ПЛЕННИК ЯНТАРЯ

Я занёс дрова в кухню. Она стояла у стола, нарезала хлеб. Движения быстрые, точные — она привыкла к этой работе. Но когда я вошёл, её ритм сбился. Совсем чуть-чуть. Я заметил это, потому что замечал всё, что касалось её.

Нож соскользнул.

Тихий вскрик. Капля крови упала на деревянную доску.

И запах железа ударил мне в ноздри.

Всё остальное отступило на второй план. Я пересёк кухню быстрее, чем осознал это движение. Просто в одно мгновение я был у двери — и в следующее уже стоял рядом с ней, сжимая её запястье.

Она ахнула. Не от боли — от неожиданности. Кухарка, возившаяся у плиты, обернулась и уставилась на нас, не понимая, что происходит. Я не обращал на неё внимания. Всё моё внимание было сосредоточено на Рине. На её руке, которую я держал. На запахе крови, смешанном с её запахом — сладким, цветочным, пьянящим. На том, как часто бьётся жилка у неё на запястье.

Я не мог отпустить. Пальцы не слушались. Я просто стоял и смотрел на её руку в моей ладони — и это было невыносимо. У меня темнело в глазах. Волк внутри рычал — не агрессивно. Жадно. Этот запах сводил меня с ума. Я чувствовал, как возбуждение скручивает внутренности, как тело реагирует на неё — остро, неконтролируемо. Это было мучительно. Это было невыносимо. Быть так близко. Не иметь права коснуться.

— Отпусти, — сказала она. Голос дрожал, но она старалась говорить твёрдо.

Я отпустил. Резко. Почти отбросил её руку. Отступил на шаг. Грудь вздымалась. В паху — тяжёлый, ноющий жар. Я сжал кулаки. Белые костяшки.

— Не подходи ко мне так близко, Айрин, — мой голос был низким, хриплым, с рычанием в глубине. Я едва узнал его. — Твой запах... я не могу... я опасен. Когда ты рядом, я перестаю себя контролировать. Я не хочу тебя напугать.

Она смотрела на меня. И в её глазах — золотистых, цвета солнечного камня — было смятение. Она не понимала до конца, что сейчас произошло. Но она видела: я не зол. Я напуган. Меня трясёт. И от этого ей становилось ещё страшнее — не за себя. За меня.

— Ты меня не пугаешь, Дарий, — сказала она.

И в её голосе — тихом, но твёрдом — было что-то, чего я не слышал раньше. Нежность? Нет. Скорее — допущение. Она допускала, что я не такой, как те, кто сломал её мать. Она допускала, что я могу быть другим.

Она ушла. Тихо. Не хлопая дверью. Кухарка потянулась за ней, бросив на меня быстрый, испуганный взгляд. А я остался на кухне один. Упёрся ладонями в стол и стоял так, опустив голову, пытаясь вернуть контроль. Дыхание рваное. Сердце колотится. В паху — боль. Волк внутри воет. Хочет её. Прямо сейчас. И я не знаю, сколько ещё продержусь.

Шрам на груди горел. Или мне это только казалось.

Я стоял, упираясь ладонями в стол, и вдруг понял: я боюсь не того, что сорвусь. Я боюсь того, что она не захочет меня остановить.

Глава.13

ОГОНЬ И ЛЁД

День 4. Прошлое

Я нашёл их случайно.

В подсобке, куда сваливали всякий хлам, на нижней полке старого стеллажа лежали книги. Не бульварные романы, не потрёпанные журналы — настоящие учебники. Химия. Биология. Фармакология. Я вытащил одну, открыл. На полях — пометки, сделанные аккуратным, убористым почерком. Формулы, подчёркнутые цветным маркером. На форзаце — имя: «Айрин Ясенева».

Я закрыл книгу и пошёл к Борису.

Он сидел наверху, в своей комнате, в старом кресле у окна. Дышал тяжело, но глаза были ясными. Когда я показал ему учебник, он долго смотрел на него, потом вздохнул.

