ПЛЕННИК ЯНТАРЯ

Она вскрикнула. Но не от боли — от наслаждения. Её тело содрогнулось, выгнулось в моих руках, и я почувствовал, как она достигла вершины — одновременно со мной. Горячая волна прокатилась по моему телу, взорвалась в паху, и я излился в неё с глухим, утробным рыком. До последней капли. До дрожи в коленях.

Тишина.

Только дыхание. Наше дыхание — частое, рваное, постепенно выравнивающееся. Только вой метели за окном. Только треск догорающих свечей.

Я всё ещё был в ней. Она всё ещё обнимала меня. Мы сидели так — на подоконнике, среди сбитых подушек и опрокинутых свечей, — и не могли разжать объятий.

Я провёл ладонью по её волосам. Поцеловал в висок. В уголок губ. В место укуса на шее — туда, где уже проступала алая метка.

— Прости, — прошептал я. — Я не должен был... с клыками... я не контролировал...

— Тш-ш-ш, — она прижала палец к моим губам. — Всё хорошо. Всё правильно.

Я выдохнул. И впервые за долгое время внутри была тишина. Не та, что после ритуала, — ледяная, пустая. Другая. Тёплая. Живая.

* * *

Я потянулся за пледом, чтобы укрыть её — она дрожала, хотя в комнате было тепло. И замер.

Запах.

Слабый. Металлический. Кровь. Но не моя. Её.

— Айрин, — я посмотрел на неё, и внутри всё перевернулось. — Ты... ты была девственницей?

Она улыбнулась — устало, счастливо:

— Да.

Я не мог поверить. Просто стоял и смотрел на неё, пытаясь осознать. Она — девственница. Она отдала это мне. Первому. Единственному.

— Почему? Почему ты не сказала?

Она взяла плед из моих рук, закуталась в него. Глаза искрились.

— Когда? Когда ты бесил меня? Или когда ты поставил на место тех тварей?

— Я серьёзно, — опустился на колени перед подоконником, взял её руки в свои. — Почему я?

Она посмотрела на меня. Спокойно. Твёрдо.

— Потому что я боялась. Всегда. Все вокруг были оборотни — такие, как Рваный и его дружки. Я боялась отдаться кому-то из них. Боялась, что это будет плохой человек. Что он меня сломает. Как сломали мою мать.

— А я?

— Ты — другое дело, — она коснулась моей щеки. — Ты не ломал. Ты защищал. С первого дня.

— Но я оборотень.

— Да, — она улыбнулась шире. — Но ты — мой оборотень.

Я прижался лбом к её коленям. Просто дышал. Просто пытался справиться с тем, что творилось внутри. Она — моя. Полностью. Без остатка. И я — первый. Тот, кому она доверилась.

* * *

А потом пришла боль.

Резкая, острая — она пронзила грудь, и я вскрикнул, хватаясь за сердце. Шрам горел. Огнём. Лавой. Словно кто-то прижал раскалённое железо к моей коже.

— Дарий! — Рина вскочила, плед упал с её плеч. — Что?!

Я не мог ответить. Сорвал остатки повязок, которые она наложила всего час назад. Руна Ингуз на моей груди светилась. Слабо, пульсирующе — как сердцебиение. А потом кожа над ней треснула.

Из раны, медленно, словно выталкиваемый изнутри, вышел осколок «Ока Бури». Тот самый, что Северная Ведунья вплавила в мою плоть пятнадцать лет назад. Он выпал на пол — маленький, тёмный, похожий на остывший уголёк. Свет руны погас.

И всё изменилось.

Сначала — тишина. А потом — голос. Не слова. Не мысли. Присутствие. Тёплое. Живое. Родное. Оно заполнило пустоту, которая была во мне пятнадцать лет. Волк. Мой волк. Он вернулся.

А потом пришла сила.

