Осколки Жизни. Узы Крови

— Ах, эта, — Филипп подошел. — Наглая и надменная. Сделай попроще лицо, девчонка, — он толкнул Эми, та, пошатнувшись, чуть не упала, но смогла удержаться на коленях. — Она сестра предательницы. Казнить их обеих, чтобы их кровь стерлась с нашего континента, чужачки!

Филипп оставил всех в зале, словно грозовая туча, предвещая бурю. Тяжесть его взгляда, казалось, давила на присутствующих, заставляя их потупить взор. Перед уходом он приказал готовить центральную площадь для казни. Слово это прозвучало как приговор, эхом отразившись в тишине опустевшего тронного зала.

Советники, их лица исказились от ужаса и сострадания, поспешили уйти. Они не могли, не смели смотреть на Эми и Анну, сжимавших кулаки в безмолвном отчаянии, их судьба, казалось, уже предрешена. Стража, безликая и бесстрастная, вывела всех остальных, оставляя в зале лишь печать неумолимой воли короля.

Эми и Анну бросили в темницу, каждую в свою, изолируя их друг от друга. Мрак обволакивал их, а холод камня проникал до костей. Но хуже холода были оковы.

Замки с обсидианом, тяжелые и безжалостные, так и остались на их руках, напоминая о несправедливости и приближающемся роковом часе.

В тот же день, в день принятия решения о казни, не теряя ни минуты, начались приготовления. Воздух столицы наполнился суетой и тревожным предвкушением. Со всех сторон в город везли массивные бревна, грубо отесанные, они складывались в будущий эшафот. Привозили и другие подручные материалы – веревки, факелы, бочки с горючим. На городских площадях, словно черные пауки, раскинулись веревки, готовясь к зловещей пляске.

Но девушки, заключенные в сырых подземельях, не знали ни о мрачных планах, ни о приготовленных для них орудиях смерти. Они сидели в своих темницах, разделенные каменными стенами и молчанием.

Горожане столицы, привыкшие к размеренной жизни, не могли понять, что же произошло. В воздухе витало напряжение, словно перед грозой, но причина его оставалась скрытой. И вот, когда тур, величественный и грозный, своим трубным гласом объявил о приговоре, вынесенном девушкам, город словно взорвался.

Слова глашатого, холодные и безжалостные, пронзили толпу. Кто-то, не в силах сдержать рыдания, залился горькими слезами, оплакивая несправедливость. Другие, охваченные яростью, кричали, требуя объяснений, их голоса сливались в разъяренный хор. Несколько самых отчаянных, не веря в услышанное, даже кинулись на солдат, пытаясь вырваться из кольца оцепления, но их тут же схватили, подавляя любое сопротивление.

Народ был единодушен в своем негодовании. Каждый, кто слышал приговор, был против. Они не могли смириться с тем, что произошло. В их сердцах затаилось глухое подозрение – их король, Филипп, тот, кто всегда был мудр и справедлив, обезумел.

Что могло заставить его вынести столь жестокий приговор двум невинным девушкам? Этот вопрос, как ядовитое жало, впивался в сердца горожан, заставляя их искать ответы, которые, казалось, были погребены вместе с последней надеждой.

Пленницы не знали, сколько дней прошло с тех пор, как их заточили. Время в этой сырой, холодной земле текло иначе, растворяясь в безликих сутках, наполненных лишь отголосками шагов стражи и скрипом ржавых цепей.

Анна, несмотря на ослабление сил, потихоньку пыталась восстановить свою манну – тонкую, едва уловимую нить, соединяющую её с миром и позволяющую черпать из него энергию. Но оковы с обсидианом, казалось, активно сопротивлялись этому процессу. Темницы, в которых они томились, источали гнетущую ауру, словно впитывая в себя все светлое и жизненное, иссушая даже саму надежду. Каждый вечер, когда последние лучи солнца, пробивавшиеся сквозь крошечные, забранные решётками окошки, угасали, Анна чувствовала, как ее силы уходят, как некогда могучий источник иссякает.

Наконец, за ними пришли. Тяжелые шаги застучали у самой двери, предвещая конец неизвестности. Два солдата, закованные в сталь, с серыми, непроницаемыми лицами, грубо распахнули дверь, выбивая из нее остатки вчерашней тишины. Они вывели их из тьмы темницы на улицу, и ослепительный свет полуденного солнца ударил в глаза, заставляя жмуриться. Воздух, наполненный запахами пыли, раскаленного камня и чего-то еще – живого, дышащего – казался нереальным после затхлого плена.