— Рина, — сказал он. — Два года училась на биофаке в областном центре. Хотела стать фармацевтом. Говорила: «Пап, я буду лекарства делать. Настоящие» — он помолчал. — А потом мать умерла. И я слёг. И она бросила всё. Вернулась сюда. Третий год уже. Паб тянет. Меня тянет.

Он посмотрел на меня и добавил тише:

— Она не любит вспоминать.

Я кивнул. Но когда вечером мы оказались вдвоём в зале — она за стойкой, я у печи, — слова сами сорвались с губ.

— Ты училась на биофаке

Она замерла. Рука с тряпкой застыла над стойкой. Золотистые глаза впились в меня — острые, настороженные.

— Кто тебе сказал?

— Отец.

Она молчала. Потом отвернулась, возобновила работу — но движения стали резче, жёстче.

— Это было давно. Теперь моя жизнь здесь.

— Ты могла бы вернуться.

— Не могла бы, — она не обернулась. — Паб умрёт без меня. Отец умрёт без меня. Не всё в жизни складывается так, как мы хотим.

Она ушла на кухню, я не пошёл за ней. Я стоял у печи и смотрел на огонь. Она похоронила свою мечту. Как я похоронил свою стаю. Она пожертвовала будущим ради семьи. Как я пожертвовал своей свободой, сковав волка цепями ритуала.

Ещё одна трещина в её броне. Ещё одна причина понять её. Ещё одна причина не отступать.

* * *

День 5. Стычка у печи

Это случилось на следующий вечер.

Я топил печь в зале. Посетители разошлись, Борис поднялся наверх. Рина проверяла замки на входной двери. Я стоял у печи, глядя на огонь, и думал о ней — как всегда.

— Заслонку проверь, — раздался её голос за спиной. — В прошлый раз дымила.

— Я проверил.

— Я сама.

Она подошла. Печь стояла в узком проходе между стеной и барной стойкой — там едва хватало места для одного. Я отступил, давая ей пройти, но она не рассчитала — и вдруг мы оказались лицом к лицу в этом тесном каменном мешке. Её спина упёрлась в стену. Не в горячую печную кладку — в противоположную стену, ту, что выходила на улицу и всегда оставалась ледяной, сколько ни топи. Я навис над ней — не специально, просто некуда было отойти.

Слишком близко.

Её дыхание коснулось моей шеи — быстрое, неровное. Её запах — тёплый, медовый, одуряющий — обрушился на меня, как лавина. От неё пахло теплом, кожей, женщиной — и у меня перехватило горло.

Волк внутри зарычал — низко, утробно. Я почувствовал, как в паху снова тяжелеет, как тело реагирует мгновенно, не спрашивая моего разрешения. Проклятье. Я упёрся ладонями в холодную стену по обе стороны от её головы — не чтобы удержать её, а чтобы удержать себя. Но это вышло только хуже. Теперь я был в клетке. Вместе с ней.

— Отойди, — сказала она. Голос тихий, но не испуганный.

— Не могу.

Это вырвалось раньше, чем я успел подумать. Не угроза. Правда. Я не мог отойти. Физически не мог. Моё тело не слушалось — оно хотело оставаться здесь, рядом с ней, в этом тесном проходе, где её запах сводил меня с ума.

Она подняла голову. Посмотрела на меня снизу вверх. И в её глазах — золотистых, цвета тёмного мёда — я не увидел страха. Что-то другое. Что-то, чего она сама не понимала. Её дыхание сбилось так же, как моё. Её губы приоткрылись. Она чувствовала то же самое. Не понимала. Сопротивлялась. Но чувствовала.

Время замерло.

Я смотрел на неё. Она — на меня. И воздух между нами звенел, как натянутая до предела струна. Ещё секунда — и я бы не сдержался. Ещё секунда — и я бы прижал её к этой стене, впился губами в её рот, забыв обо всём.

