Осколки Жизни. Узы Крови

— Кто здесь? — Зульфия встала с кровати, пытаясь выглядеть испуганной.

Анна дала сигнал солдатам, чтобы те не двигались, и решила разобраться с женщиной сама. Парни, будто приросшие к полу, все так же стояли в тени комнаты, лишь едва заметно кивнув в знак повиновения. Их молчаливое согласие было красноречивее любых слов; они доверяли Анне, знали, что её решения нельзя оспаривать. Анна, собрав всю свою решимость, слегка вышла из тени, демонстрируя свое присутствие. Её силуэт, окутанный неопределенностью полумрака, казался одновременно хрупким и угрожающим. Она сделала шаг вперед, и каждый миллиметр её движения был выверен.

Свет, падавший из окна, лишь подчеркнул её решительный взгляд, который теперь был направлен на женщину, стоящую напротив. Женщина, до этого момента казавшаяся спокойной, невольно вздрогнула, почувствовав на себе пристальный взгляд Анны. В воздухе повисло напряжение, густое и почти осязаемое. Казалось, само время замедлило свой ход, ожидая, что же предпримет Анна.

— Госпожа, рада вас видеть! — Вассилевски раскинула руки и присела в легком реверансе. — Я пришла навестить вас.

Зульфия старалась придерживаться плана, чтобы ненароком не выдать их сговор.

— Зачем ты прибыла, Анна, столь поздно ночью? Что-то произошло? — Зульфия встала и сделала шаг вперед, в сторону девушки.

— Нет, что вы, госпожа, я лишь хочу немного прояснить ситуацию, — Анна сделала ответный шаг вперед.

— Знаете, моё положение, будучи генералом армии и ближайшим советником императора Парга, очень пошатнулось, особенно после того прилюдного унижения моего брата, моего императора! — Анна слегка двигалась к центру комнаты, открывая себя сзади и по бокам для нападения Симона.

— Анна, вы о той ситуации на балу, — Зульфия театрально вскинула руки, прижимая их ко рту. — Мы всем нашим домом просим за это прощения у вас и у вашего брата! У моего сына не было желания оскорбить императора Парга! Прошу прощения от его имени, —Зульфия слегка наклонилась, насколько позволяло её положение.

— Мне не нужны ваши извинения, мне нужна месть! — Анна резко бросилась в сторону Зульфии.

В этот момент сзади послышались хрипы солдат. Стража, охранявшая покои, ворвалась в комнату, скрутила их. Поверженные, они застыли на коленях, с трудом переводя дыхание. Анна не успела обернуться. Еще не осознав, что происходит, она почувствовала резкий удар по голове, затем – болезненный толчок под дых. Воздух вышибло из лёгких, и она, согнувшись пополам, упала на колени, инстинктивно обнимая живот. Не успела она прийти в себя от первой волны боли, как новый удар – наотмашь по лицу – отбросил её назад. Голова запрокинулась, перед глазами замелькали звезды, а мир на мгновение погрузился в гулкое эхо.

Анна стояла на коленях, крепко обнимая живот руками. Кровь, еще теплая и густая, стекала из носа, оставляя жгучий след на потрескавшихся губах. Каждый вдох давался с трудом, легкие горели, а мир вокруг расплывался в туманной дымке. Она пыталась собрать волю в кулак, но тело отказывалось подчиняться, скованное болью.

Внезапно её руки заломили назад с такой силой, что она вскрикнула. Жесткие ремни впились в запястья, надежно фиксируя их. И тут Анна ощутила нечто новое – тяжелое, давящее давление, словно невидимая цепь сжимала её голову и душу.

Они были в браслетах с обсидианом. Осознание этой детали пронзило её, как ледяной клинок. Обсидиан —камень, способный поглощать и блокировать магическую энергию. Она попыталась почувствовать свою силу, призвать даже крошечную искру, но всё было тщетно. Её магия, её единственное оружие, её суть — была заперта, подавлена.

Анна поняла, что оказалась в ловушке, полностью ощущая свою беззащитность. Эти юноши, что стояли навытяжку, словно солдаты армии, докажут её правоту.

— Ты думала, сможешь напасть, девчонка?! — Симона, что надел на неё кандалы, плюнул перед ней и толкнул Анну. Та упала на бок, прижимаясь щекой к холодному полу. — Вырубите этих двоих и выбросьте подальше от ворот этого замка, пусть их съедят волки, этих нелюдей!

