Осколки Жизни. Узы Крови

Внезапно табуретка заскрипела, и по полу пошел шорох. Мужчина стоял на коленях. Анна медленно, с невероятным усилием, словно преодолевая сопротивление густой жидкости, перевела взгляд на него. Впервые за многие дни ее глаза сфокусировались на чем-то конкретном, внешнем. Она увидела грубое сукно камзола, прочные руки, лежащие на коленях, крупные черты лица. Он смотрел на нее прямо, не моргая. В его взгляде было сострадание, но не было осуждения. Было лишь понимание.

— Мне все равно, — прошептала она наконец. Ее голос был тихим, хриплым от долгого молчания, словно ржавая петля.

— Вижу, что все равно, мы все это видим, — он положил свою руку возле ее. — Но неужели вы не хотите навестить сестру?

Анна повернула голову и впилась взглядом в человека. Только сейчас она начала осознавать, кто перед ней.

— О чем вы говорите, господин Овва? Она мертва!

— Да, мертва, но ее могила, ее покойное место, где она мирно спит неужели вы не хотите высказать почтение этому месту? Украсить его? Привести в достойный вид? — это был Оббиус, император Эллиоса, и, вероятно, захоронение Эмильды было его рук дело. Он поднялся с пола, отчего тот снова пискнул, облегченно.

Оббиус постоял над ней еще мгновение, огромный и нелепый в этом маленьком, затхлом пространстве, заслоняя собой свет от окна.

— Я приду завтра, снова, и надеюсь, вы найдете в себе силы встать. Нам много предстоит сделать с вами.

Сказав это, он развернулся и вышел. Его шаги затихли за дверью, а потом и снаружи, на утоптанной тропинке.

Анна лежала, глядя в то место, где он только что стоял. В воздухе еще висело ощущение его присутствия — резкое, как запах железа и мокрой земли.

«Что значит могила, ее же сожгли! Как такое возможно, кто собрал прах?!»

В ее голове снова кружились мысли. До того было тихо, пусто и безветренно, будто внутренний мир ее занесло тем же глубоким снегом, что лежал за окном. Но после прихода мужчины, после его слов, что-то сдвинулось. Лед тронулся. В тишине прозвучал треск, и ее голова начала работать снова в привычном, мучительном режиме — не потоком, а обрывками, осколками, которые ранили изнутри

Она закрыла глаза, пытаясь укрыться от этого внезапного вторжения жизни. Но вместо темноты перед ней всплыло лицо Эми. Не призрачное и печальное, а живое: ясные глаза, весёлая улыбка, которая начиналась в уголках губ и мгновенно освещала всё лицо, заставляя щёки яблочно круглеть. Как они летали, не касаясь земли от счастья, по тем самым полянам, что теперь, наверное, только-только освобождались от снега. Как бегали, соревнуясь, пока легкие не горели огнем, а не ледяным безразличием. Как охотились вместе, тихо и терпеливо, понимая друг друга без слов. Как обнимались по ночам в их общей постели, делясь теплом и самыми сокровенными мыслями, шепотом, чтобы не спугнуть волшебство темноты. Как сражались плечом к плечу, чувствуя спину друг друга защищенной. Как учились вместе, склонившись над одной книгой, споря и находя ответы. Каждый образ был ярким, острым, наполненным цветом и звуком. Она чувствовала запах хвои после дождя на той поляне, ощущала под ладонью шероховатую кору дерева, за которым прятались, слышала сдавленный смех Эми, который та пыталась заглушить.

Это была не просто память. Это было полное погружение, короткое возвращение в тот мир, где воздух был сладким от возможности всего.

И этот мир — исчез. Резко, бесповоротно, как хлопнувшая дверь.

Открыв глаза, она увидела только потрескавшиеся бревна потолка. Контраст был настолько жестоким, что в горле встал ком.

Эми мертва. Эти два слова, холодные и неумолимые, как каменная плита, легли поверх всех теплых воспоминаний, придавив их своей бесконечной тяжестью. Веселье, бег, объятия, борьба — всё это было теперь лишь воспоминанием ощущений, коллекцией красивых, но бесполезных картинок.

Они никуда не вели. Они заканчивались здесь, на этой кровати, в тишине маленького домика. Но она, Анна, жива. Факт её дыхания, стук сердца, пусть приглушенный и ленивый, — это было неопровержимо.

Она лежала здесь, а Эми — нет.