Их вели на главную площадь. Волокли, если быть точнее. Стражники не церемонились, их грубые руки сжимали плечи, толкая вперёд. Каждый шаг по раскаленным камням площади отдавался болью.

Вокруг стояла огромная, бесконечная толпа. Ее лица расплывались в нечёткие пятна, голоса сливались в единый гул, словно океан, ревущий у самых ушей. Казалось, вся жизнь города стекалась сюда, наблюдать за их унижением, за их казнью.

Девушек, ещё не успевших прийти в себя от внезапного света и шума, рывками подняли на ноги. Не давая ни секунды, чтобы осмотреться, чтобы осознать происходящее, их мгновенно разделили. Резкие, сильные руки оттянули Анну от Эми, оборвав последнюю ниточку зрительного контакта.

Анна едва могла различить силуэты людей, искаженные бликами слепящего солнца, отражающимися от каменных мостовых и белых стен зданий. Голова кружилась, мир вокруг превратился в хаотичное нагромождение красок и звуков.

Эми уже увели. Её потерянная, испуганная фигура мелькнула в толпе и исчезла, словно призрак. Анна осталась одна.

Внезапно, словно черная тень, прорезавшая ослепительный день, на помост вышел Филипп. На его лице играла самодовольная улыбка, глаза горели нездоровым блеском гордости и злорадства. Сегодняшний день был для него особенным – днём триумфа, днём, когда он наконец сможет насладиться зрелищем расправы над теми, кого считал предателями.

Он поднял руки, призывая к тишине, и толпа, до этого гудевшая, затихла, напряжённо вслушиваясь в слова своего правителя.

— Доброго дня, верные подданные! – пророкотал его голос, усиленный эхом площади, – сегодня мы собрались здесь, чтобы совершить великое правосудие! Мы видим, как зло пытается проникнуть в наши сердца, как предательство подрывает основы нашего мира. Но мы не позволим этому случиться! Предатели получат по заслугам своим, их деяния будут наказаны, а наша империя очистится от скверны!

Его слова потонули в неодобрительных криках толпы. Но Филипп их не слушал, он наслаждался этим моментом, ощущая власть, струящуюся от каждой души, обращённой к нему. Он зачерпнул ладонью воздух, словно собирая всю эту энергию, и затем, словно бросая вызов, властно махнул рукой в сторону.

Именно в этот момент Анна увидела, как Эми грубо начали привязывать к столбу. Её глаза, полные ужаса, встретились с взглядом Анны на долю секунды, прежде чем их снова разделила плотная стена любопытных тел. Сердце Анны сжалось от отчаяния.

— Ты будешь вторая, – Филипп обошёл её сзади и шептал на ухо своим мерзким голосом, – сначала ты увидишь, как она сгорит, потом я закончу и с тобой, девка, – он плюнул прямо под ноги Анны и ушёл ближе к костру.

Эми стояла у столба, её тонкая фигура казалась ещё более хрупкой на фоне грубой древесины. Внизу, у основания столба, была сложена копна сухого сена – предвестник скорого и мучительного конца. Она не произнесла ни слова. Ни мольбы, ни проклятия не слетело с её губ. Лишь тихое, глубокое дыхание нарушало звенящую тишину, обволакивающую её.

В её глазах, обращённых к небу, не было страха, но была печаль. Печаль о несбывшихся мечтах, о короткой жизни, оборванной так безжалостно. Она ждала, ожидая, когда пламя охватит подложенное сено, когда жар приблизит неизбежное.

В этот миг к ней подошел Филипп. Он возвышался над ней, словно надменный судья, готовый вынести свой вердикт. Его голос, властный и полный ярости, разнёсся над площадью, наполняя воздух грозными интонациями.

Он говорил о её предательстве, о её низости, о том, как она посмела встать против него, против своего императора, сговорившись со своей сестрой. Его слова были ядовитыми стрелами, призванными унизить и сломить её до того, как огонь сделает своё дело.

Закончив свою гневную речь, он взмахнул рукой, словно отдавая последний, решающий приказ. По его знаку двое слуг, державших факелы, ринулись вперёд, поджигая сухое сено у основания столба.

Языки пламени с шипением взметнулись вверх, окутывая Эми жарким, удушающим кольцом.

