ПЛЕННИК ЯНТАРЯ

Метель не утихала уже неделю.

Снег завалил улицы по пояс. Ветер выл в трубе, как раненый зверь, и швырял в окна пригоршни ледяной крошки. Стёкла покрылись белой коркой, сквозь которую едва пробивался дневной свет. Паб «Горький Штопор» стоял посреди этого белого безмолвия, как осаждённая крепость.

Посетителей не было. Третий день подряд — ни души. Никто не рисковал выходить в такую погоду, даже за пивом. Борис сидел наверху, в своей комнате, — сердце опять шалило, и он почти не спускался. Мы с Риной оставались вдвоём. Весь день. Каждый день.

Я колол дрова для печи. Это было единственное занятие, которое помогало не думать. Топор опускался — полено раскалывалось надвое с глухим треском. Ещё удар. Ещё. Мышцы горели, пот стекал по спине, но это была хорошая боль. Чистая. Понятная. Не то что та, которая скручивала внутренности каждый раз, когда она проходила мимо.

Она возилась на кухне. Я слышал, как звенит посуда, как плещет вода, как скрипят половицы под её шагами. Иногда она выходила в зал — проверить, не нужно ли чего, поправить стулья, протереть стойку в десятый раз. Мы не разговаривали. Но тишина между нами стала другой. Раньше она была враждебной — натянутой струной, готовой лопнуть от любого неверного слова. Теперь она была выжидательной. Как затишье перед бурей. Как вдох перед прыжком.

Волк внутри меня не спал. Он лежал, положив голову на лапы, и смотрел. Ждал. Чего — я и сам не знал.

* * *

К вечеру ветер усилился.

Я почувствовал это по тому, как задрожали стёкла в рамах, как загудела труба, как заскрипели старые балки под крышей. Снаружи что-то билось о стены — не снег, а что-то твёрдое, ледяное. Рина вышла из кухни, вытирая руки полотенцем, и посмотрела на окна. Между бровей залегла уже знакомая морщинка.

— Надо закрыть ставни, — сказала она.

— Я закрою, — я отставил топор, выпрямился. — Сиди здесь.

— Ты не знаешь, как они крепятся, — она уже натягивала тулуп. Движения быстрые, деловитые. — Там старые крюки, их надо поддеть особым образом. Я сама.

— Айрин!

Она замерла — на секунду, с рукой, просунутой в рукав. Посмотрела на меня. Мои низкие брови, я знал, сошлись на переносице. Я не хотел, чтобы она выходила. Волк внутри поднял голову и тревожно заскулил. Глупость. Просто ставни. Но что-то было не так. Что-то в вое ветра, в темноте за окнами, в запахе — смутном, чужом, который пробивался сквозь метель.

— Я быстро, — сказала она. — Туда и обратно.

Дверь хлопнула. Морозный воздух ворвался в зал, заставив пламя в печи дрогнуть. Я остался один. И волк внутри меня уже не скулил — он рычал. Тихо. Предупреждающе. Что-то там, снаружи, было не так.

* * *

Снаружи было хуже, чем я думал.

Ветер ударил в лицо, как ледяной кулак. Снег хлестал по глазам, забивался за воротник, слепил. Рина возилась со ставнями — замёрзшие петли не поддавались, металлические крюки обжигали пальцы холодом. Она дёргала ставню, пытаясь поддеть её снизу, но та держалась мёртво.

Из темноты вышли трое.

Она не сразу их заметила — слишком громко выл ветер, слишком сильно снег бил в лицо. А когда заметила, было уже поздно. Рваный. И двое его дружков. Тех самых, что приходили с ним в паб в тот вечер. Пьяные. Злые. Они ждали. Может, не один день. Может, всё это время прятались где-то, ждали, пока метель сделает своё дело, пока мы останемся одни.

— Ну что, сука, — голос Рваного был хриплым, перебитым ветром, но я услышал его. Я уже бежал к двери. — Поговорим? На этот раз твой пёс тебя не спасёт.