В этой простой, ужасающей асимметрии и таилась странная, извращённая обязанность. Если Эми нет, то кто-то должен помнить. Кто-то должен хранить. Не просто вспоминать улыбку, а нести её, как знамя, в которое уже никто не верит, но которое нельзя уронить.

Мысль оформилась медленно, с трудом, будто ржавый механизм начал двигать шестерёнки. Она может жить за них обеих. Не радостной, двойной жизнью — это невозможно. А продолжением. Вместилищем. Она будет ухаживать за могилой. Поливать на ней цветы, выпалывать сорную траву, поправлять покосившийся крест. Она будет любить могилу. Не холод земли, а то, что под ней, — последний земной причал её половины. Она будет любить память об Эми. Не как призрак, а как дело, как долг, как единственную оставшуюся форму этой любви.

Ведь Эми — её часть.

Это не метафора, а физическая истина, понятая кожей и костями. Когда Эми не стало, от Анны не просто кто-то ушёл. От неё оторвали кусок плоти, вынули сердце, оставив только неровную, кровоточащую пустоту. Эми была её сердцем и душой. Её кровью, что бежала в жилах у обеих, горячей и алой. Значит, чтобы существовать дальше, нужно принять эту рану как данность. Нужно научиться ходить, дышать и смотреть на мир с этой дырой внутри. Не пытаясь её заполнить — это невозможно. А признав её постоянным, неизменным спутником. Её миссией теперь было не забывать. Не давать миру стереть Эми окончательно. Пока жива она, жива и та часть, что была Эми.

На следующий день Оббиус зашёл в домик, но Анны там не оказалось. В комнате пахло остывшим чаем и древесной смолой. Тишина была настолько плотной, что он на мгновение застыл на пороге, прислушиваясь к пульсации собственной крови в висках.

Затем он развернулся и вышел наружу. На улице светило солнце, слепое и холодное, отбрасывающее на снег длинные, синие тени. Воздух был прозрачен и колок, каждый вдох обжигал лёгкие. Оббиус вышел во внутренний двор, замкнутое пространство между домом, сараем и низким забором из тёмного бруса. В центре двора, спиной к нему, стояла деревянная скамейка, направленная в сторону горы и реки, что спускалась с её вершины. Летом отсюда, должно быть, открывался ясный вид на хребет и серебряную нитку воды. Сейчас всё было поглощено монохромной белизной, лишь тёмная лента реки проглядывала сквозь кружево обледеневших ветвей и снежные шапки на скалах.

На скамейке сидела Анна. Она была укутана в большой шерстяной плед с грубым узором, почти сливавшийся цветом с выцветшей древесиной лавки. Она расчистила уголок на сиденье от снега и сидела на этом маленьком островке сухого дерева, неподвижно глядя вперёд. Поза её была не напряжённой, но собранной, словно всё её существо было сосредоточено на процессе созерцания.

Оббиус не сразу решился подойти. Он постоял, наблюдая, как лёгкое облачко её дыхания таяло в солнечном свете. Затем осторожно ступил на утоптанную тропинку. Снег хрустел под его сапогами с отчётливым, почти неприличным звуком, нарушавшим хрустальную тишину двора. Анна не обернулась. Она, казалось, знала, что это он, или же была настолько погружена в свои мысли, что любой звук доносился до неё как бы сквозь толщу воды.

— Здесь холодно, — сказал Оббиус, подходя ближе. Его голос прозвучал глухо.

— Здесь тихо, — ответила она просто, и только тогда слегка повернула голову. Лицо её было бледным, но спокойным. Глаза, обычно такие живые и быстрые, сейчас казались отражением зимнего неба — светлыми и отдалёнными.

Оббиус кивнул, хотя она, уже глядя на гору, вряд ли это видела. Он сел на скамейку, оставив между ними почтительное пространство. Дерево было ледяным даже сквозь толщу ткани его брюк. Он последовал за направлением её взгляда. Там, по вершинам горы, уже растаявшая река текла в размеренном темпе, указывая на скорое приближение весны. Оббиус молчал. Он тоже уставился на гору, пытаясь увидеть её такими же очищенными от смысла глазами. Но его ум, отягощённый привычкой к анализу, тут же начал отмечать геологию склонов, направление течения, качество света. Он с усилием отогнал эти мысли.

— В доме тепло, — промолвил он наконец, не как упрёк, а как простое наблюдение.

