Осколки Жизни. Узы Крови

Воздух вокруг них казался наэлектризованным, готовым к тому, что должно было произойти.

Наконец, мужчина произнес, его голос был ровным, как и выражение его лица, лишенным каких-либо интонаций: — Покажи мне

Это было все, что он сказал. Симона, ощущая напряжение от происходящего, резко положил тело. Его руки тряслись. Он откинул простынь, и взору открылась эта ужасающая картина.

— С чего ты решил, что она всё ещё жива? Ты думаешь, мы боги? — мужчина подошёл ближе, вглядываясь в глаза головы.

— Почтенный, я знаю, я многое прошу, но поверьте, — он взял голову и положил вблизи тела, на расстоянии не больше одного пальца, — взгляните сами!

Внезапно, словно по какому-то приказу, тёмно-алые нити начали просачиваться из головы и тела. Их зеркальца двигались навстречу друг другу, танцуя между собой, изображая неведомые рисунки. Но достичь единения они не могли: тело слегка дрогнуло, словно ток прошёл от движения нитей.

— Не может быть! Это невозможно! Сколько дней она мертва? — страж склонился и дотронулся до нитей, и они от его прикосновения испарились. Лёгкий дымок поднялся в воздух от их последнего движения.

— Нечего обсуждать, несите в центр, — учитель Аранкая отвернулся и направился внутрь беседки, где сидели волхвы, не менее шести человек точно.

Симона занёс тело Анны и положил в центр беседки, немного поправив голову. Пальцы его, привычные к грубой работе, на этот момент были почти нежными, укладывая пряди волос так, чтобы они не падали на лицо.

Лицо было белым, как полотно простыни, в которой Анна покоилась. Глаза закрыты, но не в спокойствии сна, а в той окончательной неподвижности, что отменяет всякое движение. Волхвы, что сидели в беседке, начали обходить тело со всех сторон. Они двигались без спешки, тяжёлой, ритуальной поступью, замыкая круг и выдавливая из него Раху.

Первым сделал шаг пожилой мужчина. Борода его, седая и густая, лежала на груди неподвижно, как бы не желая участвовать в этом круговороте. Его ступни, обутые в простые кожаные башмаки, отпечатывались на мягком грунте беседки.

За ним, сохраняя дистанцию размеренного шага, двинулись другие — пять человек, каждый в одеждах разных оттенков: от темно-серого до пепельно-белого.

— Ты можешь идти, улетай. Дальше мы сделаем все возможное, — Аранкая повернулся к Раху и поклонился. — Благодарю, как только будут известны новости, мы пришлем голубя.

Симона сошел с беседки на черную гальку у ее основания. Камни хрустнули под подошвами его сапог, звук был сухим и одиноким. Он наблюдал за ними, видел, как волхвы, закончив очищение, снова сели вокруг тела и начали медленно двигаться из стороны в сторону. Их движения были едва уловимы — ритмичное покачивание корпусов вперед-назад, будто от дуновения ветра, которого не было. И из их грудей потекло напевание. Это были древние песнопения на неизвестном языке, том самом, что они называли языком Гохо. Звуки были низкими, горловыми, лишенными мелодии в привычном понимании. Они не столько пели, сколько издавали их — ровный, монотонный поток слогов, больше похожий на шум далекого водопада или скрип старых деревьев.

Сзади подошел тот самый старик, что его привел. Он кивнул в сторону прохода, и они начали удаляться от беседки. Они миновали первые дома общины. Дымок из труб, запах тушеной похлебки, голоса детей, замолкавших при их приближении. Взгляды, украдкой брошенные из-за ставней или из-за угла. Никто не вышел поприветствовать. Никто не задал вопросов. Они дошли до места, которое было проходом на ту сторону мира, к обычным людям. Старик своим посохом начертил руну, и внезапно камни начали расходиться в разные стороны, открывая путь домой. Дракон Симона, ждавший его все это время, успел уснуть прямо около прохода.

— Иди, — произнес старик. — Ты сделал достойное дело, привез Анну к нам. Да помолимся богам, чтобы они смогли её оживить.

— Помолимся, — Симон склонился. Ветер свистел в ушах, хлесткий и холодный, но не мог смыть липкое, тягучее чувство, что сковало грудь изнутри. Чешуя дракона была твердой под ладонями, каждый взмах крыльев отдавался в костях.

