Осколки Жизни. Узы Крови

Вскоре река стала шире, разделившись на два рукава. Он выбрал левый, более узкий и затененный. Здесь воздух был прохладнее, и звуки изменились – теперь только плеск воды, шелест листьев и редкие птичьи крики. Однако ничего там он не обнаружил.

Внезапно по берегу он заприметил ребенка, что бежал так быстро, аж пятки сверкали. — Стой! Ты куда бежишь, малец? — юноша крикнул, усилив свой голос магией, чтобы мальчик услышал его. — Дядя, там такое, вам надо туда, вы же рыцарь? — мальчик, задыхаясь, показал в противоположную сторону и побежал, зазывая с собой.

Юноша быстро взял в руки весла и поспешил за мальчиком.

Подплывая и разглядывая, что же мальчик ему показывает, он замер, вцепившись в весла. Холодный ужас, острый и беззвучный, поднялся у него из живота к горлу.

Он молча причалил, не сводя глаз с того, что билось у берега. Мальчик стоял в стороне, пряча лицо в локте. Вода в заводи была темной и густой, как деготь, а тело, лишенное головы, казалось нелепой и чудовищной куклой, которую нечаянно уронили в воду.

Оно не уплывало, потому что запуталось в подводных корягах ивы, и каждое слабое движение прижимало его к скользким камням.

Юноша осторожно ступил в воду. Ледяная влага сразу насквозь пропитала штаны. Он наклонился, стараясь не думать, не осознавать. Руки сами нащупали под мышками мокрую холстину рубахи. Тело было тяжелым, безжизненным и в то же время жившим этой жуткой, остаточной судорогой.

Он рванул на себя, почувствовав, как что-то с хрустом высвобождается из ивовых пут. Труп поддался, и юноша, спотыкаясь, потащил его к берегу. На песке оно лежало уже неподвижно, лишь вода сочилась из рукавов и ворота, где должна была быть голова.

Он сел на землю, тяжело дыша. Теперь при дневном свете можно было разглядеть детали: стройное подтянутое тело, явно женское, руки, покрытые мелкими порезами и ссадинами, кожа на запястьях была испещрена царапинами, а вокруг одной лодыжки виднелся темный, почти черный синяк, по форме напоминавший отпечаток пальцев.

Одежда, когда-то, должно быть, практичная и прочная — песочного цвета штаны карго и плотная темная майка — теперь висела лохмотьями, обнажая татуировки на животе и ребрах. Руны и сложные геометрические узоры, нанесенные черными чернилами, защитные рисунки – указывали на ее причастность к магии крови.

Запах стоял тяжелый — смесь морской воды, гниющих водорослей, который еще не успел стать доминирующим. Тело пролежало здесь, судя по всему, не больше суток.

Ни оружия, ни следов сумки поблизости не обнаруживалось. — Дядденька, а где ее голова? — мальчик, все время стоявший сзади, уже рассматривал с интересом тело.

— Не знаю, отойди лучше, — солдат оттолкнул мальчика и понес тело в лодку.«Ладно уж, найду, пожалуй, голову, отвезу, да похороню, а если прикажут – сожгу. Но все равно везти, докладывать.»

Внезапно мальчик начал кричать и звать солдата куда-то вдаль: — Дядя, я нашел, быстрее сюда! — солдат увидел, с другой стороны заводи, между камнями, была она — голова.

Голова отдельно от тела дрейфовала у камней. Вода, окрашенная в ржавый цвет, нежно омывала бледную кожу, цепляя пряди светлых волос. Казалось, это не лицо, а небрежно покинутая маска из фарфора, чья странная, застывшая красота еще не успела понять ужаса своего положения.

Глаза были открыты, рот тоже. Взгляд, некогда живой и острый, теперь был устремлен в свинцовое небо, отражая в себе лишь тусклое, бледное сияние зари. В приоткрытых губах, будто в последний миг, замерло не слово, а легкий выдох – удивления, может быть, или тихого признания неотвратимого. Этот немой вопрос, застывший на лице, был страшнее любой гримасы ужаса.

Солдат, подойдя к голове, упал на колени. Сапоги грубо врезались в мокрую гальку, но он не чувствовал ни камней, ни пронизывающего холода, поднимавшегося от реки. Весь мир сузился до этого бледного овала, до знакомых черт, которые он видел всего несколько месяцев назад – смеющимися, озаренными огнем камина в замке Бала Весеннего Равноденствия.