Рина не закричала. Она ударила. Первого, того, что подошёл ближе, — ногой, целясь в колено. Он взвыл, отшатнулся. Она рванулась к двери, но второй перехватил её. Схватил за волосы. Дёрнул назад. И вот тогда она закричала.

Я вылетел во двор.

* * *

Дверь распахнулась так, что ударилась о стену. Я не чувствовал холода. Не чувствовал снега, бьющего в лицо. Я видел только их.

Трое. Один держит Рину за волосы, запрокинув ей голову назад. Второй, которого она ударила, поднимается с колена, матерясь. Третий — Рваный — поворачивается ко мне, и на его лице мелькает торжество. Он думал, что я не услышу. Думал, что метель скроет всё.

Ошибся.

Первого я ударил в горло — коротко, без замаха. Он захрипел и рухнул в снег. Второй даже не успел отпустить волосы Рины. Моя рука сомкнулась на его запястье, сжала, вывернула. Хруст костей. Крик. Он выпустил её и отшатнулся. Я добил его одним ударом — в висок, хлёстко, жестоко. Он упал лицом в сугроб и больше не двигался.

Остался Рваный.

Он понял, что проиграл, ещё до того, как наши взгляды встретились. Его зверь — трусливый, продажный — сжался внутри него. Но он был загнан в угол. А загнанная крыса кусается.

Нож появился из рукава. Короткий, кривой — какими разделывают мясо на кухнях. Я не ожидал — слишком сосредоточился на его лице, на его глазах, на том, чтобы добить его раньше, чем он дёрнется к Рине. А он метил не в неё. В меня. Лезвие вошло под рёбра слева — глубоко, по самую рукоять. Горячая вспышка боли прошила тело. Я почувствовал, как сталь скользнула по ребру и ушла глубже, в мягкие ткани. Кровь хлынула сразу — горячая, густая, выплёскиваясь толчками при каждом ударе сердца. Рубашка пропитались ею в считанные секунды.

Рваный оскалился, думая, что победил.

Моя ладонь сомкнулась на его горле. Пальцы сжались. Он захрипел, выронил рукоять ножа — лезвие так и осталось в ране, — вцепился обеими руками в моё запястье. Бесполезно.

— Ты тронул её, — не сказал, я зарычал. Не громко. Просто констатация факта.

Хруст. Его тело обмякло. Я разжал пальцы, и он рухнул в снег — туда же, где уже лежали двое его дружков.

Тишина. Только метель. Только вой ветра.

Я опустился на колени. Ноги не держали. Рукоять ножа всё ещё торчала из-под рёбер — я не стал её выдёргивать, знал, что тогда кровь хлынет ещё быстрее. Но и с ней рана пульсировала болью, и с каждым ударом сердца тёплая влага толчками выходила наружу. Снег подо мной стал алым. Много крови. Слишком много.

Холод уже не чувствовался. Руки онемели, лицо онемело, боль в боку притупилась — плохой знак. Я знал, что это значит. Тело отключалось, экономя тепло для жизненно важных органов. Ещё немного — и сознание уйдёт.

— Дарий!

Она бросилась ко мне. Упала рядом, прямо в снег, схватила за плечи. Её лицо было белым — белее снега вокруг. Глаза — янтарными, огромными, полными ужаса. Она увидела рукоять. Увидела кровь, пропитавшую мою одежду до нитки. И побелела ещё больше.

Её взгляд метнулся к телам. К Рваному — его голова была вывернута под неестественным углом. К двум другим, что лежали ничком в сугробах. Она видела всё. Видела, как я убил их. На её лице отразилось что-то — не ужас перед содеянным. Не отвращение. Холодное, почти чуждое ей самой понимание: я убил их. Ради неё. И она не чувствовала жалости.

— О господи... Дарий... нет, нет, нет...

Её ладони заметались — она не знала, куда прижать, как остановить кровь, за что схватиться. В итоге просто прижала руки к ране, и я зашипел от боли.