Солдаты стражи, подчиняясь бесстрастным командам, приступили к зачистке. Каждый из парней, что стояли в тени, получил сокрушительный удар по голове. Их тела, обессиленные, повалились на пол, словно мешки с песком, и сознание их померкло в одночасье. Тишину комнаты нарушало лишь глухое эхо ударов и тяжелое дыхание стражников.

Зульфия, наблюдая за происходящим, слилась с лунным светом и, медленно подойдя к Анне, чьё тело всё ещё было скрючено на полу, погладила её по щеке, шепча извинения. В её глазах читалось смирение и горечь. Затем, повернувшись к своему мужу, она кивнула и направилась к выходу.

Симона, не задавая вопросов, поднял свое оружие.

Последнее, что ощутила Анна, — это холодный, металлический привкус страха, смешанный со всепоглощающей тьмой. Удар пришелся точно в цель, и мир снова погрузился в небытие, на этот раз, казалось, навсегда. Комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь редкими, приглушенными звуками шагов стражников, обходивших поверженных.

Её выбросили за ворота, на холодную, влажную землю. Тело, избитое и истерзанное, забилось о кочки, оставляя её лежать на поляне, усыпанной мягким, прохладным мхом. Каждый вдох был мучителен, каждый мускул тела кричал от боли.

Солдаты лежали чуть поодаль, раскинув руки в неестественных позах. Их лица, бледные и неподвижные, казались высеченными из камня. На первый взгляд, они не подавали признаков жизни: их грудь не вздымалась, из уст не вырывалось ни звука.

Она лежала, ощущая, как по телу разливается волна боли, пронзительной и обжигающей. К этому физическому страданию примешивалось острое, разъедающее чувство стыда. Стыда за свою слабость, за то, что позволила себе оказаться в таком положении, за то, что стала добычей.

Но сквозь пелену боли и унижения пробивалось иное, неожиданное чувство – торжество. План, тщательно разработанный, рискованный, но все же выстроенный ею, оказался успешным. Они достигли цели, хоть и ценой её репутации и достоинства.

— Эх, моя госпожа, как же так, вас так сильно потрепало, — внезапно она услышала писклявый, незнакомый голос прямо над ухом. — Я вас отвезу домой, милочка. — Мгновение — и она оказалась на плечах у этого человека.

Мужчина, чье лицо утопало в тени, резким движением обнажил клинок. Холодный блеск стали на мгновение озарил поляну, прежде чем вонзиться в тело ближайшего солдата. Затем еще один, и еще. Звуки были короткими, заглушаемые лишь учащенным дыханием нападавшего и предсмертными хрипами его жертв.

Анна, парализованная болью, видела всё как в тумане.

Глава 8. Слепой свет залы

Дальше события развивались стремительно, словно в лихорадочном сне. Она почувствовала, как её подхватили руки, как невесомо тело взмыло в воздух. Огромные крылья затрепетали над головой, рассекая холодный воздух, и земля стремительно удалялась. Ощущение полета на спине дракона, несущего её сквозь ночную мглу, — чужого дракона.

Приземление было столь же стремительным, сколь и полет. Её почти волоком доставили к назначенному месту. Анна видела, как к ней спешат лекари их башни, с суетой готовясь оказать помощь. Но их оттеснили. Суровые лица стражей, облачённых в тёмные доспехи, преградили им путь. Лекарям не дали дотронуться до неё.

Последнее, что Анна помнила отчётливо, — это как её, совершенно обессиленную, стражи схватили за руки. Её волокли по каменным плитам, вниз, в сырую, промозглую темноту. Дверь с грохотом захлопнулась над головой, отрезав последние лучи света. Она оказалась в полной темноте, в тесной, без окон и света яме, где единственным её спутником оставался запах плесени и отчаяние.

Её тело было избито, каждый мускул пульсировал от боли. Тяжёлые оковы на запястьях, тугие и беспощадные, не давали ей даже возможности прийти в себя, они подавляли любые её желания использовать магию. Всю ночь, а может, и несколько ночей, слились в одно бесконечное, тягучее полотно хаоса. Сон не приносил облегчения, лишь погружал в кошмарные видения, где реальность и вымысел переплетались в непроглядный клубок.