Его собственное дыхание стало неровным, в ушах зазвенела тишина, в которой вдруг отчетливо прозвучал его собственный, сорвавшийся шепот:

— Анна Боже, что с вами сделали?

Голос его был чужим, хриплым от немого крика, так и не вырвавшегося наружу. Он протянул руки, но замер, боясь прикоснуться. Боясь осквернить это остаточное достоинство, эту жуткую святыню. Затем, сдавленно всхлипнув, он сдернул с себя плащ – тяжелую, пропахшую потом и дымом ткань. Действия его стали резкими, машинальными. Он бережно, с нежностью, которой не ждал от своих грубых, привыкших к смерти пальцев, обернул голову, скрывая от мира это леденящее душу зрелище. Сверток получился небольшим, ужасающе легким.

Забрав его, он поднялся, ощущая под коленками дрожь. Мальчик, тот самый, что привел его к реке, стоял в отдалении, прижавшись спиной к мокрому стволу ивы. Его огромные глаза, полные немого вопроса, солдат не мог вынести.

Кивком подозвав ребенка, он зашагал прочь от нависших над водой камней, от этого места, которое теперь навсегда стало проклятым.

Доставив мальчика до его дома, до низкой, покосившейся двери, солдат лишь сунул в руку ребенку медную монету, не слушая бормотания благодарности испуганной матери. Он не говорил ни слова. Все слова остались там, у реки, вытесненные тяжелым, холодным комом в горле. Развернувшись, он отправился мигом в замок.

Ноги сами несли его по знакомой дороге, выложенной булыжником. Плащ с его ношей он прижимал к груди, будто младенца, и с каждым шагом сверток, казалось, становился тяжелее, наполняясь не физической, а иной, невыносимой тяжестью.

В уме, опережая бег, уже мелькали лица: командира, капитана стражи, самого императора.

Что он скажет? Как произнесет это? Он видел перед собой длинные, слабо освещенные коридоры замка, стук своих сапог по каменным плитам, двери в покои капитана. Сейчас эта дверь казалась ему входом в иной мир, мир, где правда, которую он нес, разобьет тихое течение дней на «до» и «после».

Замок медленно вырастал впереди, его серые башни вонзались в низкое небо. Солдат, не сбавляя бега, проскакал подъемный мост, кивком ответив на привычное приветствие часового. Лицо часового было спокойным, обыденным. Он еще ничего не знал. Никто в этих стенах еще не знал. И от этой обыденности, от простого «доброго дня», нахлынула внезапная, дикая мысль – развернуться, бежать, унести этот страшный груз куда подальше и самому исчезнуть.

Но мысли, предатели, продолжали нести его вперед, во внутренний двор, к узкой дверце, ведущей в центральные залы. Он был всего лишь солдатом, одним из многих. И теперь он стал вестником. Вестником, несущим в своих руках не письмо, не донесение, а молчаливый, окончательный приговор чьей-то судьбе, выраженный в бледной, бездыханной плоти.

Он прибыл в тронный зал. Его шаги, глухо отдававшиеся под высокими сводами, были единственным звуком в этой давящей тишине. Часовые у колонн замерли, как изваяния, но их взгляды, тяжелые и настороженные, следили за каждым его движением. Он не стал ждать, пока его заметят.

Обратившись к старшему из стражников, охрипшим, не своим голосом произнес:

— Пошлите за императором. Немедленно.

В его тоне была такая неоспоримая, ледяная решимость, что стражник, не задавая вопросов, лишь резко кивнул и скрылся в боковом проходе.

Солдат остался один посреди пустынного пространства зала. Мраморный пол, отполированный до холодного блеска, отражал тусклый свет из высоких окон. Где-то впереди, на возвышении, стоял пустой трон — массивный, резной, символ власти, который сейчас казался бесконечно далеким от ужаса, принесенного с реки. Он опустился на одно колено, бережно поставив перед собой сверток. Пальцы, окоченевшие не столько от холода, сколько от внутренней дрожи, развернули грубую ткань плаща. На бледном мраморе, столь контрастном своей чистотой, открылось то, что он принес.