— Дурак, — выдохнула она. Голос дрожал. — Какой же ты дурак. Зачем ты полез? Я бы сама...

— Не справилась бы, — мой голос прозвучал глухо. Я попытался встать, но тело не слушалось. Перед глазами всё плыло.

Она не ответила. Просто подхватила меня под здоровую руку, потянула вверх. Удивительно сильная для такой хрупкой. Она почти тащила меня к двери, шатаясь под моим весом, но не останавливаясь.

— Вставай. Давай. Не смей умирать, слышишь? Не смей.

— Я не собираюсь, — пробормотал я. Губы едва слушались. — Мне ещё нужно...

— Молчи, береги силы.

Я не собирался. Но сил не было. Я чувствовал, как с каждой каплей крови уходит энергия, как темнеет перед глазами, как волк внутри тревожно мечется, пытаясь удержать меня в сознании. Её плечо под моей рукой было единственной точкой опоры в мире, которая стремительно теряла очертания.

Последнее, что я увидел перед тем, как дверь паба захлопнулась за нами, — три тела в снегу. И алые пятна, которые метель уже начала заметать белым.

Глава.16

ОТКРОВЕНИЕ

Она вела меня наверх.

Я шёл сам — медленно, придерживаясь за перила здоровой рукой, но сам. Регенерация уже работала: кровь остановилась, боль в боку из острой стала тупой, ноющей. Ещё час-другой — и рана закроется полностью. Я чувствовал, как тело наполняется знакомым теплом исцеления. Но Рине я об этом не сказал. Она всё ещё мысленно была там, во дворе, среди снега и крови. Её плечо под моей рукой было напряжено до предела, а пальцы, вцепившиеся в мой ремень, дрожали.

Она чувствовала себя виноватой. Я видел это по тому, как она кусала губу. По тому, как избегала смотреть мне в глаза. По тому, как слишком осторожно, почти виновато поддерживала меня, хотя я не просил. Она считала, что это из-за неё. Что если бы она не вышла закрывать эти чёртовы ставни — ничего бы не случилось. Глупая. Как будто я мог остаться внутри, когда ей угрожали.

Лестница. Ступени. Наверху она толкнула дверь плечом.

Я никогда не был здесь раньше.

Маленькая комната. Чистая. Тёплая. Здесь пахло ею — тем самым запахом, который я узнал бы из тысячи: тёплым, медовым, с лёгкой сладкой нотой. У стены — узкая кровать, застеленная простым серым пледом. У окна — широкий подоконник, превращённый в подобие дивана: плед, несколько подушек, жестяные банки с оплывшими свечами. Её убежище. Её крепость. И она впустила меня сюда.

— Садись, — она кивнула на кровать. — Тебе нужно лечь.

Я опустился на край кровати. Матрас прогнулся под моим весом. Рина метнулась к комоду, вытащила старую простыню, разорвала её на полосы — быстрыми, рваными движениями. Пальцы дрожали — от холода, от пережитого страха, от злости на себя.

— Зачем? — спросила она, и голос сорвался. Она стояла ко мне спиной, но я слышал этот голос — напряжённый, звенящий.

— Что — зачем?

— Ты ведь даже не думал. Ты просто вылетел туда. Без оружия. Без всего. Их было трое. Трое, Дарий. Ты мог погибнуть.

— Но не погиб же.

— Это не ответ! — она резко повернулась ко мне. В её глазах стояли слёзы — не пролитые, застывшие. — Ты понимаешь, что я чувствовала, когда увидела этот нож? Понимаешь?

Я смотрел на неё. На то, как дрожат её руки, сжимающие полоски ткани. На то, как часто вздымается грудь. На то, как она кусает губу, пытаясь вернуть контроль.

— Прости, — сказал я. — Я не мог иначе. Ты была там. Они — с тобой. А я... я не могу, когда ты в опасности. Просто не могу.

Она выдохнула — длинно, прерывисто. Потом опустилась на колени перед кроватью и начала обрабатывать рану. Её ладони касались моей кожи — прохладные, осторожные. Она промывала рану водой из кувшина, и вода стекала по моему боку, розовая от крови.