Симона смотрел вперед, на проносящиеся под брюхом дракона леса и холмы, но видел лишь ее лицо — спокойное, решительное в последний миг. Дом был еще далеко, а путь измерялся не милями, а терзающими душу вопросами.

Он винил себя. Не абстрактно — «могло бы быть иначе», а с конкретной, острой ясностью, которая впилась в сознание, как заноза. Где-то он не досмотрел. Где-то они с Анной, уверенные в своем плане, упустили одну деталь, один крошечный изъян в расчетах. Мелочь. Та самая мелочь, которой всегда пренебрегают в сказках и которую жизнь безжалостно использует как точку опоры, чтобы перевернуть все с ног на голову.

Она спасла его семью. Его жену, его нерожденного ребенка. Пожертвовала не просто жизнью — будущим. Всеми утрами, которые могла бы встретить, всеми дорогами, по которым не пройдет. Теперь он летел домой, к тем, кого она защитила, с этой невыносимой ношей — знанием, что его жизнь куплена ценою ее смерти.

Дракон, казалось, чувствовал тяжесть седока. Его полет был не стремительным броском, а мощным, почти усталым скольжением над долинами. Симона машинально отмечал ориентиры: изгиб реки, скалу, похожую на спящего великана, пожухлое осеннее поле. Скоро покажутся шпили замка.

«Надо прибыть к императору, объясниться, все рассказать и послать письмо Эмильде, сообщить, что мы нашли ее сестру».

Глава 10. Порог забвения

Симона вернулся в замок повелителя. Теперь ему предстояло объясниться перед своим старым другом, перед его императором.

Но как объяснить то, что произошло?

Как объяснить смерть Анны? Реально ли это вообще?

Он шел по коридору дворца Эллиоса, как только прилетел из общины. Мрамор под ногами, холодный и отполированный до зеркального блеска, отражал размытые силуэты высоких окон и его собственные, усталые шаги. Воздух здесь был иным — не лесным, напоенным влагой и запахом прелой хвои, а сухим, с тонкими нотами ладана, воска и едва уловимой, вечной пылью древности.

Стражники в златокованных кирасах, замершие у резных дверей, пропустили его молчаливым кивком. Они знали его в лицо. Длинный коридор, украшенный гобеленами с изображениями созидания миров, привел его к белым вратам тронного зала. Он сделал глубокий вдох, отодвинул тяжелое полотно — и обнаружил пустоту. Величественный зал встретил его безмолвием. Трон из цельного белого кремня стоял на возвышении, под куполом, расписанным звездными картами, но на нем никого не было. Лишь луч света, пробившийся сквозь высокий витраж, медленно полз по пустому сиденью, подчеркивая отсутствие. Симона замер, на мгновение сбитый с толку.

Затем его взгляд упал на полуоткрытую дверь в дальней стене, ведущую на западную веранду. Сквозь нее лился теплый, живой свет и доносился едва слышный шелест. Он подошел к арке. За ней открывался вид на бескрайние сады Эллиоса, спускающиеся террасами к самой кромке небес. И там, у каменной балюстрады, за небольшим столиком из светлого дерева, сидел император. Он был без регалий, в простом, но безупречно скроенном костюме из серого шелка. В одной руке он держал лист тонкой бумаги, в другой — фарфоровую чашку. Перед ним стоял медный чайник и стопка подобных писем.

Симона сделал шаг на веранду. Под ногой хрустнула мелкая галька покрытия. Император поднял глаза. Взгляд его был не пронзительным, как на официальных приемах, а рассеянным, все еще погруженным в строки, которые он только что читал.

— Симона, — произнес он, и голос его звучал тихо, почти обыденно, — ты вернулся. Как прошло?

— Ваше сиятельство, — Симона склонил голову, но не стал опускаться на колено.

Здесь, в этом неофициальном пространстве, это показалось бы фальшью. Император отложил письмо и жестом пригласил подойти ближе. Вблизи он выглядел усталым: легкие тени под глазами, чуть менее идеальная, чем на портретах, линия скул. Он наполнил вторую фарфоровую чашку и мягко подвинул ее к краю столика.

— Присаживайся, расскажи мне все, что знаешь сам, раз с самым страшным пока решили.

— Благодарю, — Симона взял чашку, ощутив тепло тонкого фарфора. Аромат горьковатого, травяного чая смешался с запахом нагретого камня и далеких цветущих деревьев.