Анна смотрела, не в силах поверить в происходящее. Её собственная глупость, её попытка обмана, то, что должно было стать спасением, теперь отнимало единственное родное существо – её сестру. Это было немыслимо, чудовищно.

С криком, полным отчаяния и боли, Анна упала на колени. Слёзы хлынули из её глаз, обжигая щеки, смешиваясь с пылью и грязью площади. Её тело сотрясалось от невыносимого горя. Она видела, видела своими глазами, как пламя неумолимо пожирает Эми. Она слышала приглушённые крики, доносящиеся сквозь треск огня, видела, как извивается в агонии её сестра.

Эми умирала на глазах старшей сестры, той, что клялась защищать её всегда. Эти слова, эти обещания теперь казались насмешкой над самой жизнью, над самой смертью. Каждая новая вспышка огня, каждый новый крик Эми был ударом по сердцу Анны, разрывающим его на части.

Мир вокруг сузился до этого пылающего столба, до этой ужасающей картины, которая навсегда останется выжженной на её душе.

Анна не выдержала. Боль, ярость, отчаяние – всё это смешалось в ней, вырываясь наружу с неистовым криком. Поток её ауры, до этого сдерживаемый, теперь вырвался наружу с невероятной силой, словно разорвавшаяся темница.

Она выгнулась, почти падая, но выставляя себя навстречу своей магии. Вся площадь моментально окуталась плотной, алой дымкой. Это была не просто дымка, а концентрированная энергия, сила, что не могла быть обуздана. Сила обсидиана, которую Филипп использовал, чтобы подавить её, оказалась бессильна перед натиском её магии. Каменные оковы, сковывавшие её, лопнули с треском, рассыпавшись осколками.

Внезапно, когда она уже начала чувствовать подобие свободы, она ощутила резкий удар по голове. Мир померк, и она снова рухнула в темноту, на этот раз беззвучно.

— Приходи в себя, девка, – Филипп толкнул её ногой, и Анна начала приходить в себя.

Она очнулась, вновь стоя на коленях, но на этот раз под открытым небом, среди равнодушных лиц. Холодный камень давил снизу, и она почувствовала, как на её затылок, прижатый к земле, покоится что-то тяжёлое и холодное. Осознание пришло не сразу, лишь когда она услышала скрип кожи и лязг металла.

Перед ней, словно оживший кошмар, стоял Филипп. В его руке был клинок – широкий, тяжёлый, предназначенный не для боя, а для казни. Блеск стали отражал безжалостное солнце, и Анна почувствовала, как страх, до этого парализовавший её, снова начал сковывать тело. Он стоял рядом, его лицо искажено торжеством, готовый завершить начатое, стереть её с лица земли.

С последним вздохом, словно собрав всю оставшуюся волю, Анна подняла голову. Её взгляд устремился на клинок, затем метнулся к Филиппу. В её глазах не было мольбы, лишь тихое, горькое понимание. Вокруг, казалось, время замерло.

Толпа, ещё секунду назад ревевшая, теперь затихла, ожидая кровавого конца.

— Ой, ты очнулась, – он погладил её волосы клинком, – раз ты теперь видишь меня и видела конец своей сестры, – он указал острием на костёр, где ничего не осталось, только кучка пепла, оставшаяся от Эмильды.

Он продолжил:

— Тогда смотри дальше, – он приказал своим стражам, – переверните её лицом вверх, чтобы она видела, как я заношу клинок!

Стражи безмолвно выполнили его приказ. Теперь она лежала на спине, смотря в небо, где когда-то летала вместе со своей сестрой, где они дурачились, учились читать мысли друг друга, ругались и любили друг друга.

Она хотела закрыть глаза, не видеть, как он убивает её. Хотела погрузиться в спасительную темноту, чтобы не ощущать ужаса, не чувствовать предсмертной боли. Но потом, в последний миг, последнее воспоминание об Эми, о её стойкости, о её последнем взгляде заставило её передумать.

Нет. Она будет смотреть. Будет смотреть ему в глаза, прямо в эти полные злобы и триумфа глаза. Покажет ему, что его власть имеет пределы, что её нельзя сломить. Пусть видит, что даже перед лицом смерти она останется непокорённой. Эта мысль, словно холодный огонь, разожгла в ней новую силу.

Филипп подошёл вплотную, его тень накрыла её, став предвестником неминуемого. Он поднял клинок, тяжёлый, отполированный, чтобы одним ударом закончить эту казнь.