Она выскользнула.

Ловко, гибко — нырнула под моей рукой и сделала шаг в сторону. К двери. Уже уходя, на секунду замерла, и я увидел, как дрожат её пальцы на дверной ручке.

Дверь закрылась. Я остался один. Опустил голову и прижался лбом к холодной стене — уличной, которая всегда была ледяной из-за мороза снаружи. Ледяной камень обжёг кожу, отрезвил. Сердце колотилось так, что отдавало в виски. В паху — тяжёлая, ноющая боль. Я хотел её так, что казалось сердце стучит в висках. Так, как никогда в жизни никого не хотел. И это желание было страшнее любой ярости — потому что я не знал, что с ним делать.

Волк внутри выл. Он не понимал, почему мы отпустили её. Почему мы не взяли то, что наше. И я не знал, что ему ответить. Потому что сам не знал ответа.

* * *

День 6. Разговор на кухне

Шестой день. Вечер. Посетителей не было — метель разогнала всех по домам. Рина мыла посуду на кухне. Я вошёл — просто чтобы быть рядом. Она стояла спиной ко мне, но я знал, что она услышала мои шаги. Её плечи чуть напряглись.

— Ты всё ещё здесь, — сказала она. Не спросила. Констатировала.

— Да.

Я прислонился плечом к дверному косяку. Смотрел на неё, не отрываясь. На то, как двигаются её руки в мыльной воде. На изгиб шеи. На прядь волос, выбившуюся из пучка и прилипшую к влажной коже.

— Почему? — она повернулась. Смотрела на меня испытующе. Долго. — Ты странный, Дарий. Ты появляешься из ниоткуда. Ты смотришь на меня так, что у меня внутри всё переворачивается. Кто ты такой?

Слова повисли в воздухе. Я молчал. Потому что не мог сказать правду. Не мог сказать: «Я Альфа, я потерял стаю, я заковал волка ритуалом, и ты — моя Истинная Пара». Это было бы слишком.

— Тот, кто не причинит тебе вреда, Айрин, — сказал я наконец. — Даже если ты в это не веришь.

Она хмыкнула. Но не ушла. Стояла у раковины, вытирая руки полотенцем, и смотрела на меня. И воздух дрожал. И волк внутри меня рвался — не убить, не захватить, а... обнять? Защитить? Я сам не знал. Я просто смотрел на неё и понимал: эта девушка стала для меня важнее, чем месть. Важнее, чем стая. Важнее, чем всё, за чем я гнался пятнадцать лет.

— Я за тобой наблюдаю, Дарий, — сказала она. — И если ты такой же, как они...

— Я не такой.

Она смотрела ещё секунду. Потом кивнула — не мне, скорее себе. Повесила полотенце на крючок. Прошла мимо меня к двери — близко, слишком близко, её плечо едва не коснулось моей груди. И я заметил: её руки не были сжаты в карманах, как обычно. Они свободно покачивались вдоль тела. Открытые. Уязвимые. У самой двери она остановилась.

— Спокойной ночи, Дарий, — сказала она, не оборачиваясь. Впервые она назвала меня по имени — не «Волков», не «ты», а «Дарий». Тихо. Тепло. Почти интимно.

— Спокойной ночи, Айрин.

Она ушла. Шаги по лестнице. Хлопнула дверь наверху. Я остался в кухне один. Опустил взгляд на свои руки — они дрожали. Сжал край стола так, что побелели костяшки. Каждый мускул в теле был напряжён до предела. В паху — всё та же ноющая, сводящая с ума тяжесть.

Эта девушка сводит меня с ума. И я не знаю, что с этим делать. Я хочу её — и боюсь этого желания. Боюсь, что однажды не сдержусь. Что напугаю её. Что потеряю то хрупкое доверие, которое только начало зарождаться.

Но она сказала: «Спокойной ночи, Дарий». Впервые. Не буркнула. Не отмахнулась. Назвала по имени.