— Все, что происходит сейчас, мы с вами понимаем, чьих рук дело, – Раху взглянул на императора, тот отложил бумаги и внимательно слушал, — Парга, он обезумел!

— Это я уже увидел сегодня, его безумство, – Оббиус кивнул.

— Верно, но это лишь малая часть случившегося. Началось все, как помните, на балу. Его тронули слова моего сына, – Симона кашлянул, – не просто тронули, а оскорбили настолько, что он отдал приказ

Он замолчал, глядя на бескрайние сады, где искусственные ручьи серебрились в свете заходящего солнца.

— Приказ, что изменил мое отношение к Филиппу и, впоследствии, к Анне. Мой повелитель, он приказал убить мою жену! Оббиус с ужасом взглянул на Симона. Вопрос повис в воздухе, холодный и острый, как лезвие.

— Как убить твою жену? Зульфию? — повторил он беззвучно, лишь губы шевельнулись.

Симона медленно кивнул, отведя взгляд.

— Мы с Анной мы всё продумали, — начал он снова, тише. — План не в том, чтобы убить. План — в том, чтобы заставить всех поверить, что убийство было невозможным, тем самым обманув Парга.

Оббиус молчал, чувствуя, как холодная тяжесть оседает у него в желудке.

— И как мы видим, ваш план не удался. Но почему ты не сказал мне? Зачем надо было всё решать одному, Симона?

Император был не на шутку удивлен, но больше расстроен от того, что его друг, верно служащий ему столько времени, решил обойти стороной его в столь сложный момент империи.

Ветер с садов донёс прохладу и аромат ночных цветов. Сумерки сгущались, окрашивая мраморные террасы в сизые тона.

— Останься до утра, — сказал император, и в его голосе впервые прозвучала не просьба, а мягкий приказ, — завтра на рассвете мы созовем узкий совет. Мне нужен будет твой голос, твои глаза, твои слова и присутствие.

Симона кивнул. Усталость, которую он принёс с собой, внезапно сменилась странной, тягучей ясностью

— Я бы хотел отправить весть в Парга, Эмильде, сообщить о нашей находке.

— Конечно, но не сегодня. Как только Анна очнётся, отправишь послание. — Оббиус вышел с веранды, оставив на столе кучу писем.

В то же время, среди древних камней, община волхвов вершила ритуал — столь же древний, как сами горы и народ, их населяющий. Анна, чьё израненное тело они силились вернуть к жизни, отдавалась процессу всей душой.

От отделённой головы к туловищу тянулись тонкие нити её бурой крови, сплетая хрупкий мост между разъединённым. Но её собственной маны уже не хватало. Тот магический взрыв иссушил почти все её силы, и теперь последняя надежда была лишь на волхвов.

Даже мудрецы общины Маракая, могучие и опытные, не могли справиться в одиночку — уж слишком велика была сила Анны, и слишком жадно тянула она из них живительные соки. Пришлось взывать о помощи к другим общинам. И они откликнулись на зов. Вскоре вокруг Анны собралась целая толпа: молчаливые фигуры, восседающие вокруг и вливавшие в неё единый поток жизненных сил, воскрешая и насыщая магией до самых краёв.

Оставался единственный путь — помочь ей воскресить саму себя. А для этого нужно было пробудить источник силы внутри её собственного, пока безмолвного, тела. Один за другим волхвы соединяли свои сознания, образуя единый мыслящий круг. Их воля, сплетённая в тугой клубок, проникла сквозь пелену боли и беспамятства, царившую в угасшем разуме Анны. Они искали ту самую искру, ту первозданную точку, откуда когда-то возгорелось её могущество. В глубинах её существа, под грудой обломков воспоминаний и шоком от смерти, ещё тлел слабый уголь – не магии, а самой сути «я». И тогда произошло едва уловимое, но ключевое изменение. Тончайший ручеёк энергии, робкий и прерывистый, пошёл не к Анне, а из неё. Он истёк из самой глубины её возрождающегося духа и побежал по тем самым кровавым нитям, что связывали голову с телом. Нити перестали быть пассивными проводниками чужой магии. Они натянулись, засветились изнутри тусклым, но неуклонным золотым светом. Бледная кожа на шее, у края ужасного разреза, задрожала и стала медленно, миллиметр за миллиметром, срастаться.