Анна видела стальное лезвие, отражавшее тусклый свет, видела, как оно заносится над её головой. Медленно, с наслаждением, он наносит удар.

Она видела, как лезвие скользит по её шее, ощущая лишь мгновенный, ослепительный холод. В последний миг, прежде чем мир окончательно померк, она увидела его улыбку – широкую, самодовольную, улыбку победителя.

Толпа, до этого наполненная негодованием, замерла в жутком молчании. Страх, холодный и липкий, сковал каждого, кто стоял на площади. Их великий генерал, символ их силы и безопасности, теперь должен был умереть.

Филипп, с триумфальной ухмылкой, занёс клинок во второй раз. Резкое движение, и голова Анны, окровавленная, с широко открытыми, остекленевшими глазами, покатилась по ступеням, вниз, прямо к ногам ошеломлённых горожан.

В тот же миг тишину разорвали пронзительные визги. Женщины, увидев отрубленную голову, закричали в ужасе и бросились врассыпную, толкаясь и спотыкаясь в паническом бегстве. Мужчины, хоть и сдерживались, отшатывались назад, не в силах отвести взгляд от жуткого зрелища.

Голова, сохранившее выражение лица, с открытыми глазами, лежала на раскалённой площади. Она смотрела прямо в душу каждого, кто осмеливался взглянуть на неё, неся в себе эхо боли и несправедливости, осуждение для тех, кто позволил этому случиться. Она лежала отдельно от тела – немой свидетель чудовищного предательства.

Филипп, словно дикий зверь, наслаждался произведённым эффектом. Его взгляд, полный безумия и триумфа, обвёл дрожащую толпу. Ещё мгновение назад они ненавидели его, а теперь, увидев его истинное лицо, боялись. Это было то, чего он жаждал – абсолютная власть, страх, который станет его верным спутником. Он поднял окровавленный клинок, закинув его за голову, словно трофей.

Но среди всеобщего ужаса, где-то в глубине площади, послышался другой звук – тихий, но настойчивый. Это был голос, который не подавлялся общим страхом. Пение. Медленно, словно пробуждаясь от кошмара, люди начали прислушиваться. Песня была печальной, но в ней звучала сила, пробивающаяся сквозь отчаяние. Она говорила о потерянной надежде, о сломленной храбрости, но также о том, что даже в самые тёмные времена остаётся искра непокорности.

Пение становилось громче. Несколько человек, сначала робко, потом всё увереннее, присоединились к голосу. Их взгляды, ещё недавно полные ужаса, теперь обратились к Филиппу с новой решимостью. Это был не бунт, не восстание, а тихое, но мощное проявление сопротивления. Они не могли сражаться с ним оружием, но они могли отказать ему в его главном желании – в абсолютном страхе.

Филипп почувствовал, как его триумф ускользает. Страх, который он так ценил, начал таять под напором этих голосов. Он мог убивать тела, но не мог убить дух. Голова Анны, всё ещё лежавшая на ступенях, казалось, тоже смотрела не на Филиппа, а на поющих. В её безжизненных глазах теперь отражалось не только боль, но и зарождающаяся надежда.

Пение не прекращалось. Наоборот, оно стало гимном, объединяющим тех, кто отказался сдаться страху. Площадь, ещё недавно наполненная ужасом, теперь звучала голосами тех, кто выбрал другую участь.

— Уберите тело! Бросьте в реку, пусть утекает из моей империи!– он бросил клинок и быстро убежал, оставляя сзади горожан, что не переставали петь, петь гимн скорби по их Анне.

Стражи забрали тело генерала и голову, не соединяя. Так и бросили в реку Ларагу, в студеную, тёмную воду, что не прощала ошибок и не хранила тайн. Холод мгновенно сковал её, унося вниз, в безмолвное царство речного дна, где она, словно забытая игрушка, должна была покоиться вечно.

Река, испокон веков служившая границей и хранителем, теперь стала свидетелем чудовищного преступления. Вода, такая же равнодушная к жизни, как и те, кто совершил это зверство, приняла жертву без тени сожаления. Течение, словно невидимый палач, играло с её останками, перемещая их, чтобы затем вновь собрать в причудливые, пугающие композиции. Каждая волна, каждый всплеск словно шептали о невыносимой боли, о жестокости, что омрачила этот мир.