Я сидел неподвижно. Боль уже почти ушла — регенерация делала своё дело, края раны начали стягиваться. Но я не говорил ей об этом. Потому что её прикосновения были... другими. Нежными. Заботливыми. Она хмурилась, сосредоточенно, как ребёнок, и прядь волос выбилась из пучка и прилипла к влажной щеке. Я смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Мне не нужна была помощь. Но я хотел, чтобы она была рядом. Хотел чувствовать тепло её рук. И это желание было сильнее боли.

— Потерпи, — сказала она. — Я сейчас.

— Я терплю, — ответил я. И это была правда. Только терпел я не боль. А желание прикоснуться к ней в ответ.

Она накладывала повязку, когда её ладони замерли.

Я почувствовал это — прикосновение изменилось. Из деловитого стало осторожным. Исследующим. Она смотрела на мою грудь — туда, где край руны Ингуз выступал из-за ворота рубашки. В драке один из оборотней схватил меня за рукав, рванул — верхние пуговицы слетели, открывая шею и верхнюю часть груди. Старый шрам был виден.

— Что это? — её голос прозвучал тихо.

Я молчал. Потом взялся за оставшиеся пуговицы, расстегнул их до конца и снял рубашку. Она увидела всё. Руну Ингуз — выпуклую, уродливую, перечёркивающую сердце. Старый шрам, которому было пятнадцать лет. И рядом — свежую рану, которую она только что перевязала.

Рина протянула руку. Подушечки пальцев коснулись руны — осторожно, словно она боялась обжечься. Её прикосновение было лёгким, почти трепетным. Я почувствовал тепло её кожи на своей груди.

— Это долгая история, — сказал я.

Она подняла глаза. Янтарные. Глубокие. В свете свечей они казались почти золотыми.

— У нас вся ночь впереди, — ответила она.

И я начал рассказывать.

* * *

— Моя стая называется «Волчий Клык». Мы жили в горах. Мой отец был Альфой. Мать — его Истинной Парой. Картель пришёл, когда мне было тринадцать. Подкупили одного из наших и отравили отца «Эклипсом». Он сошёл с ума. Убил мать. А когда яд отпустил — покончил с собой.

Рина прикрыла рот ладонью. Но не отвела взгляд. Я продолжил:

— Я бежал. Старый Бета вытащил меня из горящего дома. Несколько месяцев я скитался один — зверь рвался наружу, я не мог его контролировать. Если бы я обернулся тогда — погиб бы. Мне нужен был кто-то, кто поможет.

— И ты нашёл кого-то? — тихо спросила Рина.

— Да. Старую женщину. Она жила в глухом лесу и знала то, чего не знал никто. Я попросил её запереть моего волка. Она согласилась.

Я коснулся шрама.

— Это руна Ингуз. Она вырезала её у меня на груди и вплавила в рану осколок древнего камня — «Око Бури». С тех пор мой волк заперт.

Рина смотрела на шрам. Её ладони лежали на коленях, но я видел, как они чуть подрагивают.

— И ты не можешь обратиться?

— Могу. Частично. Я носил амулет, который сдерживал силу. Когда снял его — волк проснулся. Я обратился впервые за пятнадцать лет. Но это было... неправильно. Я был зверем. Сильным. Быстрым. Но связи не было. Мы существовали раздельно — я и он. Без гармонии.

— А как... восстановить связь?

Пауза. Я смотрел ей в глаза.

— Истинная Пара, — сказал я. — Только она разрушит цепи до конца. Так мне сказали.

Её ладони дрогнули.

Я видел это. Видел, как изменилось её дыхание — стало чаще, поверхностнее. Как расширились зрачки. Как она замерла на секунду, перестав дышать вообще. Она не спросила «и кто же она?». Не сказала ничего. Просто замерла, глядя на руну на моей груди. И я понял: она думает. Сопоставляет. Что-то внутри неё уже знает ответ.

— Айрин?