Осознав всю ситуацию, волхвы Маракая перенесли тело Анны в широкую пещеру, чтобы скрыть её от лишних глаз. Но всё же прошло больше двух суток. Волхвы сменялись из-за усталости и того, как она высасывала из них энергию жизни. Но она не просыпалась. Они решили сменить подход и начать работать по очереди. Надежда таяла на глазах, хотя проблески силы у неё появлялись, но волхвы не могли долго работать над ней. Воздух в пещере был густым от запаха целебных трав, воска и усталости. Свечи, чьи язычки пламени казались единственными живыми существами, кроме дежурных магов, отбрасывали дрожащие тени на бледное, словно изваянное из мрамора, лицо девушки. Руки волхвов, натруженные и покрытые старинными знаками, сменяли друг друга на её запястьях, лбу, над сердцем — везде, где пульсировали или, наоборот, замирали потоки внутренней энергии. Они шептали слова, которым были века, вливая в её тело тонкие нити своего мастерства. Но каждый раз, когда в глубине её сознания будто вспыхивала искра — слабый отклик, судорога ресниц или едва уловимый разлив тепла под кожей, — силы волхвов сталкивались с глухой, непроницаемой стеной.

Что-то удерживало Анну в глубине, куда не доставали ни зелья, ни заклинания. Усталость копилась в уголках их глаз, в замедленных движениях. Они отходили от тела, чтобы дать место следующему, и в их молчании читалось одно: они не находят ядра проблемы, а значит, не могут её решить. На третьи сутки всё изменилось. Срастание пошло нелинейно. Иногда ткань, подрастая, вдруг замирала или слегка отступала, будто Анна наощупь, в полной темноте, заново училась управлять плотью. Кровавые нити, исполнив свою роль проводников, одна за другой гасли и рассыпались в прах. На их месте оставался лишь бледный, почти незаметный шрам — не рубец, а тонкая алая линия.

Волхвы молча распустили круг. Их задача была завершена. Теперь они сидели поодаль, их лица были иссечены глубокой усталостью, но в глазах светилось тихое удовлетворение ремесленников, выполнивших тончайшую работу. Они не будили её. Процесс обретения целостности требовал внутренней тишины. Первым движением стал не вздох и не стон. Её правая рука, лежавшая ладонью вверх на холодном камне, медленно согнула пальцы, коснувшись подушечками шероховатой поверхности. Простой тактильный контакт с реальностью. Потом дрогнули веки. Под ними заметно было быстрое движение зрачков, будто она смотрела сон, или — что было вернее — впервые обозревала свои собственные, только что отстроенные внутренние чертоги.

Анна ещё не открыла глаза, но её грудь впервые за долгие часы совершила самостоятельный, глубокий и ровный вдох. Она дышала ровно, и с каждым вдохом, едва уловимая дрожь в воздухе, становилась плотнее и определённее.

Она уже не была разбитым сосудом — она медленно собиралась в новую форму. Она открыла глаза. Взгляд был мутным, не фокусировался на сводах пещеры. Он был обращён вовнутрь. В нём не было ни ужаса, ни боли, ни даже вопроса. Была лишь глубокая, бездонная ясность — та самая, что возникает после долгого ныряния, когда достигаешь поверхности.

Она помнила. Помнила всё.

Наконец, её зрачки отозвались на тусклый свет кристаллов. Не двигаясь, она смотрела в потолок пещеры, делая медленные вдохи и медленные выдохи.

— Зачем?.. — Медленно, с невероятным усилием, как бы преодолевая гравитацию целого мира, она повернула голову.

— Зачем?

Аранкая был в шоке от этого вопроса. Он застыл, ощущая, как простые слова врезаются в сознание холодным клинком.

«Что значит «зачем»? Зачем её воскресили? Она не хотела жить?»

Он не спрашивал «зачем». Это было самоочевидно. Это было необходимо, как воздух. Жизнь — абсолютная ценность, не так ли? Воскрешение — величайший дар, конечная победа над беспощадным хаосом небытия. Но теперь, услышав этот вопрос, он увидел всё под иным углом. Увидел не радость от возвращения, а её сожаление.

— Анна, мы не смеем знать, зачем. Мы лишь следовали зову твоего тела, зову твоей магии, — он преклонил колено и приблизился к её лицу. — Значит, твой путь не окончен на этой земле, госпожа.