Волк внутри меня тихо, довольно урчал.

Глава.14

ПРИТЯЖЕНИЕ

День 7. Знакомство с Гектором

Он вошёл днём, когда в пабе было почти пусто.

Я сразу понял, что он не из обычных посетителей. Высокий, светловолосый, с усталыми глазами, которые, однако, смотрели остро и цепко. Двигался как воин — скупо, точно, ничего лишнего. Каждое движение было выверено, каждый шаг — рассчитан. Так ходят те, кто привык, что за спиной может оказаться враг. Садиться предпочёл за дальний стол, спиной к стене, лицом к выходу. Я знал эту привычку. У меня она была такой же.

Он не суетился. Не оглядывался по сторонам. Просто занял позицию — и замер, сканируя пространство. Я видел, как его взгляд скользнул по окнам, по двери, по мне. Задержался на долю секунды дольше, чем на остальных. Оценил. Запомнил.

Он заказал чай у Рины — она как раз проходила мимо с подносом. Я видел, как она кивнула ему, и в её лице промелькнуло что-то похожее на тепло. Не то тепло, которым она одаривала редких друзей. Спокойное, ровное, лишённое той колючей насторожённости, что звенела в каждом её слове, обращённом ко мне.

— Гектор. Давно тебя не было.

— Дела, Рина. Как паб? Как отец?

— Держимся.

Коротко. По-свойски. Она говорила с ним иначе, чем со мной. Спокойнее. Без той невидимой стены, которую я чувствовал спиной каждый раз, когда она проходила мимо. И это задело. Не просто задело — резануло где-то глубоко, там, где я прятал свои чувства даже от самого себя.

Гектор перевёл взгляд на меня. Я стоял у стойки, подключал новую бочку к крану. Тяжёлую, дубовую — только что выкатил из подвала. Наши взгляды встретились. У него были светлые глаза — серо-голубые, как зимнее небо, — и они смотрели на меня оценивающе. Спокойно, без враждебности, но с тем самым прищуром, с каким один хищник смотрит на другого. Так смотрят не на врага — на равного.

Я чуял его. Альфа. Запах был слабым, приглушённым — он явно скрывал его, как и я когда-то, — но это была кровь вожака. Древняя. Настоящая. Не марионетка Картеля. Выживший. Один из тех, кто прошёл через ад и не сломался.

— Новый работник? — спросил он у Рины, не отрывая от меня взгляда.

— Подсобник, — бросила она, не оборачиваясь. — Макар Иваныч привёл.

Она ушла на кухню. И как только дверь за ней закрылась, Гектор поднялся из-за стола и подошёл ко мне. Неторопливо. Спокойно. Он не пытался давить — но осанка, взгляд, разворот плеч говорили сами за себя.

— Я Гектор Северов, — сказал он негромко. Голос у него был под стать внешности: ровный, сдержанный. — Ты не местный. И ты не просто работник в пабе. Я чую кровь Альфы.

Я поставил бочку. Выпрямился. Теперь мы стояли лицом к лицу — два волка, два изгнанника. Два наследника уничтоженных стай. Между нами было не больше метра, и воздух в этом метре стал плотным, как перед грозой.

— Дарий Волков. Проездом из средней полосы. Сменил работу.

— Сменил работу, — Гектор усмехнулся уголком рта. — Скажи это кому-нибудь другому. Такие, как мы, не бросают прежнюю жизнь ради бочек с пивом.

Пауза. Мы смотрели друг на друга. Это не было враждебностью. Это было узнаванием. Два воина, два Альфы, потерявшие свои стаи. Мы понимали друг друга без слов. Понимали, что такое — просыпаться каждое утро с именем мёртвых на губах. Понимали, что такое — прятаться, когда внутри ревёт зверь, требующий мести. Понимали, что такое — ждать.

— «Морозные Клинки», — сказал он наконец. — Я сын последнего Альфы. Прячусь в тенях. Марионетка Картеля назначила награду за мою голову.