Глава 9. Жатва скверны

— Ларри, глянь, что там такое? — мужчина сидел в лодке и указывал пальцем на рыбу, что плыла вверх брюхом. Он взглянул вперед по течению воды и ужаснулся.

— Что это, чёрт возьми, Гарри?! – его друг снял шапку и встал в лодке, пытаясь разглядеть вдали начало, откуда плыла тухлая рыба в реке Ларага.

Река, некогда рыбное место с чистейшей прозрачной водой, где песок был виден на любой глубине, внезапно стала черного цвета. Темная, грязная вода скрывала в себе гибель некогда кипящей жизни.

Река превратилась в болото. Рыбы, еще недавно грациозно скользящие в прозрачных водах, теперь беспомощно плавали брюхом кверху, испуская последние пузырьки воздуха из своих безжизненных тел. Этот мутный, зловонный покров стал их могилой. Лягушки, эти вечные обитатели речных заводей, первыми почувствовали приближение катастрофы. Словно почуяв тошнотворный запах, исходящий от умирающей воды, они в панике искали спасения. Их прыжки становились все отчаяннее, пока они наконец не выбрались на спасительный берег местного, пусть и не такого чистого, но все же более пригодного для жизни болота. Там, подальше от черного зеркала смерти, воздух казался им чище, а надежда на выживание – реальнее.

У рыбаков пропал улов, продажа встала, больше нечего было есть. Рыбная деревня близ реки Ларага, Минорга, страдала больше всех. Некогда оживленное место, наполненное звонкими голосами, смехом и запахом свежей рыбы, теперь погрузилось в тишину и уныние. Сети оставались пустыми, лодки стояли у причалов, а на лицах людей читалась всепоглощающая тревога. Старики, мудрые и опытные, заволновались, ведь на Лараге всегда водилось столько рыбы, что ее ловили не только для себя, но и для продажи соседним деревням. Они говорили о том, что река всегда была щедрой, но никогда не видела такого бедствия. Поговаривали о проклятии, о гневе духов воды, но никто не мог понять истинную причину происходящего. Староста, с тревогой глядя на черную пелену, окутавшую реку, тешил себя надеждой, что на следующий день эта грязь, словно злой дух, устремится дальше по течению, оставив его деревню в покое.

К концу второго дня, когда солнце уже клонилось к закату, рыбаки возвращались на берег. Их сети были пусты, а те немногие рыбины, что им удалось выловить, были мертвы, плавая брюхом кверху. От рыбаков и их одежды исходил пронзительный, тошнотворный запах тухлятины, смешиваясь с горечью их поражения. Эта вонь стала олицетворением их безысходности, напоминанием о том, что река, их кормилица, превратилась в источник смерти. Напряжение в деревне нарастало. Молчаливые взгляды, полные страха и отчаяния, сменялись перешептываниями. Когда последний рыбак вернулся ни с чем, староста понял, что больше ждать нельзя. Тишина, царившая в деревне, казалась оглушительной. Она была наполнена невысказанными страхами и общими бедами.

Решение было принято единогласно: необходимо было собрать совет деревни. Это было не просто собрание, а акт отчаяния, попытка найти выход из надвигающейся катастрофы. В этот вечер, когда последние лучи солнца скрылись за горизонтом, жители рыбной деревни собрались у дома старосты, их лица были освещены тусклым светом масляных ламп, а в глазах читались надежда и страх перед неизвестностью.

В низкой, закопченной избе старосты было тесно и душно. Воздух, густой от запаха немытых тел, рыбьего жира и страха, казался осязаемым. Староста, стоя у печи, обвел взглядом собравшихся: заскорузлые, обветренные лица рыбаков, испуганные глаза женщин, притихших в углу с детьми. Он начал говорить просто и тяжело, без прикрас, отчеканивая каждое слово: река мертва. Кормилица отравилась. Завтра сети будут такими же пустыми. Послезавтра – тоже. Вопрос один: что делать, чтобы не сгинуть всем подряд. Тишину первым нарушил Арон, самый крепкий и молчаливый из рыбаков. Он предложил идти вверх по течению, найти виновника этой черной пакости и потребовать ответа. Голоса загудели, одни – в поддержку, другие – в страхе.

Жена Арона, Матэна, вскочила с лавки:

— А пока вы ходить будете, чем дети кормиться станут? Земля здесь скудная, неурожайная. Одной картошкой не протянем.