Пока шёл ритуал, ей подготовили домик. Скромное убранство, но то, что нужно для восстановления. Женщины сами выбирали каждую вещь, руководствуясь памятью о её вкусах, во время её наставничества. Лёгкие льняные занавески, чтобы утренний свет был мягким. Простой деревянный стол у окна, откуда видна река. Полки пока пустовали — они боялись навязывать своё. Всё было продумано до мелочей, чтобы не напугать, чтобы создать ощущение тихого, безопасного пристанища. Там было всё для тела: целебные травы, мази, питательные бульоны в холодо́не, удобное кресло, плед из самой мягкой шерсти.

Но что они подготовили для её души? Для той частицы, которая, возможно, вкусила покоя и теперь была вырвана обратно в суетный мир боли, памяти и долга? Домик был оболочкой, красивой и заботливой, но пустой скорлупой.

— Аранкая, не обращай внимания, она должна прийти в себя, — один из жрецов ритуала успокоил старейшину.

Волхвы сделали всё возможное — ритуал был завершён. Гости из иных общин разошлись по своим дорогам. Саму же Анну на руках отнесли в дом, где ей предстояло прожить какое-то время и набраться сил. Её уложили на постель.

На следующее утро одна из женщин пришла проведать её, но Анна лежала недвижимо, будто каменная. Глаза её были открыты, но взгляд устремлён в потолочные балки, невидящий и пустой. Женщина, представившаяся Маиной, осторожно позвала её, дотронулась до плеча — та не дрогнула. Дыхание было ровным и медленным, как тихий ход далёких вод. Ни ответа, ни малейшего вздрагивания пальца. Казалось, душа Анны ушла вслед за волхвами по одной из тех дорог, а в доме осталось лишь тело — совершенный, пустой сосуд.

Дни потянулись, отмеченные лишь сменой света в окне и тихими шагами Маины, которая приносила еду, пыталась поить Анну бульоном с ложки. Приходил и старейшина общины, смотрел долго и молча, потом возлагал на её лоб тёплую ладонь. Он ничего не говорил, но в его глазах читалось понимание. Ритуал был не просто действием, а вратами, и иногда тот, кто прошёл через них, возвращается не сразу. Часть пути душа должна пройти в одиночестве.

Тело Анны постепенно слабело, хотя женщина старательно поддерживала его силы. Но была в этой неподвижности странная, хрупкая завершённость, как у зимнего дерева, сокрытого до весны. Иногда, глубокой ночью, её веки начинали мелко дрожать, будто под ними мелькали тени чужих снов или воспоминаний, не принадлежащих ей. Она не боролась и не звала. Она была в процессе, и этот процесс не терпел суеты.

— Ну как она, Маина? – одна из соседок, по имени Урула, часто наблюдала, как её подруга помогает Анне.

— Никак, Урула, – Маина шла снова к Анне с полным ведром воды, хотела напоить её. — Не хочет она возвращаться, не хочет — она вздохнула и села на большой камень у тропинки. — Не знаю, что же произошло у неё, кто её так но жизни в ней нет. Да, она жива, но лишь телом, душа её не хочет более жить с нами.

Урула понимала. Человеку после подобного случая очень тяжело прийти в себя, осознать снова ценность своей жизни, ведь однажды её уже забрали.

Шли дни, но Анна не делала попыток встать. Она только лежала в своём маленьком домике, где пыль на подоконнике складывалась в мягкие, пушистые холмики, а свет из окна медленно перетекал от утреннего серебра к дневному жёлтому топленому молоку, затем к вечерней сизой простуде. Изредка женщина заставала Анну не выспавшейся, с красными глазами, которые казались прозрачными, как два куска тонкого льда, сквозь которые виден тёмный, неподвижный омут внутри.

Дни были не отрезками времени, а состояниями воздуха. Утром воздух был плотным и влажным, им трудно было дышать, он застревал где-то в горле, не доходя до лёгких. После полудня он становился разреженным, пустым, и тогда казалось, что тело, не встречая сопротивления, могло бы раствориться в этой пустоте, улететь, как пыль. Вечером воздух сгущался снова, но теперь он был наполнен не влагой, а тенью. Он входил в комнату беззвучно, заполняя углы, под кровать, и тогда домик становился меньше, сжимался вокруг Анны, как скорлупа.