— Ничего, — она отвела взгляд. — Продолжай.

Но я видел: она что-то поняла. Или почти поняла.

* * *

Она заговорила не сразу. Сначала долго молчала, глядя на пламя свечи.

— Ты спрашивал о моей матери, — начала она тихо. — Я тогда не ответила. А сейчас... сейчас я хочу, чтобы ты знал.

Она обхватила колени руками. Голос звучал глухо, но спокойно.

— Её звали Лидия. Она была волчицей. Не из стаи — сама по себе. Жила здесь, в Сосновке. Работала в библиотеке. А потом пришёл Картель. Они выслеживали волчиц. Тех, кого никто не хватится. Им нужны были подопытные — они ставили эксперименты над женщинами. Мать украли, когда она шла с работы. Прямо с улицы.

— «Инкубатор», — сказал я.

— Ты знаешь, что это?

— Да. Я видел такой однажды.

Она кивнула и продолжила:

— Мать держали там несколько месяцев. А потом выяснилось, что она беременна. Мной. Они стали наблюдать, что будет. Её освободили — люди из города, которые ещё помнили, что значит помогать друг другу. Она вернулась. Родила меня. А потом... угасала. Её организм был разрушен тем, что с ней делали.

Она замолчала. Свеча трещала на подоконнике.

— Ты поэтому родилась человеком? — спросил я.

— Да. Но что-то во мне осталось. Я слышу. Слышу ложь. Слышу опасность. И когда ты рядом — я чувствую запахи, которые не должна чувствовать. Твой запах. Запах леса. Грозы. Сосновой смолы.

Я смотрел на неё. Теперь всё сходилось.

— Когда я поцеловал тебя, — сказал я, — Почувствовал что-то. Чего не было в твоём запахе раньше. Волчий дух. Слабый. Приглушённый. Но он был.

Она подняла на меня глаза.

— Ты хочешь сказать...

— Ты не совсем человек, Айрин. В тебе есть зверь. Не такой, как у меня. Он не может выйти, не может обратиться. Но он есть. Поэтому ты чувствуешь опасность. Поэтому ты чувствуешь меня.

— Значит, я... оборотень?

— Нет. Ты — нечто гораздо более редкое. Эксперименты Картеля и любовь твоей матери создали то, чего никто не ожидал. Ты уникальна.

Она долго молчала. Потом уголки её губ дрогнули.

— Как и ты, — сказала она тихо.

— Как и я.

* * *

Разговор кончился.

Тишина вернулась в комнату — но теперь она была другой. Наполненной. Словно воздух стал гуще, тяжелее, и каждый вдох давался с усилием.

Мы сидели на кровати. Она — в нескольких дюймах от меня. Тёплая. Живая. Её запах — тёплый, густой, обволакивающий — проникал под кожу. Волосы растрепались, выбились из пучка и падали на плечи. На щеке — пятнышко сажи от свечи. Я хотел стереть его. Хотел прикоснуться. Хотел...

Волк внутри зарычал. Не агрессивно. Требовательно. Жадно. Я почувствовал, как в паху тяжелеет, и сжал кулаки. Проклятье. Она только что доверилась мне. Рассказала о матери. О своей боли. А я сидел и думал о том, как хочу прижать её к этой кровати и...

— Дай посмотрю, — сказала она, потянувшись к моей повязке. — Может, опять течёт.

Её ладонь почти коснулась моей груди.

Я вскочил.

Резко. Слишком резко. Она вздрогнула, отдёрнула руку. Я отошёл к окну и встал спиной к ней, упираясь ладонями в ледяное стекло. Холод обжёг пальцы. Это помогло — но ненадолго. Плечи напряглись. Дыхание стало тяжёлым, рваным.

— Дарий? — её голос позади. — Что случилось?

Я не оборачивался. Не мог.

— Не прикасайся ко мне, Айрин.

— Что? — она встала с кровати. Я услышал, как скрипнули половицы. — Что случилось? Ты только что защищал меня, чуть не умер, а теперь... что за грубость?!

