжёлой ладонью.

— Вставай, — хрипло сказал Жора, но в голосе не было приказа — только усталая, счастливая усталость. — Надо уходить.

Матвей поднялся, посмотрел на два рюкзака, стоящих у стены. Тяжёлые. Бесценные.

Сегодня был день чудес.

Сначала противогазы в тайнике за фальш-стеной. Потом — эта яма, полная еды. Две удачи за одну вылазку. В мире, где удача была таким же редким ресурсом, как чистые фильтры или тёплая одежда, это значило только одно: судьба даёт им шанс. Вопрос был только в том, что она попросит взамен. Она всегда требовала плату за свою щедрость.

Но об этом Матвей решил подумать потом.

Они стояли над провалом, тяжело дыша, и смотрели сквозь запотевшие стёкла масок на туго набитые рюкзаки. Удача. Неслыханная, почти нереальная удача, от которой защипало в глазах и свело скулы.

— Там ещё… дверь, — выдохнул Матвей, сгибаясь под тяжестью своей ноши. Голос срывался, слова давались с трудом. — Наверняка за ней есть что-то ценное. И я не всё собрал, там ещё много осталось. Очень много. Надо будет… непременно вернуться. Всё забрать.

— Обязательно вернёмся! — голос Жоры, хриплый, с неподдельной, почти звериной радостью, резанул по тишине. Он уже стягивал мешки крепкой стропой в единый тюк. — Сам спущусь. Самолично. Выскребу всё, до последней крошки. До последнего сухарика.

— Да… — сказал Матвей, представляя, как они войдут в подвал.

Почему-то в этот момент в голове всплыла другая дверь. В подвале девятиэтажки. Та, в которую он бросил камень с запиской. Те незнакомцы, чужаки — они ведь могли тоже прийти сюда. Увидеть провал, спуститься, полностью подчистить запасы кошачьего корма. А может, даже вскрыть ту самую дверь и забрать всё, что таится за ней.

Матвея кольнуло сомнение.

Правильно ли он сделал, что предупредил их? Неведомых конкурентов, которые теперь, возможно, уже идут по их следам. Может, надо было просто пройти мимо, как учил Миша? Не вмешиваться, не рисковать, не создавать себе лишних проблем.

Матвей отогнал сомнение. Что сделано, то сделано. Теперь остаётся только надеяться, что те, кого он предупредил, успеют убежать, а не придут сюда за их добычей.

Жора ловко, одним движением, перекинул груз через мощное плечо и помог Матвею закинуть свой рюкзак.

— Наши-то… — Жора запнулся, сглотнул, и даже сквозь фильтр было слышно, как тяжело даётся ему это сдерживаемое ликование. — Наши обалдеют! Особенно Ирка! У неё мордашка сейчас… сейчас такая будет! Затанцует от радости!

От этих слов в груди у Матвея, поверх въевшейся под кожу усталости и вечного, как сердцебиение, страха, вспыхнул тёплый уголёк. Он разгорался, медленно отогревая холод, засевший под костюмом. Душа, скованная месяцами отчаяния, дрогнула и запела — хрипло, сбито, но запела.

Он представил их лица. Тех, кто остался в подвале. Ирку, которая вечно прятала глаза, когда разливали баланду. Петровича с его вечной маской спокойствия, за которой угадывался лихорадочный подсчёт оставшихся дней. Семёна, склонившегося над своей культёй. Валеру, сидящего с паяльником над очередной платой. Все они сейчас там, в бетонной коробке, ждут, считают минуты до их возвращения.

И они несут им.

Не просто еду. Они несут жизнь. Не абстрактную надежду, а конкретную, осязаемую, весомую в килограммах. Мешки, от которых пахнет не пылью и тленом, а жиром, солью и — страшно было даже додумать эту мысль до конца — будущим.

Сегодня они будут сыты. Завтра будут сыты. Послезавтра — тоже. Месяц. Целый месяц без этого сводящего с ума подвывания в пустом желудке. Без взглядов, полных тихого укора, когда ложка погружается в общую миску. Каждый сможет съесть свою порцию и не считать, сколько зёрен досталось соседу.

«Вот она, настоящая удача, — подумал Матвей, слыша мерное пошатывание груза за спиной Жоры. — А не та баланда, надоевшая за много месяцев, и не та смерть в зелёных пакетах».

Он вспомнил аптеку. Те три зелёных упаковки ИРП, так соблазнительно стоящие на полу. Как он, ослеплённый жадностью, рванулся вперёд — и как железная рука Жоры выдернула его из пространства, где через секунду должна была сработать смерть. Он тогда даже не разглядел проволоку. А Жора увидел. Потому что искал. Всегда искал. Всегда смотрел туда, куда поставить ногу. В этом была разница между тем, кто просто хочет выжить, и тем, кто умеет это делать.