Голова Анны. Черты лица, знакомые и искаженные безжизненной бледностью, были теперь явлены в этой торжественной, жестокой обстановке. Он положил голову Анны, и тело, что удалось найти неподалеку, близко друг к другу, накрыв их краем того же плаща. Получилось подобие целого, жалкая попытка восстановить то, что было насильственно разорвано. Ткань скрыла страшную линию разделения, оставив на виду лишь бледное, словно восковое, лицо с закрытыми теперь веками и прядь светлых волос на камзоле. И ждал своего императора. Время в пустом зале растянулось, стало вязким и густым. Каждая секунда падала в тишину, словно камень в глубокий колодец. Он смотрел на свои руки, лежащие на коленях, на засохшие пятна у ногтей, которые уже не отличить от ржавчины или чего иного. Он не молился. Мысли его были пусты и тяжелы, как тот камень, что лежал у него в груди вместо сердца.

Наконец, в дальнем конце зала распахнулись высокие двери. Не для торжественного выхода, а быстро, почти тревожно. Появилась не процессия, а несколько фигур. Впереди шел император. Не в парадных одеждах, а в простом, темном камзоле, наброшенном на плечи поверх рубашки. Он шел быстро, без обычной, отмеренной величавости, его лицо было напряженным, брови сдвинуты. За ним, отставая на несколько шагов, следовали двое приближенных. Император пересек зал, его шаги, вначале быстрые, замедлились по мере приближения. Его взгляд скользнул по склонившемуся солдату, затем упал на то, что лежало перед ним, накрытое поношенным солдатским плащом. Он подошел вплотную и остановился. На его лице не было ни гнева, ни страха — лишь полное, абсолютное потрясение, за которым, как за тонким льдом, могла скопиться любая буря.

— Боги мои, что это такое, черт возьми?! — спросил император. Голос задрожал, увидев это.

Солдат поднял голову. Глаза его были сухи и горячи.

— Ваше величество, это Аннастасия Вассилевски, насколько я могу судить, найдена в реке, ниже по течению от мельницы.

Больше он не сказал ничего. Ни про подозрения, ни про мальчика. Факт, обнаженный и чудовищный, говорил сам за себя.

Император медленно, будто против своей воли, опустился на одно колено. Он не был теперь императором, склонившимся перед подданным. Это было иное движение — человека перед лицом неотвратимого. Долгим, пристальным взглядом он смотрел на бледное лицо, будто вчитываясь в молчаливый рассказ. Затем его рука, обычно подписывающая указы и дарящая милости, дрогнув, протянулась вперед. Он не коснулся кожи. Он лишь поправил край плаща, чуть точнее укрыв плечо, в жесте, полном странной, запоздалой нежности. Его пальцы на мгновение задержались в воздухе над знакомой прядью волос, но так и не опустились. Он не зарыдал. Не вскрикнул. Лишь резко, почти болезненно, сжал губы, и мускул на его скуле дрогнул. Весь ужас, вся боль, вся ярость мира в тот миг сошлись в этой сдержанности. Он поднялся с колена. Лицо его стало похоже на маску из того же холодного камня, что и пол вокруг. Но глаза, темные и глубокие, теперь горели каким-то новым, ледяным огнем.

— Кто? — спросил он, и это было уже не слово, а первый удар меча, обнаженного из ножен.

Вопрос повис в воздухе, обращенный ко всем и ни к кому, полный тихой, бездонной ярости, которая уже искала себе выход. Солдат молчал. Он сделал все, что мог. Он принес весть. Теперь эта весть перестала быть его ношей. Она стала достоянием тронного зала, проблемой короны, топливом для грядущего огня. Сзади, из-за плеча, один из приближенных отшатнулся.

— Как это возможно? Неужели Филипп? — это был Симона Раху. Он почувствовал, как его сердце пытается вырваться из груди, и стало тяжело дышать.

Он склонился над Анной, сев на колени, упал головой прямо в грязный плащ, покрывавший её тело.

— Ты что-то знаешь? Симона!? — Оббиус, стоявший рядом и видевший всё происходящее, начал злиться.

— Да, ваше величество, но — Симона чуть сдвинул край плаща, чтобы взглянуть на края раны, как внезапно тишина стала иной. Она не была пустотой, а густела, как патока, наполняясь едва уловимым гулом, исходящим от самого тела.

От части головы и части туловища, из ран, откуда ещё не текла кровь, пошли тонкие нити, пытающиеся найти друг друга. Они не были алыми. Скорее, тёмными, будто ртуть или жидкий обсидиан, и двигались не струйками, а с сознательным, почти разумным упрямством. Каждая нить пульсировала, ощупывала каменную плиту, тянулась к своей потерянной половине через крошечное, но непреодолимое пространство.