В голове царило полное забвение, мысли путались, теряя свою форму и смысл. Было ли это сон, или её разум медленно угасал под тяжестью обсидиана? Время потеряло всякое значение. Её не кормили. Никто не приходил. Тишина, нарушаемая лишь собственным учащённым дыханием и отдалённым эхом шагов где-то снаружи, стала её единственным спутником. Несмотря на гнетущую пустоту и физические страдания, она смутно ощущала, как дни стремительно летят.

Внезапно, сквозь толщу тьмы, пробился свет. Редкий, слабый, но неоспоримый. Анна замерла, пытаясь понять, что это – новый обман или истинное спасение. Вскоре послышались шаги, приближающиеся к её темнице. Грубые руки схватили её, выдирая из сырой земли, и снова потащили. Но на этот раз коридор был иным – светлым, выбеленным, словно ведущим из иной реальности. Мучительно медленно, но неуклонно, она двигалась по этому свету, который становился всё ярче, пока, наконец, не вывел её в главное помещение замка.

Зала была огромной, сияющей величием. В центре, на возвышении, восседал он, Филипп. Его взгляд, прямой и пронзительный, казалось, видел её насквозь. А вокруг него, полукругом, стояли её люди. Её верные воины, еёсоветники, те, кто ещё недавно боролся вместе с ней. Стояли Эми, Маркус и Лукас. Они все были в той толпе. Они смотрели на неё с тревогой, с надеждой, с немым вопросом в глазах.

Эми, вне себя от отчаяния, ринулась к Анне, но Маркус, крепко обняв её, не дал ей сделать и шага. Его успокаивающие слова, тихий, но твёрдый голос, позволили Эми немного прийти в себя, хотя слёзы по-прежнему текли по её щекам. Лукас, не обращая внимания на собравшуюся толпу, медленно приближался к Анне. Он обходил людей, его взгляд был прикован к ней, словно в зале существовала только она. Каждый его шаг был выверен, наполнен скрытым напряжением.

Анна, всё ещё на коленях, чувствовала, как свет ослепляет её. Белый, яркий свет главного зала казался невыносимым после долгих ночей в непроглядной тьме ямы. Она щурилась, пытаясь различить лица, пытаясь понять, что происходит.

Вот он, Лукас, подошёл совсем близко. Теперь она могла видеть его взгляд – глубокий, словно бездна, в котором смешались боль, гнев и что-то ещё, не поддающееся расшифровке. Она видела, как Эми, стоящая рядом с Маркусом, не перестаёт плакать, её плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. А там, вдалеке, на троне выше всех, сидел Филипп. Его поза была вызывающе горделивой, а взгляд, направленный на Анну, был наполнен презрением.

Рядом с Императором стоял мужчина, чьё лицо было скрыто в тени глубокого капюшона. Он изредка шептал что-то на ухо своему господину, его голос звучал как тихий шелест сухих листьев. Император, выслушивая его, едва заметно кивал, его взгляд оставался уверенным и спокойным, словно он уже принял решение, прежде чем услышал совет.

Лукас остановился в нескольких шагах от Анны. Его глаза, полные сложной гаммы чувств, встретились с её. В них читалась невысказанная боль, гнев, который он старательно подавлял, и, возможно, проблеск надежды. Он видел её состояние – избитую, скованную, но не сломленную. Это противоречие, эта тихая стойкость в её глазах, казалось, вызывали у него противоречивые эмоции.

Эми, чьи рыдания стали чуть тише, наблюдала за этой сценой с замиранием сердца. Каждый взгляд, брошенный Лукасом на Анну, отзывался в ней новой волной страха и сострадания. Она видела, как Филип, сидящий в стороне, искоса смотрит на Анну, его губы сложены в презрительную усмешку. Этот взгляд, полный высокомерия и явного превосходства, был не менее ранящим, чем физические удары, которые перенесла Анна.

— Анна! Я так рад тебя снова видеть! И ты в такой приятной позе, — Филипп начал хохотать. Толпа советников, боящаяся императора, начала гоготать вместе с ним, все, кроме её друзей.

— Это всё, конечно, смешно, — продолжил император. — Но, Зигги, — он указал на мужчину в капюшоне, — многое мне рассказал о твоей верности, генерал.

«Он знает? Он следил за мной? Но как?!»