— Такая же история, — ответил я, не отводя глаз. — Стая «Волчий Клык».

Гектор кивнул. Медленно. Понимающе. Его лицо осталось спокойным, но в глазах что-то изменилось. Он понял. Он знал, что такое — потерять всё. И он знал, что такие, как мы, не прощают.

— Если захочешь — поговорим, — сказал он. — Не здесь. Позже.

— Позже, — согласился я.

Он достал из кармана несколько купюр, положил на стойку — ровно за чай, ни больше ни меньше — и направился к выходу. У двери обернулся.

— Такие, как мы, должны держаться вместе, Волков. Иначе нас сожрут поодиночке.

Дверь закрылась. Я остался у стойки. Смотрел на то место, где он только что стоял. И впервые за долгое время чувствовал что-то, отдалённо похожее на надежду. Я не один. Есть ещё те, кто не склонился перед Картелем. И однажды мы будем сражаться вместе.

Я не знал, когда именно наступит этот день. Но теперь знал, что он точно наступит.

* * *

Ревность

Вечер того же дня. Посетители разошлись. Борис, как обычно, поднялся наверх — сердце шалило, и он старался ложиться рано. Я заканчивал убирать зал: переворачивал стулья на столы, подметал пол. Рина мыла стойку. Она работала молча, но я чувствовал — она хочет что-то сказать. Или нет. Может, мне просто казалось. Может, я просто хотел, чтобы она заговорила со мной.

— Ты знаешь Гектора, — сказал я.

Она не подняла головы.

— Конечно. Он из «Морозных Клинков». Его отца убили. Гектор — один из немногих оборотней в этом городе, кто не продался Картелю. Я его с детства знаю.

— Он тебе нравится.

Это был не вопрос. Я произнёс это ровно, но внутри всё сжалось. Слова вырвались раньше, чем я успел их остановить.

Она замерла. Рука с тряпкой остановилась на полпути. Медленно подняла голову. Посмотрела на меня — и в её янтарных глазах вспыхнуло что-то. Не гнев. Любопытство. Она удивилась. Не ожидала, что я спрошу.

Она опустила взгляд обратно на стойку, продолжила вытирать, но теперь на её губах играла лёгкая улыбка.

— Ты ревнуешь, Волков?

Она сказала это без задней мысли. Шутя. Подкалывая. Но когда она снова подняла глаза и увидела моё лицо, улыбка пропала. Я не сводил с неё взгляда. Серьёзного. Тяжёлого. И она поняла: я не шучу.

— Нет, — ответил я.

Но слово прозвучало глухо. Неубедительно. Она слышала это так же ясно, как я сам.

— Лжёшь, — сказала она тихо.

И смотрела на меня. Не отрываясь. Её янтарные глаза прожигали насквозь. Она видела то, что я пытался скрыть. Видела, что мне не всё равно. Видела, что я ревную. Глупо. Бессмысленно. Но ревную.

Я думал об этом позже, лёжа в подсобке. Почему меня это задело? Почему я, Альфа, Чистильщик, человек, который пятнадцать лет не позволял себе ничего, кроме ярости, сейчас чувствую, как внутри всё скручивается при мысли, что она кому-то рада больше, чем мне?

Она с Гектором была спокойна. Приветлива. Улыбалась ему. Со мной — никогда. Меня она встречала колючим взглядом и острым словом. Меня она держала на расстоянии. И это задевало. Глубже, чем я готов был признать. Почему он? Почему его она принимает, хотя он тоже оборотень? Почему не меня?

Ответ был простым. Слишком простым. Она не боялась Гектора — потому что он не вызывал в ней того, что вызывал я. Она не чувствовала к нему того, что чувствовала ко мне. И именно поэтому она могла быть с ним спокойной. А со мной — нет. Со мной она горела.