Она хлынула в меня, как горная река весной. Древняя. Мощная. Сила Альфы. Сила стаи. Сила крови Волковых. Я чувствовал, как каждая клетка тела наполняется ею. Как мышцы наливаются мощью. Как зрение обостряется — я видел каждую пылинку в воздухе, каждую трещинку на потолке. Как слух расширяется — я слышал, как бьётся сердце Рины, как скрипит снег под окнами, как далеко в лесу воет одинокий волк.

Рана на боку — та, что от ножа Рваного, — затянулась на глазах. Исчезла. Даже шрама не осталось. Только чистая кожа.

— Дарий... — прошептала Рина, глядя на меня расширенными глазами. — Что случилось?

— Он вернулся, — мой голос прозвучал глухо, потрясённо. Я сам не верил в то, что говорил. — Мой волк. Он здесь. Он со мной.

Я закрыл глаза. И внутри, в темноте, увидел его. Огромный чёрный зверь с янтарными глазами. Он смотрел на меня — и я смотрел на него. И больше не было стены между нами. Не было цепей. Не было одиночества.

— Ты долго ждал, — казалось, сказал он. Или я сказал. Мы были одним целым.

Я открыл глаза. Рина стояла рядом, и её рука лежала на моём плече.

— Я чувствую, — прошептала она. — Что-то изменилось. В тебе. И во мне.

Она коснулась своей шеи — того места, куда я вонзил клыки.

— Что это? — она нащупала укус. — Здесь пульсирует. Тепло разливается.

— Метка, — я посмотрел на неё. — Я пометил тебя. Вовремя... тогда. Прости. Я не контролировал. Это инстинкт.

— Не извиняйся, — она покачала головой. — Это не больно. Я не о метке. О чувстве. Это... другое.

Она закрыла глаза. Я видел, как её лицо меняется — удивление, недоверие, восторг. Она чувствовала. Через Метку. Через связь.

— Я чувствую... , — прошептала она. — Не запах. Что-то большее. Лес. После грозы. Сосновая смола. Влажная земля. И... — она открыла глаза, и в них стояли слёзы. — Я чувствую его. Твоего волка. Он... он узнаёт меня?

— Да, — я взял её лицо в ладони, стёр большими пальцами слёзы с её щёк. — Он узнаёт тебя. Ты — его Луна. Ты — часть стаи.

Я закрыл глаза — и почувствовал её. Не запах. Не тепло. Что-то глубже. Её спокойствие. Её счастье. Оно пульсировало где-то на краю моего сознания — тёплое, золотистое. Как будто внутри меня зажглась ещё одна свеча. Связь работала в обе стороны.

— Но я не волчица, — прошептала она.

— Это неважно, — я поцеловал её в лоб. — Для него ты — своя. Ты — моя Пара. Он признал тебя.

Она улыбнулась сквозь слёзы. И вдруг рассмеялась — тихо, счастливо.

— Что? — спросил я.

— Ничего. Просто я думала, что никогда... никогда не буду частью чего-то. А теперь...

— Теперь ты — часть меня, — сказал я. — И я — часть тебя.

* * *

Позже, когда мы лежали на кровати — укрытые одним пледом, обессиленные, но счастливые, — я спросил:

— Почему ты отдала это мне, Айрин? Почему не... кому-то ещё?

Она повернулась ко мне. Её голова лежала на моём плече, волосы щекотали мою грудь.

— Потому что ты — моя пара, Дарий. Я это знала. Почти с первой встречи.

Я замер. Слова, которые я боялся произнести. Которые вертел на языке каждую секунду с первой встречи.

— Ты знала?

— Я не сразу поняла, что это такое, но почувствовала, — она говорила тихо, спокойно. — А когда ты поцеловал меня в первый раз — что-то встало на место. То, как ты смотришь на меня. То, как ты вдыхаешь воздух, когда я прохожу мимо. То, как ты дерёшься за меня, даже когда я прошу не лезть. Я не хотела признавать. Я боялась. Но сегодня, когда ты закрыл меня собой...

Она помолчала.

— Я поняла. Это связь. И я больше не хочу ей сопротивляться.

Я смотрел на неё. На то, как свет утреннего солнца — метель наконец утихла — заливает её лицо. На то, как она улыбается — спокойно, уверенно. Она всё знала. И сделала выбор сама.