— Тепло — это хорошо, — согласилась Анна. — Но иногда полезно почувствовать рамки этого тепла. Его границы. Чтобы помнить, что оно не бесконечно.

Она замолчала, и они сидели рядом в этом странном, застывшем мире двора. Солнце медленно ползло по небосводу, и тень от забора поползла к скамейке, отвоёвывая у света сантиметр за сантиметром. Холод, сначала лишь щекочущий щёки, начал просачиваться глубже, к костям.

— Пойдём внутрь? — предложил Оббиус, когда дрожь впервые пробежала по его спине. Анна вздохнула. Это был не вздох недовольства, а скорее тихое прощание с открывшимся ей на время пространством. Она кивнула.

— Пойдём.

Она поднялась со скамейки, и плед, сбившись складками, на мгновение напомнил крылья большой, неповоротливой птицы. Оббиус тоже встал, отряхнул с колен невидимые снежинки. Анна бросила последний взгляд на гору, уже подёрнутую сизой дымкой предвечерней тени, затем развернулась и пошла к дому, не оглядываясь. Оббиус последовал за ней, оставляя на снегу чёткие следы рядом с отпечатками её голых ступней. Скамейка осталась пустой, с тем самым расчищенным уголком, который теперь быстро остывал, возвращаясь в общее царство холода.

— Я рад, что вы меня услышали, — Овва присел за стол и налил себе чашку чая. Анна вернулась на кровать и села, скрестив ноги под собой.

— Вы правы, я многое себе позволяю, — она укуталась ещё сильнее в плед. — Я долго лежала, пора вставать.

— Это отличная новость, — Оббиус ликовал. — У нас с вами много дел, но сначала мы закончим тут, и после спустимся вниз.

Она кивнула. Было понятно, что после такого долгого отсутствия магической практики могут возникнуть проблемы с силой.

— Кто-нибудь знает, что я жива? — это тоже было важно.

— Да, но очень узкий круг людей, — он покачал головой и начал перечислять. — Знаю я, Симона, Лукас и Маркус, и ваша служанка. Они все были у меня, но, — он недовольно цокнул, — полностью перейти в нашу империю они пока не могут. Они не верят, что вы живы.

— Поняла. Хорошо. Какие наши действия? — было видно, что Анна, та Анна, решительная и сильная, возвращается, она готова начать всё сначала, но для этого потребуется много времени и сил.

— Для начала, надо найти вам обувь и сходить к Аранкая, чтобы он вас осмотрел.

Она кивнула.

«Немногословна, и не понятно, то ли это всегда так, или после случившегося»

Оббиус был рад, хотя бы она встала. В тот же день они отыскали обувь для Анны. Не новую, конечно — прочные, поношенные, но целые сапоги из мягкой оленьей кожи, выменянные у одной из женщин за последнюю серебряную пуговицу. Анна надела их, ступила на мокрую землю, и лицо ее впервые за долгие дни потеряло выражение застывшей, кроткой муки. Она шла теперь увереннее.

Дом старейшины, Аранкая, был в самой вершине устья реки, там, где земля, словно сжавшись в каменный кулак, заставляла воду разворачиваться широким и неторопливым плесом. Туда они и направлялись. Дорога шла по высокому берегу. Где-то еще лежал снег в затененных распадках, плотный, зернистый, испещренный хвоей и ветками. Где-то нет — уже проглядывала первая, робкая трава, темная и мокрая. Воздух был сырым и тяжелым, пах талой землей, гнилой прошлогодней листвой и холодной водой. Река растаяла, освободилась ото льда, но не от своей зимней свинцовости; она текла глухо, неся мутные потоки и обломки деревьев.

Они дошли до дома — не избы, а скорее большого, приземистого сруба, сложенного из мощных бревен, почерневших от времени и влаги. Крыша была покрыта толстым слоем дерна, на котором кое-где уже зеленела первая поросль. Из трубы поднимался ровный, живой дым.

Они постучали в тяжелую, окованную железом дверь. Прозвучали шаги. Дверь отворилась не сразу, будто изнутри сдвигали массивную засову. Оттуда вышел мужчина в поношенной рубахе домотканого полотна и таких же штанах. Лицо у него было широкое, скуластое, глаза узкие, спокойные. Он молча оглядел пришедших и кивком показал следовать за собой. Не сказав ни слова, он повел их не в горницу, а вдоль сруба, по утоптанной тропинке, к внутреннему двору, ближе к реке. Двор оказался просторным, огороженным невысоким частоколом. Здесь пахло дымом, лошадьми и сырой рыбой. У самого края откоса, над темной водой, стояла длинная, крытая навесом лавка. На ней сидели трое стариков. Аранкай, которого Анна узнала сразу по медному обручу на рукаве и тяжелому, резному посоху, лежавшему поперек колен, сидел посередине. Серый мужчина отошел в сторону, став у стены сруба, растворившись в ней. Путники остановились в нескольких шагах от лавки.