Я молчал. Потому что ответа у меня не было. А она всё смотрела. И в её лице, помимо любопытства, появилось что-то ещё. Что-то, от чего моё сердце забилось чаще.

Она опустила взгляд первой. Вернулась к работе. Но теперь её движения были не такими уверенными. Я видел, как чуть дрожали её пальцы, сжимавшие тряпку. Она что-то поняла. Или начинала понимать. И это пугало её так же, как и меня.

* * *

День 8. Случайный поцелуй

Это случилось на следующий вечер.

Паб закрылся рано — метель разогнала последних посетителей, и улицы опустели. За окнами выл ветер — низко, протяжно, по-северному. Снег залепил окна так, что с улицы в зал не проникало ни лучика света. Борис поднялся наверх, пожелав нам спокойной ночи. Я заносил дрова в зал, складывал их у печи. Рина гасила лампы — одну за другой, погружая помещение в темноту. Оставался только огонь в печи, отбрасывающий на стены дрожащие багровые отсветы.

Я работал молча. Она — тоже. Но тишина между нами была не пустой. Она была натянутой, как тетива. Каждый шорох, каждый скрип половиц звучал громче обычного. Я слышал её дыхание. Она слышала моё.

Я уложил последнюю охапку, выпрямился и наклонился за поленом, чтобы подкинуть его в огонь. В этот момент Рина отступила от выключателя — и наши плечи столкнулись. Она охнула. Я повернул голову.

Наши лица оказались в дюйме друг от друга.

Я замер. Она замерла. Только что мы двигались, дышали, жили — и вдруг всё остановилось. Пламя в печи трещало, бросало золотые блики на её лицо, на скулы, на приоткрытые губы. На ресницы, которые дрогнули — один раз, едва заметно.

И её запах обрушился на меня. Медовый. Тёплый. Одуряющий. Он был везде. Он обволакивал, душил, проникал под кожу. В тысячу раз сильнее, чем обычно. В тысячу раз ближе. Я чувствовал тепло её тела. Её дыхание на своих губах. Видел, как бьётся жилка на её шее — часто, неровно, в такт моему сердцу.

Весь мир сузился до неё. До этого момента. До этого дюйма между нами.

Я не выдержал.

Одной рукой я притянул её к себе — резко, грубо, не давая опомниться. Губами впился в её рот. Голодно. Отчаянно. Так, как будто это был последний глоток воздуха в моей жизни. Я не думал. Не контролировал. Не вспоминал о ритуале, о Ведунье, о пятнадцати годах заточения. Я просто не мог больше ждать. Не мог терпеть этот запах, не имея права прикоснуться. Не мог видеть её каждый день — и делать вид, что я спокоен.

На секунду она ответила.

Её пальцы впились в мои плечи. Вцепились — не отталкивая, а притягивая. Ближе. Ещё ближе. Губы приоткрылись. Я почувствовал её вкус — кофе, и что-то сладкое, родное, невыразимо близкое. То, что я искал пятнадцать лет, сам не зная, что именно. Волк внутри меня взревел — победно, триумфально. Наконец-то. Она наша. Она отвечает.

Этот звук — торжествующий рёв зверя — был таким громким, что, казалось, его слышно за стенами паба. Но мне было плевать. Я держал её. Она была в моих руках. И всё остальное не имело значения.

А потом она упёрлась ладонями в мою грудь и толкнула.

— Нет.

Я отпустил сразу. Руки разжались. Я отступил на шаг. Дышал тяжело, рвано, как после долгого бега. Сердце колотилось в груди, отдавая в виски. Губы горели — там, где только что были её губы.

— Прости, — мой голос был хриплым, чужим. — Я не должен был.

Она смотрела на меня. Глаза горели золотом — ярче, чем обычно, словно внутри неё разгорался пожар, который она отчаянно пыталась потушить. Губы припухли от поцелуя. Дрожали. Но выражение лица было не гневным. Паника. Она испугалась не меня. Она испугалась себя. Того, что сделала. Того, что ответила.