— Я люблю тебя, Айрин, — сказал я. Слова прозвучали просто. Но это была правда.

— Я знаю, — прошептала она. — Я тоже тебя люблю.

* * *

Метель утихла.

Солнце заливало комнату. Белый свет отражался от снега за окном, и в нём танцевали пылинки. Свечи на подоконнике давно догорели — только восковые лужицы остались в жестяных банках. Плед сбился в ногах кровати. На полу валялись подушки, опрокинутые свечи, её одежда.

Мы лежали, обнявшись. Её голова покоилась на моей груди — там, где больше не было шрама. Только чистая кожа. Только ровное сердцебиение. Моя ладонь лежала на её спине, и я чувствовал, как она дышит — медленно, спокойно.

— Что теперь? — спросила она.

— Теперь всё будет иначе, — я поцеловал её в макушку. — Я не уйду. Никогда.

— Я знаю.

Внутри меня волк довольно урчал. Не требовал. Не рвался. Просто был. Целый. Свободный. Дома.

И Рина — моя Луна — чувствовала это через Метку. Она улыбнулась, не поднимая головы. Её пальцы скользнули по моей груди — туда, где раньше была руна, а теперь — ничего. Только я.

За окном вставало солнце. Метель ушла, оставив после себя белое безмолвие. Но в этой комнате, в этой постели, в наших объятиях было тепло. И это тепло не мог растопить никакой мороз.

Глава.18

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

Три дня.

Три дня, которые перевернули мою жизнь больше, чем пятнадцать лет скитаний. Три дня, когда я просыпался рядом с ней, засыпал рядом с ней и не мог поверить, что это реальность.

Каждое утро начиналось с её запаха. Тёплого, медового, обволакивающего — он проникал в меня, даже когда я ещё не открыл глаза. Я лежал и слушал, как она дышит — медленно, спокойно, — и волк внутри довольно урчал. Он был счастлив. Я был счастлив. Впервые за пятнадцать лет я просыпался не от кошмара — а от тепла. Не от крика в собственной голове — а от тихого дыхания девушки, которая спала, прижавшись щекой к моей груди.

В то первое утро я лежал неподвижно, боясь разбудить её. Солнце только начинало золотить край окна. Её волосы разметались по подушке, ресницы чуть подрагивали во сне, а губы были приоткрыты — как будто она вот-вот что-то скажет. Я смотрел на неё и думал: вот оно. То, ради чего я выжил. То, ради чего прошёл через ритуал, через пятнадцать лет заточения, через холод и яд. Ради этого мгновения.

Мы не расставались ни на одну ночь. Когда паб закрывался, и Борис поднимался наверх, мы оставались вдвоём. И каждая ночь заканчивалась одинаково: я ловил её взгляд через весь зал, она краснела, отводила глаза, но улыбалась — так, как улыбалась только мне. А потом мы поднимались в её комнату, и мир сужался до нас двоих.

Я помнил каждую деталь. Как она выгибается навстречу моим губам. Как её пальцы скользят по моей спине, оставляя дорожки тепла. Как она шепчет моё имя — тихо, прерывисто, с дрожью в голосе. Как её глаза горят янтарём в темноте, и в них — я. Только я.

Но даже днём, когда вокруг были люди, страсть никуда не уходила. Она тлела под кожей, как угли под слоем пепла. И иногда прорывалась.

На второй день я работал в подсобке — перебирал старые стулья, которые Борис просил починить. Дверь скрипнула. Я не обернулся — я чувствовал её запах. Мёд и полевые цветы. Ближе. Ещё ближе.

— Ты что-то хотела? — спросил я, не оборачиваясь.

— Просто проверить, как ты тут, — её голос прозвучал тихо, и я услышал, как щёлкнул замок.

Я повернулся. Она стояла у двери — в своей простой тёмной футболке, с раскрасневшимися щеками. Глаза горели. Она заперла дверь.

— Айрин...