Я слышал в её голосе обиду. Непонимание. Она действительно не понимала.

Я упёрся лбом в ледяное стекло. Холод обжёг кожу, но не остудил.

— Ты не понимаешь, — мой голос был низким, хриплым. — Я не могу. Больше не могу. Когда ты рядом — мой контроль ломается. Когда ты касаешься меня — волк рвётся наружу. Я не хочу тебя напугать. Не хочу навредить.

Я повернулся.

Медленно. Плечи всё ещё были напряжены. Грудь вздымалась — тяжёлое, частое дыхание. И когда наши взгляды встретились, я знал — она видит. Видит, как горят мои глаза. Янтарные. Волчьи. Опасные.

— Ты должна знать, — сказал я раздельно. — Если ты прикоснёшься ко мне сейчас — я уже не остановлюсь.

Пауза. Длинная. Звенящая. Она стояла в шаге от меня. Босая. С распущенными волосами. Смотрела мне в глаза. И я видел — она не боится.

— Я лучше уйду, — сказал я и шагнул к двери.

Я сделал шаг. И услышал за спиной её дыхание — частое, неровное. Она не окликнула меня. Но я чувствовал её взгляд. Он жёг спину, как пламя.

Глава.17

ПЛАМЯ

Я уже взялся за дверную ручку, когда она заговорила.

— А если я не просила тебя останавливаться?

Её голос прозвучал тихо, но в тишине комнаты он ударил меня, как пощёчина. Я замер. Спиной к ней. Пальцы сжали холодный металл ручки так, что побелели костяшки.

— Что ты сказала? — мой голос был низким, хриплым. Я не узнал его.

— Ты слышал.

Я медленно повернулся. Она стояла посреди комнаты — босая, с распущенными волосами, в простой тёмной футболке и джинсах. Свечи на подоконнике дрожали, и их свет золотил её кожу, зажигал искры в янтарных глазах. Она смотрела на меня прямо. Без страха. Без колебаний.

— Айрин. — Я смотрел на неё, и волк внутри меня рвался с цепи. — Ты не понимаешь, о чём просишь. Я не смогу остановиться. Я не смогу быть нежным. Я...

— Я не прошу тебя останавливаться. — Она сделала шаг ко мне. Ещё один. Подошла так близко, что я почувствовал тепло её тела, её запах — тёплый, густой, обволакивающий. — Я прошу тебя остаться.

Она смотрела мне в глаза. Янтарь в янтарь. И я видел: она не боится. Она знает, на что идёт. Знает — и выбирает это.

Что-то внутри меня сломалось. То, что держало меня неделями. То, что заставляло сжимать кулаки и упираться лбом в ледяное стекло, когда она была рядом, чтобы хоть как-то остудить свой пыл. Контроль рухнул.

Я схватил её.

Одной рукой — за талию, дёрнул к себе, вжал в своё тело. Другой — за затылок, запутавшись пальцами в волосах. И поцеловал. Голодно. Глубоко. Отчаянно. Так, как будто это был последний поцелуй в моей жизни.

Она ответила сразу. Без секундной задержки. Её губы приоткрылись, и я почувствовал её вкус — терпкий, тёплый, сводящий с ума. Её руки легли на мои плечи, скользнули вверх, обвили шею. Она прижималась ко мне всем телом, и я чувствовал каждую линию, каждый изгиб.

Я не мог больше ждать.

* * *

Я подхватил её.

Она была лёгкой — невесомой почти, — и я усадил её на широкий подоконник. Подушки полетели на пол. Жестяная банка со свечой опрокинулась, но пламя погасло не сразу — оно замигало, затрепетало, отбрасывая на стены дрожащие тени. Плед сбился в сторону. Я не замечал ничего. Я видел только её.

Мои руки скользнули под её футболку. Ткань натянулась, затрещала по швам — я не заботился о сохранности. Я хотел её. Хотел чувствовать её кожу под своими ладонями. Футболка полетела на пол. За ней — джинсы, которые я стянул одним резким движением. Она помогла мне — приподнялась, высвободила ноги. И вот она сидела передо мной в одном белье, и свет свечей рисовал на её теле золотые узоры.