Голова, с бледным лицом, обращённым к пепельному своду замка, казалась островом, окружённым этими чёрными щупальцами. Тело лежало рядом, безглазое и чуждое, но от шеи и плеч тоже ответвлялись такие же тенистые ростки. Симона замер, не смея до конца обнажить взгляд. Воздух зарядился странной статической энергией, запах меди и влажного камня сменился запахом озона, как перед грозой, и чем-то горьким, напоминающим полынь.

Нити сближались. Они встречались на середине пути, не сливаясь сразу, а касаясь кончиками — и в месте касания вспыхивала крошечная искра холодного, алого света. Затем они сплетались, образуя мостик, хрупкий и дрожащий. По этому мостику что-то начало перетекать. Не кровь. Нечто более плотное, тенеподобное, сущностное. Разрез, разделивший плоть и дух, теперь пытались зашить силы, которым не должно было быть дела до законов плоти. Тело вздрогнуло — не судорогой, а глубоким, внутренним толчком, будто под ним пошевелилась земля. Пальцы руки сжались, царапнув камень. Веки на отсечённой голове дрогнули.

Симона отступил на шаг, и плащ снова упал, скрывая часть видения. Но он уже видел достаточно. Это было не колдовство в привычном ему понимании — не огонь и не крик, а тихое отрицание конца. Мостиков становилось больше. Они ткали между двумя частями паутину из теней и алых искр, сеть, стягивающую рану мира. Нити не исчезли, но их движение замедлилось, стало вялым. Искры гасли. Мостики провисали, будто теряя силу. То, что перетекало, теперь казалось тяжёлым и вязким, как смола. Неудавшаяся попытка. Пальцы тела разжались, затихли. Лицо на плитах снова стало просто лицом мёртвого.

— Тело пытается восстановиться! Оббиус, её можно спасти, посмотри сам, я такого ещё не видел раньше! — Симона, поправив плащ, скрывающий её тело, и почувствовав лёгкую дрожь в своих руках, резко повернулся, чтобы посмотреть в глаза своего императора.

— Тогда не будем терять времени! — Оббиус, скинув мантию, побежал к слугам, приказывая тотчас отправляться прямиком в общину, где обучалась Анна.

Община, где она обучалась познанию магии крови, была одной из трёх самых главных общин, столпов учения в те времена. Здесь Анна постигала не просто контроль над жидкостью тела, но связь с самой сутью живого, учась слышать песню крови в жилах всех тварей — от малой мыши до древнего дуба. Это была магия тонкая, требующая железной воли, ибо искушение взять больше дозволенного витало в каждом жесте. Маракая, община, которую возглавлял и основал великий Аракай, маг воды, располагалась в дельте великой реки, где рукава протоков образовывали лабиринт среди вечно цветущих лотосов. Аракай был не просто властителем стихии; он был её философом, видевшим в текучести воды мудрость, а в её неукротимой мощи — справедливый гнев. Под его руководством Анна училась гибкости ума и непоколебимости духа. Он показывал ей, как капля, точившая камень, и размывающая берега волна — суть одно начало. Его наставления были подобны чистым родникам: они очищали понимание магии крови, уча, что и она подчиняется тем же вечным циклам — рождению, движению, упадку и обновлению. В его взгляде, цвета глубинной озёрной глади, Анна находила спокойную твёрдость, ставшую для неё опорой.

Варанкая, вторая община, была детищем Варунаи, единственной женщины-волхва, мага земли. Это братство обитало в сердце древнего леса, где корни исполинских деревьев сплетались в подземные чертоги, а воздух был плотным от запаха мха и прелой листвы. Сила Варунаи была негромкой, но всеобъемлющей. Она учила своих учеников терпению и прочности, умению чувствовать пульс самой планеты под ногами. Магия земли здесь говорила о связи, о сети жизни, где каждый организм — лишь узел в великом полотне. Варуная наставляла, что магия крови, вышедшая из плоти, неотделима от этой сети. Её тихая, но неоспоримая власть над камнем и почвой дополняла бурную силу воды Аракая.