— Анна, наконец-то! – Аранкай поднялся. — Подойди же ко мне, я взгляну на твою ауру.

Анна приблизилась к старейшине. Она сделала это без колебаний, с тем же беззвучным принятием, что сопровождало ее все эти дни. Он положил одну руку, широкую и шершавую, ей на сердце. Другую — на лоб. Его движения были точными и экономными, как у человека, привыкшего к тяжелой, но неспешной работе. Руки были холодными, но Анна не дрогнула. Она закрыла глаза.

Аранкай не произносил слов. Он просто стоял, его пальцы слегка прижались к ее коже. Он начал считывать ее ауру, то незримое поле жизни и силы, которое окружает каждого, кто причастен к манне — древнему источнику, пронизывающему эту землю и ее народ. Его собственное восприятие было подобно медленному, глубинному течению. Он чувствовал не цвета или формы, а плотность, температуру, пульсацию. И то, что он обнаружил вокруг Анны, было холодным и разреженным. Ее аура была тонка, истощена. Она не облегала ее тело живым слоем, а висела, словно порванный лоскуток тумана, готовый рассыпаться при первом движении ветра. В ней не было сопротивления, только хрупкость и пустота. Манны, той внутренней силы, было настолько мало, что Аранкай впервые почувствовал сомнение. Он почти ощутил, что Анна стала обычным человеком, лишенным магии, одним из тех, кто живет за пределами этих лесов и рек, не знающих о потоке, питающем мир.

Это было странно и неестественно, как если бы рыба вдруг оказалась без воды, но продолжала дышать. Но что-то теплилось. Не в ауре, а глубже, прямо в ее груди, под его левой рукой. Не сила, не свет. Нечто иное. Теплый, крошечный очаг жизни, слабый, но упрямый, как последнее семя в промерзшей земле. Он не питался манной. Он просто был. Аранкай перенес внимание на пространство под своей правой рукой. Голову. Там, где у других обычно гнездится сознание, формируются мысли, где манна часто проявляется ярче всего он обнаружил пустоту. Не тишину, а именно пустоту, как в давно опустевшей и заброшенной комнате. Он удивился, не отдернув руки. Это было не просто истощение. Это было исчезновение. То, что должно было быть внутри Анны — ядро ее связи с миром, ее врожденная сущность, та, что делала ее не просто женщиной, но и частью этого места — исчезло.

Оно не было повреждено или спрятано. Его не было. Он опустил руки. Анна открыла глаза. Они были ясными и спокойными, как вода в лесном озере после шторма, когда все уже улеглось. В них не было вопроса, не было ожидания ответа. Аранкай молчал долго, глядя не на нее, а в сторону реки. Его лицо оставалось непроницаемым, но в узких глазах появилась тень глубинного, почти древнего недоумения.

«Пустота в голове и искра в груди», — думал он. Это не соответствовало ни одному из известных ему состояний. Истощение манны приводило к слабости, к болезни, к угасанию ауры, но никогда — к такому полному внутреннему опустошению, словно из человека вынули сердцевину, а внешняя оболочка продолжала стоять перед ним. И эта искра она была другой. Чужеродной. Но живой. Он сделал шаг назад и вернулся на лавку. Его спутники, старейшины, следили за ним, но не спрашивали. Они знали, что он сообщит, если будет что сообщить.

— Ты жива, это замечательно, — сказал Аранкай Анне, его голос был низким и резким, как скрип дерева. — Но то, что делало тебя одной из нас, ушло. Оно не умерло. Его просто нет. И есть что-то другое. Я не знаю, что.

Анна стояла неподвижно, не зная, как реагировать на это.

— Почтенный, а может, это быть из-за смерти и разделения с драконом? – Оббиус дал предположение, что сидело в его голове.

Аранкай лишь покачал головой:

— Не могу знать, я впервые сталкиваюсь с подобным, но – он взглянул на горы и реки. — Анна, начни свой путь, как когда-то начинала тут же, – он обвел руками пространство. — Сходи в пещеры, искупайся в горячих источниках, начни медитировать. Ведь в груди, в твоем сердце! – он указал на грудь Анны, — есть сила, есть искра жизни, разбуди её!