Я замер.

Действительно замер. Просто стоял и смотрел. Её плечи — хрупкие, покатые. Грудь, прикрытая тонким кружевом, — высокая, нежная. Талия — тонкая, изгибающаяся под моими ладонями. Бёдра — округлые, гладкие. Она была красива. Не той красотой, что на обложках журналов, — другой. Живой. Настоящей. Моей.

— Ты прекрасна, — выдохнул я.

Она чуть улыбнулась — уголками губ, всё ещё дрожащих после поцелуя. Её щёки порозовели, но она не отводила взгляда. Она позволяла мне смотреть.

Я провёл ладонями по её телу. Медленно. Изучая. От плеч — к груди. Пальцы скользнули под кружево, и я услышал, как она вздохнула — прерывисто, часто. Мои губы опустились к её шее. Я целовал её там, где билась жилка, — быстро, горячо. Спустился ниже. Ключица. Грудь. Я стянул бельё, и она осталась обнажённой, и я припал губами к её соску. Она выгнулась навстречу, вцепилась пальцами в мои плечи. Её дыхание стало громким, рваным.

Волк внутри меня зарычал — низко, утробно, довольно. Ему было хорошо. Ему было правильно. Она наша.

Я наклонился, подхватил её под ягодицы и притянул к себе. Её ноги обвили мои бёдра. Она была так близко — горячая, влажная, готовая. Я чувствовал это. Чувствовал, как она дрожит. Чувствовал, как её пальцы впиваются в мою спину, оставляя следы.

— Ты моя, Айрин, — прошептал я, глядя ей в глаза. — Моя.

— Твоя, — выдохнула она.

Я вошёл в неё.

Медленно. Потому что не хотел сделать больно. Потому что хотел запомнить этот момент — её расширенные глаза, приоткрытые губы, тихий вскрик. Она была узкой, тугой, и я чувствовал, как её тело принимает меня, обхватывает, сжимает. Одно долгое, плавное движение — и я внутри полностью. До конца. До упора.

Я замер. Дал ей привыкнуть. Прислонился лбом к её лбу. Наши глаза встретились — янтарь в янтарь. Я видел в её зрачках отражение свечного пламени. Чувствовал её дыхание на своих губах. Слышал, как бьётся её сердце — быстро, часто, в унисон с моим.

— Всё хорошо? — прошептал я. Голос сорвался.

— Да, — она улыбнулась — немного растерянно, немного счастливо. — Да.

И тогда я начал двигаться.

Сначала медленно. Плавно. Она подстроилась под мой ритм, и вскоре её бёдра двигались навстречу моим. Её руки обвивали мою шею. Её губы прижимались к моему плечу, к шее, к щеке — быстрые, горячие поцелуи. Я чувствовал её всю. Её запах. Её тепло. Её дрожь.

Темп нарастал. Медленные, глубокие толчки сменялись быстрыми, резкими. Она вскрикивала — тихо, коротко — при каждом движении. Её ногти впивались в мою спину. Мои ладони сжимали её бёдра, направляя, притягивая ближе, ещё ближе. Подоконник скрипел под нами. Пламя свечей металось. Где-то за окном выла метель, но я не слышал её. Только её дыхание. Только её стоны. Только стук наших сердец.

Я чувствовал, как развязка приближается. Жар в паху скручивался в тугую спираль. Мышцы напряглись до предела. Я двигался быстрее, глубже, жёстче — и она отвечала тем же, подаваясь навстречу, выкрикивая моё имя. Дарий. Дарий. Дарий.

И в этот момент волк внутри меня взревел.

Я почувствовал, как мои клыки удлинились. Как челюсть хрустнула, выдвигаясь вперёд. Я наклонил голову и вонзил клыки в изгиб её шеи — туда, где плечо переходит в шею. Не чтобы сделать больно. Чтобы отметить. Навсегда.