— Я не могу, — выдохнула она, шагая ко мне. — Я не могу целый день делать вид, что ничего не происходит. Что я не хочу тебя.

Она врезалась в меня — всем телом, обхватила шею руками. Я подхватил её, прижал к стене. Губы встретились — горячо, жадно. Мои руки скользнули под её футболку. Кожа была горячей. Она застонала мне в губы, когда я коснулся её груди. Я чувствовал, как она дрожит. Чувствовал, как её пальцы впиваются в мои плечи. Чувствовал, как она прижимается бёдрами ко мне — ближе, ещё ближе.

— Тише, — прошептал я, отрываясь от её губ и прижимая палец к ним. — В зале посетители, нас услышат.

— Плевать.

Она расстегнула мой ремень. Её пальцы скользнули вниз. Я зарычал — низко, утробно, — и прижался лбом к её лбу. Она улыбалась — дерзко, победно. Знала, что делает со мной.

Мы не раздевались. Просто приспустили одежду ровно настолько, чтобы... Она обхватила меня ногами, и я вошёл в неё — быстро, глубоко, заглушая её стон поцелуем. Это было отчаянно. Это было украдкой. Это было невыносимо горячо. Мы двигались в тишине, прерываемой только её прерывистым дыханием, и когда она достигла вершины, то прикусила моё плечо, чтобы не закричать.

Потом, поправляя одежду дрожащими руками, она сказала:

— Я вообще-то зашла проверить, как ты тут. А получилось...

— Получилось лучше, чем проверка, — я улыбнулся уголком губ.

Она прижалась ко мне, всё ещё красная, и выскользнула за дверь. Я остался в подсобке — переводил дух, пытаясь вспомнить, какой стул я там чинил, и не улыбаться как идиот.

Волк внутри мурлыкал. Он был счастлив.

Борис замечал. Я видел, как он хмурится, глядя то на неё, то на меня. Видел, как качает головой, когда Рина слишком долго задерживается рядом со мной, делая вид, что протирает соседний стол. Но он молчал. Может быть, потому что видел: его дочь счастлива. Может быть, потому что понимал: я не причиню ей вреда.

Три дня абсолютного, невозможного, ослепительного счастья.

А на четвёртый день всё рухнуло.

* * *

Вечер начинался как обычно. Посетителей было немного — метель утихла, но город ещё откапывался из-под снега. Я разгружал бочки в подвале. Рина накрывала столы. Каждые несколько минут я ловил её взгляд, и она улыбалась мне — коротко, тайком.

— Ника обещала зайти, — сказала она, взглянув на часы. — У неё смена заканчивается в девять. Сказала, зайдёт, кофе выпьем.

— Хорошо, — кивнул я. — Повидаетесь.

Время шло. Девять. Полдесятого. Десять. Ника не появлялась. Я видел, как Рина всё чаще поглядывает на дверь, как хмурится, как покусывает губу — привычка, которая появлялась у неё, когда она волновалась. Внутри меня тоже что-то сжималось. Сначала слабо, незаметно. Потом сильнее. Волк внутри поднял голову, и я почувствовал его тревогу — ещё смутную, но уже растущую.

— Может, задержалась на смене? — предположил я.

— Она бы позвонила.

Рина набрала номер. Долгие гудки. Никто не ответил. Она попробовала ещё раз — тот же результат.

Я почувствовал, как внутри всё холодело. Волк насторожился. Предчувствие — то самое, тёмное, липкое, — поползло по спине.

— Я схожу в кофейню, — сказала Рина, хватая куртку.

— Я с тобой.

Она не спорила. И это было плохим знаком. Рина никогда не спорила, когда ей было по-настоящему страшно.

* * *

«Северная Звезда» была закрыта.

Это было неправильно. Круглосуточное заведение, работающее на лесопилку, не закрывалось никогда — ни в метель, ни в праздники, ни в выходные. А сейчас над входом не горела вывеска, и окна были тёмными. Снег у порога был примят — множеством ног. Следы вели к дороге, где виднелись отпечатки шин. Тяжёлые машины. Не меньше двух.