Мужчина в капюшоне, чья фигура до этого момента оставалась в тени, медленно двинулся к центру залы, прямо к Анне. Его шаги были тихими, почти неслышными, словно он плыл над каменным полом. Приблизившись, он остановился и, под пристальными, любопытными взглядами собравшихся, решительно снял капюшон.

Анна, всё ещё щурясь от яркого света, наконец смогла рассмотреть его лицо. Неприятные черты искажались странной, неуловимой схожестью с грызуном. Его нос был маленьким и подвижным, постоянно дёргающимся, словно уловив мельчайший запах. Глазки, глубоко посаженные, блестели живым, настороженным блеском, словно у крысы, всегда готовой к бегству или нападению. Тонкие губы складывались в подобие улыбки, обнажая мелкие, острые зубы.

Во всей его внешности читалось что-то неуловимо хищное, что-то, что заставляло инстинктивно насторожиться.

Он подошёл к Анне вплотную. Не говоря ни слова, он дёрнул её за плечо, с силой толкнув. Инерция и слабость тела сделали своё дело – Анна, не удержавшись на ослабевших ногах, упала на бок, её тело вновь распласталось на холодном полу.

— Господа! Я рад перед вами предстать! — он демонстративно поклонился, поворачиваясь вокруг себя на носочке. — Ваш всемилостивый император пригласил меня из дальней страны, дабы я помог ему удостовериться в верности вашего генерала! — он говорил так громко, что у Анны заложило уши.

— У нашего великого императора появилось подозрение, и я должен был его опровергнуть или подтвердить! И я его подтверждаю! Аннастасия Вассилевски, генерал армии Парга, предатель! — он вскинул руки и задрал голову, восхищаясь самим собой.

— Чушь! Не может быть такого, Анна — верный подданный! — Эми вырвалась из рук Маркуса и упала рядом с Анной, закрывая её своим телом. — Это вы устраиваете цирк! — она смотрела на него исподлобья.

— Эми — Анна подала голос, у неё не было сил. Замок из обсидиана забрал все её жизненные силы. — Беги, не будь здесь, — она прошептала, и приступ кашля захватил её.

— О боги, госпожа, вы верно сказали: она была верным подданным, пока не решила, что она сильнее, авторитетнее и умнее нашего великого императора! — он зло взглянул на Эми и приказал связать её. — А вы, верно, сестра предательницы, тоже предательница! — он ликовал.

Солдаты, действуя быстро и слаженно, резко окружили дрожащую Эми. Одна короткая, но сильная рука выдернула её от Анны, вторую, схватив за локоть, подтолкнули вперёд. Её попытка сопротивления была тщетной – воины, облачённые в тёмную сталь, были непреклонны.

Эми, сбившаяся с ног, оказалась повержена на колени. Холодный камень обжёг её кожу сквозь тонкую ткань одежды. Прежде чем она успела осознать происходящее, тяжёлые, сковывающие движения цепи с лязгом сомкнулись вокруг её запястий, а затем и лодыжек.

Звон металла по полу гулко разнёсся по залу, заглушая всхлипывания Эми, которые теперь вырывались из её груди всё громче и жалобнее.

Её тело, скованное и неподвижное, отказывалось подчиняться. Страх, холодный и липкий, сковал её изнутри, лишая возможности здраво мыслить. Однако она подняла голову, не показывая его. Её взгляд, гордый и непоколебимый, смотрел прямо на Зигги.

Император, всё ещё восседающий на троне, даже не повернул головы. Он слушал своего наёмного человека и жаждал продолжения представления.

Лукас, чьё лицо выражало сложную гамму чувств, теперь отвернулся, будто не в силах вынести эту сцену. Лишь Маркус, стоявший чуть поодаль, бросил на неё быстрый, полный скорби взгляд. Они знали: всё может разрешиться, но их слова – пустой звук, они никто в этом сражении. Их сила ничтожна перед силой лжи.

— И как вы объясните свои слова, господин? — один из советников подал голос.

— Ах, конечно, продолжу, — Зигги повернулся спиной к Василевски и начал снова говорить. — Моё задание было простым: я должен был быть тенью Анны и следить за её действиями. Спустя время слежки я понял: она сговаривается с нашими врагами, с этими Раху, что посмели оскорбить нашего императора своими грязными языками! — Зигги производил очень сильное впечатление на советников, те кивали и соглашались с его словами.