И третья, самая молодая, но очень сильная община, Заякала, основанная молодым магом воздуха Заяналом, парила высоко в горных ущельях, на утёсах, о которые разбивались облака. Заянал, дерзкий и пронзительный, как ветер с вершин, привнёс в учение дух свободы и перемен. Его магия была магией мысли, скорости, неосязаемого влияния. Он показал магам, что кровь — это не только влага, но и проводник жизненной силы, столь же летучей, как воздух. В его общине царил дух поиска и лёгкости, но за этой лёгкостью скрывалась смертоносная точность. Заякала, не отягощённая грузом тысячелетних традиций, как старшие общины, смело экспериментировал, и его стремительный взлёт всех одновременно восхищал и настораживал. Конечно, туда попадали не все, а только те, кто не мог разобраться в себе. Это были души, чья внутренняя природа не являла себя в ярких всполохах пламени или уверенном шелесте листвы. Их внутренний источник молчал, или же в нём звучал неясный хор слишком многих голосов сразу. Для таких горы Морелия становились не просто школой, а великим зеркалом, суровой и милосердной средой для самопознания.

Те, кто изначально понимал свою предрасположенность к магии, направлялись в Грандию и поступали в Башни в соответствии со своей стихией. Их путь был иным — прямым и признанным. Грандия, величественный город у подножья гор, был сердцем структурированного магического знания, его официальным ликом. Его Башни, вздымающиеся к небу монолиты из ослепительного белого камня и сияющего кварца, были видны за многие мили.

Восточная Башня, вечно окутанная маревым жаром; Северная Башня, с черепицей цвета морской глубины, с которой не иссякал поток чистой воды; Южная Башня, широкая и прочная, словно высеченная из цельной скалы; и Западная Башня, самая высокая и ажурная, где всегда пели ветра. Выбор был очевиден с первых пробуждённых способностей.

Между двумя этими путями — свободным поиском в горах Морелия и дисциплинированным обучением в Башнях Грандии — существовала тихая конкуренция и взаимное непонимание. Для выпускников Башен путь через все общины казался архаичным бродяжничеством, расточительством драгоценного времени.

И поскольку общины не имели ничего общего с императорами и не были связаны политикой, отправить Анну на их спасение было единственным вариантом сохранения её безопасности.

Тело Анны запеленали в широкую простыню, чтобы полет был удобен для всадника. Простыня, сотканная из лунного шелка, слабо мерцала на солнце. Она была единственное, что нашли за столь короткое время.

Лететь было решено Симона, он не мог допустить оплошности и теперь уже никому не хотел доверять её тело.

Он оседлал дракона, чья чешуя отливала бронзой на солнце, а крылья, казалось, могли затмить само небо. Симона аккуратно разместил тело Анны на спине существа, убедившись, что оно надежно закреплено. Мягкие ремни, сплетенные из кожи буйвола, еще раз подтверждали всю важность предстоящего путешествия.

С легким взмахом могучих крыльев дракон оторвался от земли. Ветер тут же подхватил их, унося прочь от суетного мира. Внизу оставались поля, леса и реки, сменявшиеся, словно страницы древней книги.

Симона, управляя мощным существом, чувствовал, как тяжесть возложенной на него миссии давит на плечи. Его совершенный план рухнул, Анна все же отдала свою жизнь за их дело. Конечно, он предполагал такой возможный исход, но она была сестра, сестра Филиппа. Неужели у него не осталось ничего святого в этой жизни?

Впереди замаячили очертания гор Морелии – величественные, окутанные дымкой.

Горы Морелии висели в воздухе, словно острова в безбрежном океане неба, держась на неведомой миру магии. Их вершины, укутанные в серебристые облака, пронзали синеву, напоминая клыки древних богов.

Попасть в этот затерянный мир можно было лишь двумя путями. Первый, самый очевидный, – на драконе. Эти могучие существа, чьи крылья рассекали небеса, были единственным средством передвижения, способным преодолеть гравитацию и мистические барьеры, окружавшие Морелию.

Второй путь был более прозаичным, но не менее рискованным. Если община давала согласие, она сбрасывала вниз, в первозданную пропасть, длинную деревянную лестницу. Каждый её пролет, грубо отесанный и крепко сколоченный, казался ступенькой в неизвестность.

Но лишь пройдя весь этот путь, карабкаясь вверх, среди свистящих ветров и зорких глаз стражей, можно было ступить на землю Морелии.