Рина толкнула дверь. Заперто. Она достала ключ — у неё был свой, Ника дала на случай, если нужно будет зайти в её отсутствие. Щёлкнул замок. Мы вошли.

Внутри пахло Картелем.

Я узнал этот запах сразу — химический, металлический, с примесью мускуса. Он въелся в воздух, в стены, в разбитую посуду на полу. Кофейня выглядела так, будто здесь прошёл ураган. Перевёрнутые стулья. Опрокинутый кофейный аппарат. Стеклянная витрина с выпечкой разбита вдребезги. И ещё — тонкие полосы от подошв на кафеле. Маленький размер. Её размер. Она пыталась убежать — её схватили и протащили по полу. Сапоги оставили на белом кафеле длинные чёрные полосы. На светлом полу у стойки — несколько капель крови. Её запах — слабый, но отчётливый. Запах волчицы. Запах страха.

Рина застыла посреди зала. Её лицо побелело. Руки дрожали.

— Ника... — прошептала она.

Я обошёл помещение, втягивая воздух. Трое. Может, четверо. Все — оборотни. Все — из Картеля. Я чуял их след, их похоть, их злобу. Нику забрали. Схватили прямо здесь, на рабочем месте, и уволокли в ночь.

— Они забрали её, — сказал я. Голос прозвучал глухо.

Рина повернулась ко мне. В её глазах стояли слёзы — не горя, а ярости. Чистой, обжигающей.

— Зачем?! — её голос сорвался. — Зачем она им? Она просто работала! Она ничего им не сделала! Они забрали её... как мать... как всех...

— Мы найдём её, — сказал я, подходя ближе и беря её за плечи. — Слышишь? Найдём. Я обещаю.

Она уткнулась лбом в мою грудь. Плечи вздрагивали. Но она не плакала. Она сжимала кулаки и дышала — часто, рвано, как перед боем. Я знал: она будет драться за Нику.

* * *

В паб мы вернулись за полночь. Рина молчала всю дорогу, глядя прямо перед собой остановившимся взглядом. Я не лез с разговорами — слова сейчас были бесполезны. Я просто держал её за руку.

Когда мы вошли, у стойки нас уже ждали.

Гектор стоял, прислонившись спиной к стене. Он был бледен как полотно. Всегда сдержанный, собранный, сейчас он выглядел так, будто постарел на десять лет за один вечер. Глаза покрасневшие. Руки дрожат. Он смотрел на нас — и в его взгляде была та же боль, что у Рины: отчаяние, смешанное с ледяной решимостью.

— Мою сестру похитили, — сказал он, и голос его был чужим. — Кристину. Ей семнадцать.

Рина ахнула. Я сжал челюсти.

— Когда?

— Сегодня. Я был в городе, уходил по делам. Вернулся домой — дверь выбита, Кристины нет. Соседи видели три чёрные машины, — он перевёл дыхание. — Это Картель.

— Нику тоже, — сказал я. — Сегодня. Из кофейни.

Гектор выругался сквозь зубы. Ударил кулаком в стену — так, что посыпалась штукатурка.

— Это не совпадение, — сказал он. — Я слышал слухи. Картель готовит аукцион. Они собирают волчиц для продажи.

— Продажи? — голос Рины дрогнул. — Как вещь? Как скот?!

— Да, — Гектор смотрел на неё, и в его глазах была та же боль, что в её. — Картель регулярно проводит закрытые аукционы. Продают волчиц богатым клиентам, слабеющим родам оборотней, которые хотят «освежить кровь». Это их бизнес. Элитный товар. Ника и Кристина — их цель. Молодые, красивые, чистые. За них дадут хорошую цену.

Я слушал его — и перед глазами вставал тот самый подвал. Клетки. Женщины с пустыми глазами, подключённые к капельницам. Таблички с номерами и датами. И девушка с голубыми глазами — та, что угасла у меня на руках, шепча имя Сайлуса. Я не смог спасти её тогда. Но Нику и Кристину — смогу. Должен.

Волк внутри зарычал — низко, глухо. Он тоже помнил.