Но он всё не замолкал:

— В одну из ночей я проследил за Анной и был свидетелем их сговора с Симоном Раху и его супругой! Они готовили план против нашего императора! — советники внезапно начали шептаться. — Я незамедлительно направился к моему господину и всё доложил как есть!

Филипп, не двигаясь, восседал на троне. Его взгляд, спокойный и оценивающий, скользил по присутствующим, пока он кивал каждому слову мужчины в капюшоне. Прохвост, как его внутренне окрестила Анна, вещал с убедительностью искусного лжеца, плетя паутину из полуправд и откровенной лжи.

Он говорил о «сговоре», о «предательстве», о «скрытых мотивах», умело выдергивая обрывки известных фактов и перекраивая их под свою выгодную историю. Анна знала, что сговор был, но детали, истинные цели и истинные виновники – всё это оставалось погребённым под слоем интриг и манипуляций.

Этой показательной игрой, этим фарсом, Филипп добивался лишь одного: настроить весь совет против неё.

Каждое слово прохвоста, подкреплённое кивками императора, словно вбивало новый гвоздь в гроб репутации Анны. Советники, ещё недавно проявлявшие к ней нейтралитет или даже осторожную симпатию, теперь отводили взгляды, их лица выражали осуждение. Шепот недовольства заполнил зал, становясь всё громче и настойчивее.

Анна чувствовала, как холодный страх охватывает её. Она была одна, окружённая врагами, и впутывать больше она никого не хотела.

«Отвечу за свои дела одна».

Зигги, с ядовитой улыбкой, продолжал свой разгромный манифест. Каждый его акт, каждое слово, сказанное им, было выверено, несло в себе вес неопровержимых доказательств. Он говорил о предательстве Анны, его голос звенел от фальшивого негодования, когда он вываливал на всеобщее обозрение целый ворох фактов.

— Каждое её дыхание, каждый её шаг, — шипел он, — были под моим неусыпным контролем. Я был тенью, что следует за ней по пятам, второй кожей, что ощущает каждое биение её сердца. Я видел всё. Я знаю всё.

И он действительно знал. Каждый день он неустанно собирал информацию, кропотливо складывая паутину улик и данных. Он фиксировал её встречи, записывал её разговоры, анализировал её решения.

Его мозг, острый и неумолимый, работал как идеальный механизм, перерабатывая потоки информации, ища слабое звено, момент, когда можно было бы нанести решающий удар. И сейчас, в этом зале, под сводами замка, он наконец-то наносил этот удар.

Он методично, деталь за деталью, разбирал каждое действие Анны, переворачивая его с ног на голову, выставляя в наихудшем свете. Его слова, подкреплённые неоспоримыми, как казалось, доказательствами, били по ней, словно кнут.

Анна, сидящая на коленях, видела, как глаза советников всё чаще обращаются к ней с осуждением, как сжимаются кулаки верных ей людей. Зигги, играя свою партию, медленно, но верно, топил её в этом море собранных им улик.

— Достаточно, Зигги, ты хорошо постарался, — Филипп остановил своего наёмника, подняв руку. — Я достаточно услышал, да и увидел тоже. — он прищурился. — Не вижу мешка, Анна.

«Он не говорил про свой приказ, он выдал всё так, будто я просто предатель!»

Она осознала: они выдают всё так, будто сами не причём.

Филипп продолжал:

— Что ж, дорогие присутствующие, верно, вы уже многое услышали, да и ваше мнение мне безразлично. — он сплюнул прямо в тронном зале на белую плитку. — Долго размусоливать не будем, тут и так всё ясно. Анна сговорилась против нашей империи с семьей Раху, чтобы свергнуть меня с престола, и вчера ночью мой помощник нашёл её именно в их дворце!

Зигги одобрительно кивал. По толпе советников пронесся шепот, набирающий силу, подобно надвигающейся буре. Голоса, обычно приглушенные опаской или подобострастием, теперь звучали с оттенком либо восхищения, либо сдерживаемого ужаса.

Одни, склонив головы, возбужденно перешептывались, их глаза горели от возбуждения. В их словах слышалось восхищение смелостью, граничащей с безумием; они верили каждому слову императора и крыса — Зигги.

Другие же, напротив, проявляли явное несогласие. Их брови были сдвинуты, губы сжаты в тонкую линию. В их шепоте слышалось опасение, предостережение, попытка остудить пыл императора. Они видели не возможности, а бездну, пропасть, в которую могло унести их империю.