Как казалось, это единственный вариант — вернуть потерянное, вернуть себя.

— Спасибо, учитель, – Анна спокойно развернулась и ушла.

Одна, не ожидая, когда до нее добежит Оббиус. Ее мысли текли потоком, шли идеи, шли решения. Она решила. Медитации, и еще раз медитации, пока не почувствует то, что было раньше. Эту тягучую манну, эту вязкую ауру, эту силу, что зрела в ней с рождения. Оббиус шел в сторону дома Анны, как по пути, его поймала за руку женщина.

— Господин, вы с Анной были?! Что ей сказали!??

— Женщина, отпустите, что вы кричите? – Оббиус отдернул руку и отшатнулся.

— Я не женщина, меня зовут Маина! И Анна она собрала еду и воду и ушла! Ушла туда!

Она указала на гору, на выступе зияла дыра. Это был не просто вход, а разрыв в самой скале, черный и неровный, словно гору расколотили древним, огромным молотом. Каменные стены вокруг него были темными, отсыревшими, покрытыми скользким мхом даже теперь, когда снег уже сошел. Это была самая большая пещера на той горе, самая сильная.

Они звали ее Лоно, потому что там, говорили старики, земля вдруг обрывается в иное дыхание, в другой пласт мира. И не каждый может пройти в нее. Дыхание там было тяжелым, густым, оно давило на грудь и путалось в голове. Там звучали голоса, которых нет на свету, там шаги отдавались не от стен, а из глубины собственного тела.

Пройти его от начала до конца требовало больше нескольких дней, чтобы дойти до удачного места медитации.

И Анна ушла туда. Она не оглянулась, не спросила дорогу. Она просто поднялась по крутой, сыпучей тропе к черному зеву на выступе, шагнула в него и растворилась. Свет снаружи не проникал внутрь даже на полшага; она исчезла мгновенно, как если бы ее стерла сама эта темнота.

Они стояли и смотрели на пустой вход. Ветер гудел над горой, но внутрь пещеры не заходил, будто тамошний воздух был недвижим и мертв.

Маина опустила руку. Оббиус молчал, его лицо было жестким, как камень у наших ног. Они знали, что теперь только пещера решит, вернется она или нет. И что она вернется не той.

Анна шла внутри. Первые несколько шагов были просто темнотой, плотной и физической, давившей на глаза. Затем пространство расширилось. Она ощутила это не взглядом, а слухом и кожей — звук ее шагов растянулся, стал глухим и объемным, воздух стал холоднее и тяжелее.

Она была в огромном своде пещеры, в темноте, которая не была просто отсутствием света. Она была субстанцией. Она висела как ткань, двигалась как вода, заполняла все, и в этой темноте Анна почувствовала, как все внешние мысли, все тревоги, все то, что она принесла с собой от реки, от дома старейшины, от сапог на своих ногах, начало отслаиваться. Они отходили от нее пластами, словно старая шкура, и растворялись в непроглядной гуще вокруг.

Она шла дальше. Где-то впереди, в глубине, возможно, на другом конце этого дня пути, должно было быть то, что она пришла возвращать. Не силу, не манну — старейшина сказал, что ее нет. А себя. То ядро, то отсутствие, которое он ощутил под своей рукой на ее лбу. Пустоту, которую нужно заполнить не чужой силой, а собой, найденной здесь, в этом древнем, безмолвном месте.

Темнота начала менять свой характер. Она не стала светлее, но стала ощутимой в другом качестве — не как барьер, а как пространство. Анна двигалась сквозь него, и он обтекал ее, касался ее кожи не как воздух, а как память. Она начала видеть не глазами.

Внутри этой всеобъемлющей черноты возникали образы — не световые, но ясные. Отрывки из детства, давно забытые. Запах дождя на траве в поле за домом. Они всплывали и уходили, не оставляя следа, только ощущение.

И она поняла, что пещера считывала ее. Не ее магию, не ее ауру — то, что было пусто. Она считывала то, что осталось — тот крошечный теплый очаг в груди, простую, животную жизнь, ткань ее тела, следы ее шагов по земле. И из этого, из этого сырого, неволшебного материала, оно начинало строить что-то новое. Не замену утраченному. Новое основание.