Того, что хотела ответить ещё.

И я почувствовал кое-что ещё.

Что-то новое. Что-то другое. Оно разливалось в воздухе, как незнакомый аромат, и я не мог понять, что это. Оно исходило от неё — но не было частью того запаха, к которому я привык. Волк внутри замер, принюхиваясь. Он чувствовал то же, что и я. И не понимал. Это было связано с её кровью. Она не та, за кого себя выдаёт. Я не знал, что это значит. Но это было важно.

— Не подходи ко мне больше, — сказала она. Голос сорвался. Дрожал. Словно она сама не верила в то, что говорила. — Никогда.

Она развернулась и ушла. Быстро. Почти бегом. Каблуки простучали по лестнице. Хлопнула дверь наверху. И наступила тишина.

Я остался в пустом зале.

Пламя в печи догорало. Угли мерцали багровыми искрами. Её запах всё ещё висел в воздухе — медовый, тёплый, родной. На губах — её вкус. Волк внутри выл — тоскливо, жалобно. Мы снова были одни.

Но я знал: она ответила.

На секунду. Но ответила. И это меняло всё. Её тело не лгало. Её губы не лгали. Она хотела меня — и испугалась этого. И я почувствовал в ней что-то. Что-то, чего не понимал. Что-то, что скрывалось за её человеческой внешностью.

Она не та, за кого себя выдаёт.

Я не знал, что это значит. Но я узнаю. Рано или поздно. Потому что теперь, после этого поцелуя, отступать было некуда. Я вкусил её. И волк не успокоится, пока не получит её целиком. Пока мы не станем одним целым. Пока она не перестанет бояться.

Я опустился на корточки у печи. Подкинул ещё одно полено. Огонь вспыхнул, разгоняя темноту.

За окном выла метель. Где-то наверху, в своей комнате, она, наверное, стояла у двери, прижав пальцы к губам. И думала обо мне. Так же, как я думал о ней.

Это было только начало.

Глава.15

НОЧЬ ОПАСНОСТИ

Утро началось с её плеча, задевшего моё.

Я тащил бочку через зал — тяжёлую, дубовую, только что выкаченную из подвала, — когда она прошла мимо. Зал был пустым. Места было много — целый проход между столами. Но она прошла вплотную, и её плечо чиркнуло по моему предплечью.

Случайно? Нарочно? Я так и не понял.

— Смотри, куда идёшь, Волков, — бросила она, не оборачиваясь. Голос был привычно колючим, как замёрзшая проволока.

— Это ты на меня налетела, — ответил я, опуская бочку на пол.

— Я здесь работаю, если ты не заметил, — она остановилась у стойки, взяла тряпку, принялась протирать и без того чистую поверхность. Движения были резкими, рваными — она не работала, она выплёскивала раздражение.

— Я тоже, — сказал я ровно.

Она развернулась. Прошла мимо меня — на этот раз нарочно далеко, огибая по дуге, — и уже у двери на кухню бросила через плечо:

— Долго ты ещё будешь здесь торчать?

Я смотрел ей в спину. На прямые плечи, на упрямый затылок, на прядь волос, выбившуюся из пучка. Она ждала ответа. Или не ждала. С ней никогда нельзя было понять наверняка.

— Столько, сколько потребуется.

Она не ответила. Но дверь закрылась мягче, чем обычно. Почти беззвучно. И это было больше, чем слова.

Я остался в пустом зале. Опустил взгляд на бочку, которую так и не донёс до крана. Усталость накатывала волнами. Не физическая — другая. Та, что приходит после долгой войны, в которой нет победителей. Мы ходили кругами уже почти две недели. Она огрызалась, я держался. Она отталкивала, я оставался. И с каждым днём это выматывало всё сильнее. Но я не уйду. Я сказал это тогда, в первый вечер. И я держал слово.

Волк внутри меня тихо, устало вздохнул. Он тоже устал. Но он тоже не сдавался.

* * *