Для них это было безрассудство, оскорбление здравого смысла, которые они не могли контролировать.

Между этими двумя крайностями, казалось, пролегала невидимая, но ощутимая пропасть. Воздух наполнился напряжением, атмосфера сгустилась. Разлад, тихий, но глубокий, начал разделять некогда единый совет.

Император, казалось, не замечал или игнорировал это растущее разногласие, уверенный в своей правоте, устремленный к своей цели.

— Ваше Императорское Величество, и как же намерены поступить с Анной? — советник, находившийся в стане несогласных, подал голос.

Филипп потер руки и направился прямо к лежащей Анне.

— А я решил уже, — он присел на корточки, поворачивая ее к себе, чтобы их глаза встретились. — Как мы поступаем с предателями? — он взглянул на Эми, та молчала.

И тогда он спросил громко и четко, обведя всех присутствующих в зале взглядом:

— КАК МЫ ПОСТУПАЕМ С ПРЕДАТЕЛЯМИ?! — все советники резко отошли на шаг назад, подальше от безумного императора, и внезапно в толпе послышался голос.

— Казним — это был советник из семьи Брэви, мелкий торговец, но за свое время они достаточно накопили средства и поднялись до придворного статуса.

По толпе прошелся гул, словно раскат грома, прокатившийся по затихшему залу. Слова, произнесенные вслух, повисли в воздухе, тяжелые и зловещие:

— Казнить? Как казнить Анну? — эхо этих слов, казалось, ударило каждого в грудь, вызывая дрожь и недоумение.

Лукас и Маркус, стоявшие уже вместе, побледнели. Их прежде уверенные лица исказились ужасом, а глаза, полные немого вопроса, метались в поисках хоть какого-нибудь объяснения. Не раздумывая, они ринулись вперед, локтями расталкивая остолбеневших придворных, словно стремясь добраться до самого источника этого кошмара, предотвратить немыслимое.

Тем временем, высоко над всем этим, на балконе, почти у самой крыши, притаилась Руфи. Она, словно тень, скрывалась в глубокой тени массивной колонны, наблюдая за разворачивающейся драмой. При этих словах она тихо заплакала, слезы, неся облегчение горю, катились по щекам, но не могли заглушить клубящийся в душе страх.

Рядом с Анной, стоявшая на коленях, Эми широко раскрыла глаза. Ее взгляд, застывший и испуганный, казалось, не мог поверить услышанному. Ужас, ледяной и всепоглощающий, сковал ее.

— Ваше Величество, — голос раздался из глубин толпы, сильный и уверенный, несмотря на дрожь, пронзившую воздух, — позвольте мне высказаться.

Кавия, старейшая из советников, известная своей мудростью и непоколебимой преданностью, шагнула вперед. Ееседые волосы были собраны в строгую прическу, а глаза, несмотря на возраст, горели непокорным огнем.

— Анна невиновна! — продолжила она, и каждый слог ее звучал как удар молота. — Ее обвиняют в том, чего она не совершала. У вас есть доказательства? Есть свидетели, чьим словам можно верить? Или это лишь сплетни, рожденные завистью и интригами? Я знаю Анну много лет, и она никогда не склонилась бы к предательству. Такая казнь будет преступлением против самой справедливости!

— Глупость! — донесся резкий ответ с другой стороны. — Ее амбиции затмили разум. Она сама виновна в своем падении.

Но Кавия не отступала.

— Смертная казнь — это крайняя мера, Ваше Величество. Неужели мы, как цивилизованная империя, опустимся до такого варварства? Есть другие способы наказать, если она виновна. Отправить в ссылку, лишить титула но кровь? Нет, это недопустимо! Она же ваша сестра!

— Молчи, старуха! — Филипп вскочил со своего трона. — Она не сестра мне, она предательница! Против самой империи, против меня!

Тишина повисла снова, но теперь она была наполнена напряжением. Слова Кавии, казалось, нашли отклик в сердцах многих, но взгляд императора оставался неподвижным.

Филипп снова сел, расправив свою мантию, глубоко выдохнул. Он не стал продолжать диалог со старой советницей, не стал вступать в дальнейшие дебаты. Словно решение, принятое им, было высечено в камне, не подлежащее обсуждению.

— Господин, а что будет с Эмильдой, она сильный воин! — Лукас подал голос, пытаясь спасти хотя бы кого-то.