Сны не приходили. Вместо них были долгие промежутки небытия, когда сознание было просто открытым окном в тёмную, беззвёздную ночь. Или же внезапные, резкие вспышки памяти — не образы, а ощущения: холодная поверхность какой-то плиты под ладонью, запах мокрой шерсти, звук конкретного, давно забытого голоса, произносящего одно слово, которое она уже не могла понять.

Маина, которая приходила, иногда пыталась говорить. Говорила о погоде за окном, о том, что река внизу под холмом уже совсем очистилась ото льда и несёт ветки и прошлогодние листья. Анна слушала эти слова как шум — не как сообщение, а как природный звук, как стук дождевых капель по крыше. Они не складывались в смыслы, они просто были фоном, ещё одним элементом погоды.

Её тело постепенно становилось частью кровати, частью покрывала. Оно узнало каждую неровность матраса, каждый шов на ткани. Оно слилось с ними, и граница между кожей и простынкой исчезла. Движение было бы нарушением этого союза, разрушением нового, медленно возникшего порядка. Руки лежали вдоль тела, неподвижные, как два ручья, которые остановили своё течение и теперь просто обозначают на земле свои давние пути.

Иногда в красных глазах появлялась влага. Она не собиралась в слезы, не катилась. Она просто появлялась, делая лёд глаз ещё более прозрачным, ещё более хрупким, и затем медленно испарялась обратно внутрь, не оставляя следов на щеках.

Так шли дни. Они не складывались в недели. Они были отдельными островами в море без времени, каждый похожий на предыдущий, но не идентичный — отличающийся оттенком света, плотностью воздуха, количеством пыли на подоконнике и тем, каким именно воспоминанием - ощущением вспыхивала темнота в промежутках небытия.

В один из дней, когда вновь наступила весна и за окном растаяли сугробы, ее навестили. Это был мужчина в камзоле. Анна даже не взглянула на него. Ей было все равно. Она лишь уловила движение в дверном проеме — сгусток иного цвета, нарушающий привычную блеклую палитру стены, и услышала непривычно тяжелые, мужские шаги по скрипящей половице. Он зашел и сел на табуретку рядом с ее кроватью. Табуретка жалобно пискнула под его весом.

Теперь он был в поле ее зрения, если бы она захотела повернуть голову. Она не захотела.

Она продолжала смотреть в потолок, где трещина у края беленой балки за последние месяцы отдаленно стала походить на изгиб речного берега. В комнате на несколько минут воцарилась тишина, густая и напряженная. Это была не тишина покоя, а тишина ожидания, висевшая в сыроватом весеннем воздухе комнаты. Анна чувствовала его взгляд на себе — тяжелый, изучающий, настырный. Он не отводил его. Она слышала его дыхание — ровное, но громкое по сравнению с ее собственным, почти бесшумным существованием. Потом он кашлянул, сухо, словно очищая горло для речи. Звук был резким, как щелчок, и Анна непроизвольно прикрыла глаза на мгновение.

— Анна, — произнес он наконец. Голос был низким, знакомым, и в нем не было той приторной, осторожной мягкости, которую использовала женщина, приносившая хлеб. В нем была прямота, почти грубость.

— довольно лежать.

Она не ответила. Слова ударились о нее, как мелкие камешки, и отскочили, не оставив вмятины.

«Довольно». Какое странное слово. Оно подразумевало меру, конец чего-то. А в ее мире не было меры. Было только протяженность. Он помолчал, будто давая словам достичь ее. Потом заговорил снова, и теперь в его голосе прозвучала нежность, словно он пытался уговорить ее жить.

— Анна, я знаю, что произошло, и для меня это невероятная мерзость, — мужчина потер руками лицо. — Ваша казнь — это ужасно, но и мы не могли оставить вас погибнуть там, мы не смогли бы.

Он не знал, как подобрать слова, чтобы она снова решила жить.

— Весна пришла, реки оттаяли, — он начал говорить об обыденных вещах. — Нельзя столько лежать здесь, вы скоро превратитесь в пыль. Неужели все наши старания и ваши старания будут напрасны?

А ведь правда? Кто поставил эти рамки: можно/нельзя? Сколько она уже лежала? Около девяти месяцев прошло с ее казни, но желания встать в ее сердце не появилось.

— Ко мне прилетали Маркус и Лукас, они узнали, что вы живы, они хотят вас видеть, — мужчина пошел с козырей. — Но сюда им нельзя, они не посвящены этой общиной, к сожалению. Вам стоит хотя бы ради них встать, они все еще у вас есть они ждут вас.