Шло время, но оно теряло смысл. Час или день — все было одним непрерывным, тягучим настоящим. Анна не чувствовала усталости. Она чувствовала только процесс, медленный и неотвратимый, как рост корней в земле.

Где-то в самой середине пути, в точке наибольшего давления и густоты темноты, она остановилась. Не потому что не могла идти дальше. Она остановилась, потому что здесь она решила начать работать внутри себя. Темнота вокруг нее сгустилась до предела, стала почти твердой, и, воспользовавшись этой силой, Анна приступила.

Она села в центре огромной пещеры с высоким потолком. Тишина здесь была не пустотой, а веществом, густым и тягучим, впитывающим каждый звук дыхания. В центре, на каменном полу, неровном, с песком и землей, она нашла точку.

Она села и начала растворяться в себе. Это был не уход от мира, а погружение в иной, внутренний слой реальности. Она прощупывала свою силу, как перебирают четки, нащупывая зернистую, жгучую субстанцию, спрятанную под кожей. Она ощущала свое тело, свою манну, что до того момента билась как об стекло – ритмично, отчаянно и безрезультатно. Теперь же нужно было не пробить, а растворить эту преграду, позволить энергии растечься не наружу, а вглубь.

Анна чувствовала, что нет отклика. Пещера молчала. Эхо не рождалось. Сила, к которой она взывала, будто спала каменным сном где-то в жилах крови.

Но она все равно продолжала. Потому что отступать было уже некуда. Потому что этот шуршащий, почти неслышный призыв был последним мостом между ней и всем, что она еще могла собой считать.

И тогда пришла расплата за дерзость. Она почувствовала, как из носа течет кровь. Теплая, соленая струйка, обжигая губы. Потом – глухое давление в ушах, нарастающий гул, и влага, медленная и неумолимая, пробивающаяся через барабанные перепонки. Кровь. Ее глаза давило изнутри, будто чьи-то огромные пальцы сжимали яблоки обратно в череп. Мир поплыл в кроваво-багровой пелене.

— Я не могу так просто сдаться, не могу!

Она собрала все, что могла внутри себя, и попыталась выплеснуть, но безрезультатно. Отклика нет. Тишина. Отчаянные попытки что-то сделать, как-то реанимировать свою силу, были тщетны.

Не считая дни или часы, Анна сидела в пещере, ощущая свою беспомощность. Ощущая то чувство, что она правда никчемная, как и говорил тогда Филипп.

Мысли о своей никчемности заполонили ее разум, превратив его в тесную, душную клетку. Каждое воспоминание о провале, каждое упущенное слово теперь служило лишь подтверждением главного, самого громкого утверждения. Слова Филиппа, что она ничто, что она всего лишь девка, звучали в голове не как голос из прошлого, а как холодный, безжалостный внутренний закон.

Они отсекали любую попытку сопротивления, любую вспышку гордости. Он сказал это для того, чтобы ее обидеть, но сейчас Анна поняла – он просто назвал факт, который она теперь сама увидела со всей очевидностью.

В этой тишине, отягощенной лишь шелестом собственных неудач, Анна осознала простую и горькую истину. Сейчас, на эмоциях, она ничего не может сделать. Ни крик, ни рыдания, ни попытка снова прощупывать свою манну в этом каменном сердце мира не приведут к результату. Эмоции были слабыми, переменчивыми, они истощали последние силы и затуманивали видение. Что оставалось? Только действие, лишенное их жара. Только движение, подчиненное холодному расчету или, на худой конец, простому инстинкту выживания.

Она собралась. Это не было внезапным решением или вспышкой воли. Это было медленным, физическим процессом. Она поднялась с каменного пола, ощутив каждую мышцу, каждую ноющую от напряжения кость. Кровь на губах застыла. Давление в глазах отступило, оставив лишь глухую, пульсирующую боль. Она вытерла лицо краем одежды, не глядя на следы, которые оставались на ткани.

Затем она направилась к выходу из пещеры. Шаг за шагом, отдаляясь от центра, где пыталась раствориться, где почти растворилась сама. Свет, слабый и далекий, постепенно усиливался. Стены пещеры, прежде казавшиеся бесконечными и подавляющими, теперь просто указывали путь.

Она не оглядывалась назад на место своей попытки и своей боли. Это уже стало частью прошлого, уроком, выученным слишком дорогой ценой. Сейчас была только одна цель: выход. Из пещеры, из этого состояния, из плена своих мыслей и слов Филиппа.