Матвей поднял голову. Сквозь пролом в крыше, сквозь мутный пластик фильтра виднелось небо — затянутое рыжей пеленой, тяжёлое, равнодушное. Оттуда, с севера, всегда приходило оно. Сначала Шторм, потом Туман с дождями, потом Штиль. Жизнь здесь давно раскладывалась не на дни и недели — она подстраивалась под сезоны, как в каменном веке. Удача, тяжёлым грузом лежащая на плечах, ничего не значила перед стеной радиоактивного пепла, который мог прийти завтра.

Шторм его знает, что будет дальше. Шторм его знает…

Но сегодня — сегодня они возвращались с добычей.

Тёплый уголёк в груди погас, сменившись привычно-тяжёлой уверенностью. Они сегодня выиграли. Им выпало два рюкзака приза.

И тут Матвея, будто обухом по темени, ударила простая мысль. Он выжил сегодня. Должен был умереть от собственной жадности, но, благодаря человеку, шагающему в полутора метрах впереди, — он жив. А он даже слов благодарности не нашёл, проглотив их вместе с комом страха в той аптеке. Долг висел в воздухе, невысказанный, и от этого становилось стыдно. Тяжело. Неправильно.

Матвей ускорил шаг, нагнал Жору и постучал костяшками пальцев по его плечу — коротко, но внятно.

Реакция была мгновенной и отточенной до автоматизма. Жора резко остановился, пригнулся, и свободная рука уже сама рванулась к ломику. Голова дёрнулась, сканируя развалины, тёмные провалы окон, острые гребни крыш. Всё его тело превратилось в сжатую пружину — он был готов к бою. К разговору он готов не был.

— Что? — выдохнул Жора сквозь фильтр. Голос — напряжённый, хриплый, с металлическим привкусом тревоги. Взгляд метался, не находя угрозы, и наконец упёрся в Матвея.

Тот ничего не сказал. Просто поднял руку в трёхпалой перчатке — ладонью вверх, открыто — и протянул её Жоре. Жест был старым, ещё из той, прошлой жизни: предложение пожать руку. Но здесь, среди пепла, среди мёртвых стен и молчаливого неба, он значил куда больше простого приветствия.

— Спасибо, — глухо проговорил Матвей. Собственный голос прозвучал непривычно громко в гробовой тишине. — Ты спас меня сегодня. А я даже «спасибо» не сказал. Если б не ты, лежал бы я сейчас в той аптеке. Рядом с зелёными коробками. Вместо этих сухарей.

Секунда напряжённого молчания повисла между ними. Потом что-то дрогнуло в позе Жоры. Плечи, сведённые судорогой готовности, опустились на сантиметры. Взгляд перестал бегать по сторонам, потерял ту острую, режущую настороженность. Он медленно выпрямился, переводя дух.

Жора не привык к таким вещам. Слова благодарности в их мире были редки, как целые стёкла в уцелевших окнах. Люди здесь либо брали, либо давали, либо убивали, либо умирали. Благодарить было не принято — это считалось слабостью, признанием того, что ты кому-то должен. А долги в новом мире прощали редко.

Молча, не глядя на Матвея, Жора переложил ломик из правой руки в левую и протянул свою огромную, закованную в потёртый, промасленный брезент ладонь.

Их руки встретились. Это было не то рукопожатие, которым обмениваются соратники перед боем, проверяя, надёжен ли товарищ. Это было именно рукопожатие — тяжёлое, сильное, намертво сжатое. Через слои ткани, через резину перчаток Матвей чувствовал живую, грубую силу, и в этой силе угадывалась вся невысказанная ответная благодарность.

«И ты меня когда-то вытащил. Из-под ножа. Волок три километра, пока я кровью истекал. Рисковал своим правом на вход. Делился пайком. Мы квиты».

Они так и стояли несколько долгих секунд — два силуэта в тяжёлых противогазах на фоне бурого, равнодушного неба, молча сжимая руки друг друга. Сквозь стёкла масок было видно, как Жора моргнул — один раз, медленно. И в этом движении век читалось то, что он никогда не сказал бы вслух.

Потом он кивнул. Коротко. Резко. Будто ставя точку в разговоре, который и не начинался. Отпустил ладонь Матвея, перехватил ломик поудобнее и, не оглядываясь, двинулся дальше — туда, где за пеленой пепла и разрушений ждал их подвал, ждали свои, ждала жизнь, которую они только что продлили ещё на неопределённое время.

Матвей смотрел ему в спину несколько секунд, потом поправил лямки рюкзака, резанувшие плечи, и шагнул следом.

Матвей последовал за ним. Тяжёлая уверенность в груди снова потеплела. Теперь в ней был не только вес добычи, но и ощущение крепкой, нерушимой связи. Он смотрел на широкую спину Жоры, прокладывающую путь в пепле, и думал, что с таким человеком за спиной можно идти хоть в ад.

— Попрошу жену Петровича сварить супчик из сухарей, — сказал Матвей, чтобы разрядить обстановку. Голос в наушниках звучал непривычно легко, почти по-домашнему. — Я как-то делал такое. Объедение, за уши не оттянешь.

Он громко, смачно сглотнул — в динамиках раздался отчётливый влажный звук.

— Если их перетолочь сухими — мука получится. А потом хоть пирожки, хоть хлебцы можно печь.