Тогда слово взял старый Гесим, чей век был пройден на воде. Глаза его, мутные от бельма, видели то, что другим было не разглядеть. Он сказал, что река не умрет насовсем, если дать ей время. Что нужно переждать, искать временные промыслы: собирать лесные ягоды и грибы, ставить силки на зайца, копать червей для продажи рыбакам из дальних, чистых озер. Его речь была тихой, но в ней звучала упрямая мудрость выживания.

Однако его же собственный сын, молодой отец двоих детей, с горечью возразил:

— Ждать, пока ягоды поспеют? Мы до той поры с костями сгорим от голода. Спор затягивался, кружась по одному и тому же горькому кругу, пока не встала Аксинья, вдова, державшаяся на своем хозяйстве одной силой воли. Она предложила – ехать к императору и донести о проблеме деревни, а там и всей столицы, ведь их рыбу брали вплоть до кухни государя. Эта мысль, прозвучавшая тихо, но твердо, повисла в воздухе, как неразрешенный вопрос. Смехотворная и невероятная по своей дерзости, она одновременно была единственно логичной. Если яд проник в самую вершину, то только там можно найти противоядие. Они решили собрать улики, как колосья после жатвы — тщательно и без шума. И вот, когда холодный рассвет еще не прорезал туман над рекой, они покидали деревню. Не с пустыми руками, а с тяжелой, запаянной банкой с той самой рыбой и камнем в сердце. Они ехали с просьбой.

Аксинья вместе со старостой и тухлой рыбой прибыла к императору Эллиосу. Вдова ступила вперед, чувствуя, как тяжелый запах тухлой рыбы, исходивший от принесенного старостой свертка, медленно расползается по благоуханному залу. Она не опустила глаз перед императором, хотя ее грубая одежда резко контрастировала с парчой и мрамором. Староста, мелко дрожа, начал что-то бормотать о тяжести податей и неурожае, но его слова терялись под высокими сводами. Император Эллиоса поднял руку, и бормотание смолкло. Его взгляд, усталый и проницательный, был устремлен на Аксинью. Он видел не просто женщину из дальнего селенья, а упрямую решимость в ее скулах и немую ярость в сцепленных пальцах.

— Говори ты, – произнес он тихо, и его голос, негромкий, заполнил всю тишину зала, — рыба эта. Объясни. Аксинья кивнула. Она развязала вонючий узел и вытащила не просто рыбу, а огромного, скользкого осетра, глаза которого были мутными, а брюхо вздутым.

— Это — наша река, ваше величество, — голос ее был хриплым, но четким, — рыба дохнет. Люди дохнут. Мы привезли тебе эту рыбу. Последнюю, что смогли выловить.

Придворные ахнули, один из сановников сделал шаг вперед, чтобы увести наглую крестьянку, но император вновь остановил его жестом. Он медленно поднялся с трона и спустился по ступеням. Запах ударил в него, но он не отшатнулся от запаха. Он стоял теперь на одном уровне с Аксиньей, и этот простой факт казался самым невероятным событием в зале.

Его глаза изучали рыбу, затем – её затвердевшие от работы руки, и только потом – взволнованные лица придворных.

— Ты говоришь о рыбной заводи в Минорга? – сказал он, обращаясь к Аксинье так, будто сановников здесь не существовало, — Именно так?

— Так, ваше величество. Река превратилась в стоячую яму. Мы решили лично сообщить об этом. Император медленно повернулся к старосте. Староста, не выдержав взгляда, рухнул на колени.

— И ты подтверждаешь это? — голос императора оставался тихим, но теперь в нем слышался холод. Староста лишь бился головой о мраморный пол, не способный вымолвить слово. Это было ответом.

Император вернулся к трону, но не сел. Он оперся рукой на белого голубя, украшавшего сиденье, и обвел взглядом зал.

— Вы все слышали. Ждать нет времени, от этой рыбы зависит наше питание и наша экономика! — император повернулся в сторону своей стражи. — Луврей, друг мой, приказываю отправиться и решить эту проблему тебе.

Юноша в доспехах подошел к императору и поклонился ему.

— Да, господин, будет выполнено.

Он собрался в тот же день и на коне достиг деревни рыбаков. Там ему дали лодку, и он отправился вдоль реки, исследуя каждый уголок.

Лодка была узкая и неустойчивая, но он быстро привык к ее движению. Река в этом месте была тихой, с темной водой, отражающей высокие сосны. Он внимательно смотрел на берега, ища любые признаки того, что ему было нужно.