Рина молчала. Но я видел, как побелели её костяшки — она вцепилась в край стойки так, что ещё чуть-чуть, и дерево треснет.

— Рассказывай всё, что знаешь, — сказал я Гектору.

Он кивнул.

Глава.19

ПЕРЕД БУРЕЙ

На утро мы собрались в доме Гектора.

Он жил на окраине Сосновки — скромный двухэтажный дом, старый, но ухоженный. Когда-то здесь жила вся его семья: отец-Альфа, мать-Луна, младшая сестра Кристина. Теперь остался только он. На каминной полке стояла фотография — четверо улыбающихся людей на фоне заснеженного леса. Я отвёл взгляд. Слишком хорошо знал, каково это — смотреть на снимки мёртвых.

Когда мы вошли, в гостиной уже собрались люди. Точнее, оборотни. Человек восемь — мужчины разного возраста. Старый Тимофей — седой, сгорбленный, но с острыми, как у ястреба, глазами. Он опирался на клюку, но я чувствовал: в бою этот старик ещё покажет себя. Несколько молодых волков — плечистых, с напряжёнными лицами. Одного звали Лют, и ему было не больше двадцати – двадцати двух — светловолосый, с глазами-льдинками и сжатыми до побеления кулаками. Другого — Вадим, постарше, с длинным шрамом через щёку, молчаливый, но смотревший на Гектора с преданностью, за которую не нужно слов. Пара воинов постарше — тех, кто ещё помнил отца Гектора, кто отказался склониться перед марионеточным Альфой, поставленным Картелем. Их звали Рогдай и Север — крепкие, закалённые, с сединой на висках и старыми шрамами на руках.

— Это все, кто остался, — негромко сказал Гектор. — «Морозные Клинки». Вернее, то, что от них уцелело.

Я обвёл их взглядом. Не армия. Горстка. Но в их глазах горела решимость. Та самая, что когда-то вела меня через леса к Северной Ведунье, через пятнадцать лет заточения, через холод и яд. Они не сдались. Они ждали. И теперь у них появилась надежда.

— Это Дарий Волков, — представил меня Гектор. — Альфа «Волчьего Клыка». И его Пара, Рина Ясенева.

Старый Тимофей шагнул вперёд. Смерил меня взглядом — долгим, оценивающим. Он смотрел не на лицо — он смотрел вглубь. Я чувствовал, как его старый волк принюхивается к моему. Испытывает. И через несколько секунд он, кажется, остался доволен. Потом кивнул.

— Я помню «Волчий Клык», — сказал он. Голос был скрипучим, как старое дерево. — Хорошая стая. Сильная. Ратмир Волков был великим Альфой. Если ты хотя бы наполовину такой, как он, — мы справимся.

— Я сделаю всё, — ответил я.

Гектор расстелил на столе карту города и окрестностей.

— Картель проводит аукционы регулярно, — начал он. — Раз в несколько месяцев. Они собирают «товар» — молодых волчиц, желательно без стаи, без защиты. Тех, кого не будут искать. Или тех, за кого некому заступиться. Потом выставляют на продажу. Покупатели — богатые люди, слабеющие роды оборотней, иногда даже иностранцы. За одну волчицу дают целое состояние.

— И никто их не останавливает? — спросила Рина. Её голос звенел от гнева.

— А кому останавливать? — Гектор горько усмехнулся. — Совет Стай разрознен. Альфы грызутся за территории, за выживание. Люди не лезут в дела оборотней. Картель действует безнаказанно уже много лет.

— Где будет аукцион? — спросил я.

— Этого я пока не знаю. Но знаю, у кого можно спросить. У меня есть контакты среди людей, которые работают на Картель, но ненавидят его. Они могут дать информацию. Я уже отправил запрос.

— Когда?

— Думаю, завтра-послезавтра они выйдут на связь. Аукцион обычно проводят через три-четыре дня после сбора «товара». У нас есть время — но немного.