Симона, держа поводья дракона, приблизился к отвесной скале, где находился вход в общину. Глаза его были прикованы к неприступной стене, казавшейся глухой и безжизненной.

Однако, зная о магии, окутывающей это место, он не сомневался, что за ней скрывается нечто большее. Он был впервые в этом месте, в свое время его не приняла община Маракая, и по ту сторону он не был.

Когда дракон опустился на небольшой выступ, Симон спрыгнул на землю. Перед ним, казалось, была лишь голая скала, но где-то здесь, за пеленой невидимого покрова, таился путь. Он аккуратно спустил тело Анны с дракона и направился к проходу, средь лиан и камней.

Чтобы открыть проход, необходимо знать особые руны, которые снимают защитный покров на некоторое время, и гость может проходить. Он тщательно вывел на поверхности скалы, там, где, как ему подсказала интуиция, должна была быть скрытая отметина, сложный символ – руну "Врата".

Едва последний штрих был завершен, как воздух вокруг замерцал. Магия проявила себя, и перед Симоном открылся проход.

Скрытая магия отступила, открыв взору не просто проход, а настоящий портал. За ним виднелась широкая дельта реки, прорезавшая изумрудную долину, и устремленные к небу дома волхвов, чьи крыши были выложены речным камнем. Земля здесь казалась живой, дышащей, пропитанной тысячелетними знаниями.

И тут же выступил страж общины, вышедший из теней. Он действительно казался обычным стариком, но в его облике ощущалась жуткая аура силы, подобная тишине перед бурей. Морщины на его лице были глубоки, словно письмена древней книги, каждая из которых рассказывала свою историю. Глаза, однако, горели невероятной мощью, отражая в себе мудрость веков и знание тайн, непостижимых для простых смертных.

Он был облачен в простое серое платье, поверх которого ниспадала мантия того же оттенка, словно сотканная из тумана и теней. Одежда не сковывала движений, но придавала ему вид отшельника, погруженного в свои мысли и служения. В руках он держал посох, вырезанный из сердцевины древнего дерева, обвитый серебристыми рунами, которые, казалось, пульсировали собственным светом.

— Кто ты, гость? – голос старика был подобен шелесту листьев.

— Почтенный, прошу меня простить за столь внезапное беспокойство, – Симона встал на одно колено, преклоняя голову. — Я не ваш последователь, но она, – он указал на тело Анны, — она ваш ученик, личный ученик учителя Аранкая.

— Неужели это госпожа Вассилевски? Анна? – страж подошел к телу и скинул с лица простыню. — Боги мои, какое варварство! Проходи скорее! Учитель уже будет оповещен, за мной! – старик резким движением отвернулся и с невероятной для его возраста скоростью устремился внутрь прохода, зазывая за собой гостя.

Симона, поспешно перекинув тело Анны через плечо, с тревогой ощутил, как оно слегка сместилось. Голова, скрытая в простыне, неловко покачнулась, устремляясь к дальнему краю его плеча. Сердце сжалось от страха, но времени на поправку не было.

Забыв о своем страхе, он бросился за стражем. Проход, в который они вошли, мгновенно закрылся за ними, словно растворившись в стене.

Теперь они оказались в лабиринте троп, вьющихся между низкими, серыми домами, сложенными из грубого камня. Вокруг журчали небольшие ручейки; их воды, чистые и ледяные, отражали сдержанный свет, проникающий сквозь туман.

Тишина здесь была особенной, наполненной не звуками, а каким-то внутренним эхом.

Наконец, тропы привели их к просторной беседке. Она была длинной, с деревянными колоннами, поддерживающими крышу, но открытой со всех сторон.

Воздух здесь вибрировал, насыщенный незримой энергией. В центре беседки, на каменном возвышении, явно готовилась некая церемония.

Страж, бесшумно удалившись, вскоре вернулся. Он шел позади мужчины средних лет, чье лицо было лишено растительности и отличалось удивительным спокойствием.

В нем не было ни тени эмоций, лишь ровная гладь, словно отражающая нечто вечное и неизменное. Коротко стриженные волосы, светлого, почти белого оттенка, подчеркивали бледность его глаз, которые напоминали два серых кристалла, лишенных всякого тепла.

Мужчина подошел к Симоне, остановившись на небольшом расстоянии. Его взгляд, лишенный выражения, скользнул по гостю, затем задержался на теле Анны, покоившемся на его плече.