Жора, не оборачиваясь, кивнул. В этом коротком движении головы читалось согласие — и, кажется, даже улыбка. По крайней мере, Матвей очень хотел в это верить.

Обратный путь через здание они проделали быстрее, почти бегом. Подгоняла тяжесть добычи, режущая плечи, подгоняла темнота, наливающаяся за разбитыми окнами, и главное — желание. Дикое, нетерпеливое желание увидеть лица тех, кто ждёт. Вечерело. Выход из складского помещения, развороченный грузовой проём, уже темнел впереди, подсвеченный грязно-жёлтым светом умирающего дня.

Матвей смотрел на Жору, идущего впереди, и не переставал удивляться. Тот тащил туго набитый рюкзак так, будто за спиной у него не было груза, а только пуховые подушки. Но Матвей знал: под курткой, под несколькими слоями ткани, у Жоры плечо, которое когда-то проткнули ножом. Оно ныло на погоду, на сырость, на каждый перепад давления. Жора никогда не жаловался. Ни разу. Он просто иногда, в минуты затишья, садился в углу и молча растирал это место ладонью, глядя в одну точку перед собой. Это было его единственное публичное признание боли — и оно значило больше любых слов.

Матвей как раз смотрел на эту спину, на мерно покачивающиеся рюкзаки, когда Жора… оступился.

Всё произошло в одно мгновение.

Нога Жоры наступила на лист фанеры, которым кто-то когда-то прикрыл дыру прямо на дороге. Фанерка, снизу сгнившая насквозь, провалилась с сухим, громким хрустом. Жора вскрикнул — коротко, сдавленно, больше от неожиданности, чем от боли, — и кувыркнулся вперёд.

Звук его падения, тяжёлый лязг тела о бетон, грохот покатившихся рюкзаков и этот обрывающийся крик пронзили гробовую тишину высотки. Звук вырвался наружу, в безмолвные сумерки, и эхом заметался по мёртвой площади перед зданием, отражаясь от стен, умножаясь, возвращаясь обратно уже чужим, пугающим голосом.

Матвей застыл. Сердце, только что мирно отсчитывающее ритм усталого возвращения, подскочило к горлу и застряло там тяжёлым, пульсирующим комом.

Тишина, наступившая после падения, была звонкой, неестественной — той особой тишиной, когда мозг лихорадочно пытается обработать случившееся, отказываясь в него верить.

А потом из провала донёсся звук. Хриплый, прерывистый стон.

Матвей сбросил лямки рюкзаков, даже не глядя, куда они упадут, и рванул вперёд.

То, что он увидел на дне ямы, выжглось в памяти мгновенно и навсегда.

Жора лежал на спине, неестественно выгнувшись. Вокруг него, в яме, уже натекла лужа, и с каждой секундой она становилась всё шире, всё чернее, всё страшнее. Кусок ржавой, скрученной арматуры, торчавший из груды обломков на дне провала, прошил его ногу насквозь. Вошёл в ступню, пробил голень и вышел из бедра, чуть выше колена. Грязный, зазубренный конец, вымазанный алым, торчал с другой стороны, и это зрелище было настолько чудовищным, что у Матвея на миг остановилось дыхание.

Кровь не текла. Она выбрасывалась толчками, в такт бешеному пульсу. Тёмно-красные фонтаны хлестали по ржавчине, по пыли, по обломкам, собираясь внизу в липкую, тёплую, всё разрастающуюся лужу.

Жора метался.

Он не кричал. Он орал. Из его горла вырывался животный вопль, в котором не осталось ничего человеческого. Он упирался руками в бетон, пытаясь оторвать тело от пронзившего его штыря. Мышцы на шее и руках вздулись тугими канатами, лицо перекосилось в дикой, нечеловеческой гримасе. Его дёргало в конвульсиях, и каждый рывок, каждое движение вызывало новый, ещё более страшный выброс крови.

Звук этого крика в замкнутом пространстве ямы был не просто громким. Он был всепоглощающим. Он бил Матвею в уши сквозь толстый пластик шлема, давил на барабанные перепонки, заполнял собой всё: сознание, воздух, каждую клетку тела. В нём смешались боль, страх, ярость и полное, абсолютное отчаяние зверя, который понял: всё. Попался.

— Держись! Не двигайся! — закричал Матвей, но собственный голос в наушниках показался ему жалким, слабым писком, неспособным пробиться сквозь эту стену агонии.

Он упал на колени прямо в лужу, которая тут же пропитала ткань на коленях, и попытался зажать рану. Руки в перчатках мгновенно стали липкими, скользкими, тёплыми. Кровь проступала сквозь ткань, затекала под перчатки, и он физически чувствовал, как она уходит из Жоры — слишком быстро, слишком сильно.

И в этот момент Жора, корчась в агонии, рванулся к нему.

Одна его рука вцепилась в шланг сброса отработанного воздуха на груди Матвея и вырвала его одним движением. Воздух с шипением устремился наружу. Вторая рука схватила баллон с кислородом за спиной Матвея и рванула на себя, притягивая Матвея вплотную к своему перекошенному лицу.