Тимофей покачал головой:

— Штурмовать аукцион с наскока — самоубийство. Там будет серьёзная охрана. Лучшие бойцы Картеля. Возможно, сам Сайлус.

При упоминании этого имени волк внутри меня оскалился. Я вспомнил его лицо — шрам через щёку, бесцветные глаза, голос, полный холода. Вспомнил, как он стоял в дверях моей разгромленной квартиры и говорил: «Ты даже не представляешь, Волков, как долго я тебя ждал». Вспомнил нож, вошедший под рёбра, и «Эклипс», разъедавший вены. Я ничего не забыл. И если он будет там — я встречу его. На этот раз я не дам ему уйти.

— Нам нужен план, — сказал я, заставляя голос звучать ровно. — Не просто ворваться и умереть. Мы должны узнать точное место и время. Оценить охрану. Распределить роли. И ударить так, чтобы они не успели опомниться.

— Верно, — кивнул Гектор. — Сегодня отдыхаем. Завтра я жду вестей от информатора. А пока — готовим оружие.

Когда собрание закончилось, и волки разошлись по дому — кто тренироваться во дворе, кто проверять оружие, — Рина отозвала меня в сторону.

— Я иду с вами, — сказала она.

Я ожидал этого. И всё же внутри всё сжалось.

— Айрин...

— Даже не начинай, — она скрестила руки на груди. Её глаза сверкнули янтарём. — Это моя подруга. Моя семья. Я не останусь в стороне.

— Ты не оборотень, — сказал я тихо. — Ты не можешь драться с ними на равных. Если с тобой что-то случится...

— Со мной уже случалось, — она шагнула ближе. — Я выжила. Я справлюсь.

Я молчал. Смотрел на неё — на её упрямый подбородок, на сжатые кулаки, на упрямство в глазах. Она была готова. Я знал это. Но я только что обрёл её. Только что. Три дня — и целая жизнь. Если я потеряю её сейчас...

— Айрин, — я взял её за плечи. Мягко. Осторожно. — Послушай меня. Ты — самое дорогое, что у меня есть. Ты — моя Пара. Моя Луна. Если с тобой что-то случится, я не переживу этого. Понимаешь?

— А если с тобой что-то случится? — её голос дрогнул. — Ты думаешь, я переживу?

— Со мной ничего не случится, — я коснулся её щеки. — У меня есть волк. Я — Альфа. Я пройду через любую охрану и вернусь к тебе. Но я смогу это сделать, только если буду знать, что ты в безопасности.

Она хотела возразить. Я видел это по её глазам. Но я продолжил:

— Ты — не обуза. Ты — мой якорь. Ты — то, ради чего я буду драться и возвращаться. Но там, на аукционе, ты будешь отвлекать меня. Я буду защищать тебя, а не сражаться. Пойми.

Она молчала. Долго. Кусала губу. Потом выдохнула — длинно, прерывисто.

— Ты обещаешь, что вернёшься?

— Обещаю.

— И Нику спасёшь?

— Спасу. Обеих.

Она смотрела на меня. И я видел, как упрямство в её взгляде сменяется страхом. Не за себя. За меня.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я останусь в пабе. Но если ты не вернёшься — я пойду за тобой. И никакие уговоры меня не остановят.

— Я вернусь, — сказал я. — Обещаю.

Я обнял её. Прижал к себе. Вдохнул её запах — медовый, тёплый, единственный. Запах дома. Запах, ради которого я вернусь. Волк внутри тихо заскулил. Он не хотел оставлять её. Но он понимал: это необходимо.

Остаток дня прошёл в подготовке.

Я провел Айрин в паб, а сам вернулся в дом Гектора.

Он принёс карты, разложил на столе. Мы обсуждали маршруты, оценивали возможные места проведения аукциона. Старый Тимофей вспоминал, где Картель проводил свои мероприятия раньше: заброшенные заводы, частные поместья за городом, старые бункеры времён войны. Каждый вариант мы разбирали по косточкам: подъездные пути, возможная охрана, пути отхода. Это была привычная работа — так я готовил каждый контракт в «Корпусе С». Только ставки теперь были выше.